Цитата из произведения в авторской редакции:

Грусть.

Иван Сергеевич Чевыров лежал на диване и смотрел в потолок.

«Всё, – думал он, – надо завязывать; попетушился, помычал, похрюкал, погавкал, помяукал, пошипел, пожужжал, почирикал, покуковал, посверчал и хватит. Будя. Пора и честь знать. Пусть эти остолопы теперь хрюкают, визжат, квакают, выдрючиваются, чахнут со своими проблемами, а с меня хватит»

Ему почему-то вспомнился Екклесиаст, который частенько читывался им на досугах, и он процитировал его вслух нарочито и убеждённо, будто бы, убеждая самого себя: «Все вещи – в труде: не может человек пересказать всего, не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем!».

Пустой кабинет не отозвался эхом, не всплакнул расчувствовавшейся секретаршей, не всхрапнул осиротевшим худруком, не перекрестился уборщицей, он проглотил Екклесиаста как предыдущего обитателя этих пенат, и остался собой. Директорский кабинет дивногорского театра кукол за свою семидесятилетнюю историю повидал много легендарных личностей. Все эти люди были одухотворены своей работой. И каждый из них положил всю свою жизнь для того, чтобы театр был интересен ребёнку. Но времена бегут, меняются люди, меняются нравы, общество так или иначе расслаивается: прежние ценности становятся ветхими, нынешние – приоритетными, и кто тому виноват? – вряд ли кто-то ответит достойно.

Вот и Иван Сергеевич, проработав в этом театре почти тридцать лет, был слегка шокирован, когда услышал, что его за глаза зовут: Иваси. А дело было так. Он шёл с худруком к себе в кабинет и зачем-то, случайно зашёл в зрительский зал, где шла репетиция. И тут он отчётливо услышал, как какой-то актёр в спешке  сказал: шухер, Иваси плывёт. Фраза была сказана явно под сурдинку, с расчётом, что сам Иван Сергеевич не услышит её. О чём, это они, переспросил он режиссера, чем вы тут занимаетесь? Репетируем, ответил режиссёр. Это я вижу, несколько нервно отреагировал Чевыров, что вы репетируете? Петрушку и царевну-лягушку. И где там про иваси, где текст, дайте сюда, пожалуйста. Режиссер слегка покраснел, подал текст и отвернулся. Иван Сергеевич долго искал очки, вспомнил, что они остались в кабинете, тут нашёлся угодливый худрук, очки с нервной дрожью взлетели на нос, никакой иваси в тексте, конечно же, не было. Директор поднял глаза на свой коллектив и глаза его вспыхнули: как же это, что же это, братцы-кролики, ведь я же всю жизнь только и жил для вас, а вы?.. Иван Сергеевич поискал в себе воздух, чтобы хоть что-то выразить, но шок омертвил его язык. Стало как-то противно что-то говорить этим банально испорченным людям. Противно и тошнотворно. Он повернулся и, молча, пошёл к себе в кабинет. Иван Сергеевич, а как же бутафория, нашёлся худрук. Давайте как-нибудь после, промямлил он в дверном проёме. После чего, переспросили его. После всего. После чего всего? После всего всего, растаяло уже в коридоре. Режиссер покрутил у виска пальцем кому-то на сцене. Оттуда ответили: я же не думал, что он услышит...