HTM
Номер журнала «Новая Литература» за январь 2019 г.

Андрей Кайгородов

Осенний апокалипсис

Обсудить

Сборник рассказов

Опубликовано редактором: Елена Зайцева, 25.01.2007
Оглавление

24. Оправдание Сократа, Платона и Плотина
25. Осенний апокалипсис
26. Циклопик и Клопик

Осенний апокалипсис


Пожалуй, что у них было все кроме, пожалуй, что всего, и это их вполне устраивало. Но саблезубые тигры в чаще кустарника, разместившегося под кроватью, несколько затрудняли их ощущение реальности. С каждой кружкой чая вера в светлое несбыточное вымывалась из их желудка, и им ничего не оставалось, как удариться в меркантилизм сущего. Это сущее хранилось на дне огромного черного сундука, сундук был заживо погребен во внутренности бурундука, а бурундук жил то в унитазе, то в ванной, то и дело меняя свое место жительства. Они боялись бурундука и страшно недолюбливали ходить по нужде, вода вызывала у них легкое отвращение, она была немым напоминанием об этом нарочито одиозном кочевнике. Бурундук не был похож на бобра или лошадь, он был мил и застенчив, он сам боялся их, а еще больше он боялся и не предвидел его. Потому что тот таинственный он вполне мог удалить сундук из бурундука, которым он так дорожил, и самого его. Бурундук все время сбивался, запинался и путался, именно в эти мгновения ему приходила в голову мысль сменить постоянное место жительства на временное, но вот беда, он никак не мог разобраться, где то, а где другое. И он вновь сбивался, и заикался, и путался, и снова его голову посещала одна и та же мысль, сменить временное место жительства на постоянное, и вновь, все по той же накатанной, отшлифованной до состояния невозможного программе. Измотанный, совершенно лишенный сил бурундук тихонько засыпал именно в том месте, где силы покидали его.

– Ужас, ужас, – лепетали они при виде спящего бурундука, своими большими продольными головами. – Опять он разлегся посередине, между помывочным чаном и отхожим местом.

– Снова нам не отойти, не почаниться.

И они возвращались в два раза грустнее и озабоченнее прежнего в исходную точку. Там они долго стояли, размышляя о премудростях жизни.

– Не хочу обижать вас, – сказал им он, – но я вам желаю мальчика.

– А ты не желай, а сделай, – вращая языками и плюясь глазами, огрызались они на него, но не так, чтоб очень резко и не так, чтоб очень грубо. Они боялись его, как бурундук, вместе взятый с сундуком, да еще и с сущим, несущем в своих закромах.

– Двух, двух, хотим, хотим. Одного мало, хотим. Хотим двух, двух, – добавляли они.

– За какой такой надобностью, – хитрым прищуром левого окуляра вопрошал их он.

– Как это, так это, хотим же, – как бы беря в основу своих высказываний только голые факты, возмущались они. Но тут же их живенькие маленькие глазки опускались к полу, и они замолкали, украдкой посматривая на него. Они знали, что он вполне может сделать так, чтобы они не хотели, и он способен на это.

– Не надо, – быстро встревали они в его раздумья, – давай одного.

– Нехай один, какая, хрен с ним, разница. Один, три. А между тройкой и единичкой, – робко начинали они философствовать.

– Всегда нужна золотая середина.

– Для вашей золотой середины и одного лишка будет, – говорил им он.

– Не будет, не будет.

– Что ты, что ты, для нашей один и будет той серединой для нашей середины. Две золотые середины. Только вот опять эта роковая цифра.

– Ну хорошо, двух, – соглашался он.

И тут они:

– Бурундука можно убрать, он очень одиозен и непредсказуем.

– Да, да, стоит, стоит, а потом валится и засыпает, вровень как раз там, где до этого только что стоял.

– А зачем вам двух, – как бы игриво вопрошал их он.

– Ну как зачем, как зачем, – как курицы кудахтали они и начинали вращаться вокруг оси.

Им было неуютно, они чувствовали себя так, словно воздух гуляет в их животе, и завывает, и булькает, так скрипели от натуги их мозги.

– Ну ладно уж, – пожалел их он. – Вот вам Веда Хлёб, он же Ведо Ведо Вед.

– Ух ты, – сказали они, – а что это значит?

– Это значит, – сказал он холодными долгими выдохами, – что он ведает хлебками и отхлёбами.

– А разве хлебки и отхлёбы – суть одного процесса?

– Суть – это тоже процесс, кстати каждый из вас должен крепко накрепко знать, что слово “процесс” пишется непременно слитно и с двумя “с”, а слово “суть” – только с одной. Если вы умудритесь поставить еще одну, то эти будет совсем другой коллор.

– Фу, фу, фу, – сказали они, и их рты обнажились в натянутой конфузно застенчивой улыбке. Прыщи на их зубах отдаленно напоминали отвратительные кариесные отверстия.

– А хлёб очень похоже на хлеб, – вращали они языками, каждая в свою сторону. При этом язык, направленный влево, выдавал согласные, а язык, вращающийся в противоположную сторону, то есть вправо, воспроизводил только гласные звуки.

– Вы поливали розу, – спросил их он, уколов свой левый зрачок об облетевший колючий куст.

– У нас закончилась минеральная вода, – пропели они, и их горькие слезы неутешимой печали падали в пустоту.

– Разве можно хлебать хлеб, – перестав грустить, спросили они. – А все сводится к тому, что он ведает неведомым, то есть, как хлебать и отхлебывать хлеб.

– Ну и что, – возразил он. – Ведохлёб – рецептуальный мастер древних манускриптов, оставленных на окаменевшем коровьем дерьме отшельниками, познавшими суть сутей. Это были великие мастера своего дела. В их венах текла лучезарная кровь. А наши вены – это же сплошной мусоропровод, закинули туда, и мчится там – брям, брям.

– А у него, – спросили они, – что у него? Что, что, что?

– У него электролит.

– Не хотим, – взбунтовались они, – хотим с лучезарной.

– Убрать? – спросил их он.

– Нет, нет, ни в коем разе, ни в коем, – сказали они, затем решили, а уж после подумали. – Мы еще не все выяснили, что касается его второй профессии, и еще, мы бы хотели услышать его голос.

– У него нет голоса, – сказал им он.

– Почему? – возмутились они.

– Потому что он технологически непредусмотрен для людей подобной профессии.

– Чушь какая-то, – возразили они.

– А вы не чушь, – сказал им он и удалился курить, предоставив им самостоятельно изучать Ведо Ведо Веда.

– Хорошо, – сказали они, когда он вернулся, – а что такое Ведо Ведо Вед.

– Он ведает ведением Вед, – сказал им он.

– Он такой специалист, – удивленно восторженно зарычали их рты. – А ведает ли он самыми основными специальностями?

– Это какими же? – спросил их он.

– Ясно какими, – заулыбались они, и их стручковатые носы закрутились в спирали. – Введением и выведением Вед.

– Это вам не Введо Выведо Вед, а Ведо Ведо Вед, а также Хлёбо Вед.

– Он будет нас отхлебывать, в то время когда будет проведывать, или что же он, электролитовый чурбан, будет с нами делать.

– Да ничего, он просто будет вами ведать и все, – сказал им он.

– Не хотим, – проколотили они в медный таз.

– Убрать, – просморкались они без сострадания.

– Хорошо, – сказал им он, и тут Ведо Ведо Вед треснул на самом что ни на есть пузе и принялся изливаться. Электролит так и хлестал из него через окаянную трещину в пузе пока не вытек весь. От Хлёбо Веда осталось лишь два электролитических пятна неправильной окружности.

– Мы устали от этого горе-специалиста, – сказали они, – и хотим танцевать, выпивая вино.

– Выпивайте, – сказал им он, – я тоже слегка устал, танцуйте, а я пойду отдохну малость.

Виляясь и вихляясь; страшный зуд в области седалищного хряща заставил их почесаться, тем самым внеся дисгармонию в разухабистые позиции неизвестно где подсмотренного представления.

– К диву, – решили они и принялись гнуть коромысловую ось спины в противоположную пузу сторону.

Их блеклость нарушила ржавая стрела безысходности, она застряла между двух параллельных циферок хренометра. Уставший дятел, раздолбивший кукушкино дупло за рекордно короткий срок и теперь восседающий на троне хренометра, протрубил им о преднамеренном окончании бодрствования. Затем он выдолбил еще пару магических формул, возвещавших о том, что пришла пора, и все законопослушные граждане должны забыться в теплых грезных снах.

– Неужели пора? – с досадой спросили они.

Дятел грозно посмотрел на них именно так. Взгляд его напоминал хитрый и напряженный прищур грифа, смотрящего на разложившийся труп тюленя.

Они не стали спорить, испугавшись этого злобного клюва, с помощью которого дятел мог достучаться до любых извилин. Они лишь, не оставляя никакой надежды, произнесли:

– Уже пора, – и, немного подумав, добавили, – а где же сказочка? И, поскольку мы чесались, давай диво. Диво, диво, – словно “Шайбу, шайбу” завопили их шершавые языки.

Он наблюдал за ними из угла и с жадностью небольшими глотками смаковал спирт, закусывая его сухариками льда, специально доставленными ему из недр ледовитого панциря.

– Угомонитесь, – сказал им он, – будет вам, и цыц.

Он плюнул в два электролитовых пятна неправильной формы, и из них враз вспучился пучеглазый выдумщик всякой чуши – сказочник.

– Это кто, – испугано спросили они, вывертывая все глаза на изнанку. – До чего рожа ужасающая.

– Диво, – сказал им он.

– Их он, – впервые назвали они его по имени, – это не диво, а кошмар. Им он, – во второй раз прозвучало его имя из их скошенных чудовищным дивом ртов, – ты обещал сказку. Так нам не уснуть, и прогони дятла, он возбуждает в нас чувство асимметричности.

Им он сказал, что именно так должны выглядеть сказочники.

Дятел, испугавшись этих слов и вида настоящего творческого гения, проглотив свой клюв, самореализовался до утренней зорьки. Он не любил сказок и поэтому был призрачен, как дремавший в холодильнике хобот слона, забытый впопыхах кем-то величавым и долгим.

– Он и расскажет вам быльную быль, – сказал им он, – а вы занимайтесь поудобнее позами и принимайтесь слушать.

“Сказка о девочке и пиявках, рассказанная неким странным, выглядящем именно так, как и должен выглядеть истый сказитель и сочинитель сказочного”.

Выбулькивая из себя пузыри, в которые был облачен смысл данного произведения, таким образом и способом рассказчик принялся ведать о неведомом.

1. Содержание первого пузыря давало четкие представления о возрастных уровнях девочки, ее прыщевидной полости лба. В оболочке пузыря высвечивались непостоянность и излишняя скомканность однообразия глаз. Фара – так звали девочку, в честь покойных дедушек, служивших в разных местах. Густой настой из спичечных головок делал Фару флегматичнее обыкновенного и впечатлительнее иного. С каждым глотком в ней пробуждались любовь и жалость к пиявкам, живущим в болотистой заводи близ остановки рейсового автобуса со встроенными во фронтальную часть циферками.

2. В замкнутом пространстве второго пузыря скрывалась тайна единобрачия и обреченное голодание пиявочной народности, алкающей человеческой крови. В полнолуние каждая пиявка из своей кольчатой полости изрыгала стоны отчаяния и гнетущего “пессимизма”, от чего в границах территориальной автономии болотистой заводи близ остановки рейсового автобуса со встроенными во фронтальную часть циферками появлялось недопознанное свечение бирюзового цвета. В эти минуты изнеможения и вселенской скорби небо пряталось в черных дырах, опасаясь ипохондриального восприятия действительности, что служило поводом для начала менструального цикла у девочки с добрым именем Фара. Как только первые признаки начавшегося недуга давали о себе знать посредством бурного фонтанирования, в тот же момент девочка бежала мимо остановки к болотистой заводи и принималась кормить обездоленных и истосковавшихся по свежей, молодой кровушке пиявок.

3. Третий маленький пузырь был продолжением двух обширных начальных и возвещал о радости и благоденствии.

Насытившиеся пиявки мирно засыпали. Перепуганное небо покидало временное убежище черных дыр, а девочка, умиротворенная, с переполняющим душу чувством выполненного долга, возвращалась домой и на третьем глотке настоя из спичечных головок забывалась сладким отзвуком горного эха.

Два пузыря принялись странствовать в пределах пустоты, постоянно сталкиваясь друг с другом. Третий пузырь лопнул, самоликвидировавшись, та же участь постигла и сказочника, он деформировался в их сны.

Они как жирафы спали стоя, чавкая и разбрасывая свои вязкие слюни на все существующие стороны адекватно существующей действительности, созданной “им”.

Им снились реальные истории из жизни поросят.

Свинью подвесили за ноги вниз головой, и в то время, когда ей разрезали живот, она вдруг открыла в себе телепатические способности, прямо свинья-экстрасенс. В ней вдруг появилась способность видеть сквозь стены. И главное то, что толщина стены или иного предметного указателя не была обусловлена какой-то таинственной причиной в несколько карат. И по причине отсутствия четких геометрических пропорций преграждающего путь взгляду человека либо свиньи или другого иного животного препятствия, свинья могла ренгенировать и прожигать насквозь своим поросячим взглядом любую толщу. А так как она висела вниз головой, то они ясно видели, что взгляд ее был прикован, пригвожден к земле. Но, принимая к сведению закон всемирно падающего Ньютона, можно сделать вывод о том, что на той стороне земельных угодий тоже кто-то незнакомый выращивает морковь и табак, разводит кроликов и ест индюков. Итак, пользуясь своим экстраординарным открытием, свинья, подвешенная за ноги, с каждой секундой все больше заполняющимися кровью глазами смотрела в точно такие же глаза подобного себе существа, подвешенного за ноги, и, пользуясь идентичным даром смотрящего на свинью. Это был хряк. Их взгляды встретились, и это была любовь с первого и единственного раза, перед тем, как отдать душу. Больше они никогда не встречались. Хряк угодил в исламский ад, так как ему довелось родиться и быть зарезанным на территории, исповедующей ислам. А свинья угодила в христианский рай, так как животные греха не имут.

– А я в это не верю, – сказала черная свинья откуда-то из Мозамбика или еще дальше старой свинье с большим шрамом в паху и отгрызенными крысами ушами, поведавшей о сем космозоологическом.

– А я верю в платоническую любовь у свиней, – сказала молодая грудастая свинка. – Ах, как это романтично.

Спящие “они” при этом причмокнули своими обвислыми нижними губенками и потеряли по слезинке, каждая из своего левого глаза. От звука ударяющихся об пол капель и от запаха лопнувшего пузыря их правые глаза широко открылись, бегло произвели обследование местности, но, удовлетворенные происходящим, затворились мерным скрипом.

– Еще как романтично, – сказал на ломаном поросячьем высунувший голову и совершенно покоренный рассказом пожелтевшей свиньи свиной цепень. Он жил в переполненном газами организме жирного старого борова, искоса поглядывавшего на молодую поросячью попку, лукаво виляющую сизым хвостиком.

– И я! – прохрипел он, обходя с заду грудастую свинку, и очередная порция газа вырвалась со скрипом и скрежетом из его затхлого сопла.

– Я бы могла полюбить тебя, – улыбнулась борову молодая говорящая свиная задница, но я не умею переживать, но течение моих вод приводит к неопознанному, непостижимо оттопыренному.

– Я смогу выделиться, – азбукой Морзе простучал копытами хряк, когда-то в детстве занимавшийся в цирке.

Рассказ свиного цепня, живущего в теле ученого хряка.

В связи с неблагополучной природной средой обитания и тлетворным влиянием газов на продольный мозг и весь организм цепня, фантазия в его лентах отсутствовала напрочь. Этот долговязый паразит пересказал рассказ старой свиной глотки на свой глистовый лад. Будто жили и умирали не свиньи, а свиные цепни от проникновения в их полости странных веществ, претящих их проживанию в данном регионе. И когда пораженный нежданным недугом умирающий цепень выползал, то он вдруг увидел другого умирающего цепня, влюбился в него и помер, а тот, завернувшись в мячик, сдулся. Все это ленточный повествовал с таким энтузиазмом и вдохновением, так живо представляя себе всю последовательность схемы происходящего, что от сладострастного созерцания, как великий актер, закрыл глаза, при этом трясясь и жестикулируя.

А в это время хряк уже оседлал молодку и высвечивал ее генитальные лабиринты, кряхтя и выхрюкивая репризы сыгранных ролей на цирковых подмостках. И хотя свиньи не похожи на собак, в “их” сне пятачковые любили друг друга по-собачьи, слившись задницами и переплетясь в экстазе голым бисером хвостов.

Закончив свою триумфальную речь, свиной цепной лентопротяжный раскрыл глаза и волоски по всему его телу взъерошившись оттопырились на всю протяженность скрючившихся от ужаса членов. В это светлое мгновение свиного экстаза окончание длинного повествования цепня в открывшихся глазах рассказчика отражались голубые, полные неподкупной тоски, любви и сострадания глаза свиной цепочки.

Ужас, неподвластный вселенским законам, не имеющий кристаллической решетки молекул, своим ледяным дыханием, словно штормовым ветром, пронес беспомощную ленточку по всему съежившемуся в экстазе телу хряка и, оставив трупную субстанцию, превращенную в обыкновенный ботиночный шнурок, в глотке борова, вместе с душой покинул безжизненное тело цепня.

Отягощенный отсутствием дыхания хряк распух от безысходной загазованности и закупорки выходного отверстия отправившейся на поиски любимого цепочкой и лопнул как воздушный шарик, до смерти напугав и запачкав молодую грудастую свинку.

Контуженый дятел дико долго и громко возвещал о пришествии первых утренних лучей на ароматные плантации каучуковых початков. Дупло, принадлежавшее когда-то кукушке, не замедлило прийти в полную негодность. Неистовство дятла стало принимать размеры локального, переходящего в глобальный катастрофического беспредела.

– Убрать дятла! – завопили проснувшиеся и перепуганные до смерти они. – Убрать дятла! – орали они что есть мочи.

Ситуация становилась неуправляемой и все больше несла в себе характер эпидемии.

– Хорошо, – сказал им он, – не орите, я подумаю.

На этот момент, передолбав все предметы своим неистовым конусообразным клювом, дятел в порыве бешеной страсти принялся долбить спящего бурундука.

Неясный музыкальный темп, воспроизведенный распахнутой дверью потревожил населяющих пределы пустоты, ограниченной стенами. На пороге появилась обнаженная тень самурая с характерно вспоротым животом, в правой руке его блестела увесистая бейсбольная бита. Весь ствол ее был покрыт лентой рельефа наподобие колонны Трояна, воздвигнутой в 867 году от основания Рима.

Все действо заняло 1/2 секунды. Великий самурай в один присест снес башку неугомонному дятлу и, провалившись в дыру во времени, вновь исчез

– Ах, как удачно, – зазвенели бубенцами зубов они и даже слегка пожалели бурундука, всего забрызганного сумасшедшей кровью дятла.

– Его надо помыть, надо помыть, а то он тоже станет сумасшедшим.

Бурундук, не разбирая ни дороги, ни голосов, лежал и сглатывал со струганных половиц ванной вишневые пятна, отсмаркивая носом непроходящие сквозь гортань косточки, которые со звуком разрывающихся пуль впечатывались в стену и плавно стекали вверх к потолку.

– Не зря у нас чесалась… – многозначительно взвизгнули они.

– Диво дивное, какой, однако, он. Его срочно нужно помыть, а не то…

Не успев договорить, они бросили его в ванну.

– Вы забыли налить воду, – сказал им он.

– Мы боимся за его сундук, – сказали они.

– Это не так, – сказал им он, разделяя их взглядом.

– Пожалуйста, – взмолились они, – мы неразделимы, как прямая кишка и выходное отверстие, именуемое “анусом”.

– Я подумаю, – сказал им он, – но не просите от меня большего, это все.

Им он удалился, предоставляя сиамским близнецам самостоятельно придумывать и воспроизводить великую историю их жизни.

 

P.S.: Когда Их он вновь оказался в пределах суверенной территории слипшихся, как волосы от жвачки, близнецов, довольно мрачная картина предстала его опечаленному взору.

В ванной вместо барсука лежал его колючий скальп, о который они вытирали грязные, покрытые язвами и синяками ноги. Их распухшие и исцарапанные лица на расстоянии вытянутой руки скалились гнилью разлетающихся на все стороны света крошкой зубов.

Они были лысы и беспамятны. В сундуке хранилась связанная кишками бурундука тень великого самурая и повсюду летали пузыри обреченности.

Увидев его, из их левых глаз хлынули кровавые слезы раскаяния, в их правых глазах светились ненависть и отчаяние хищника. И тогда их он разделил на две параллельные прямые на бескрайних плантациях Евклидовой геометрии, бессрочно уничтожив их пустоши, и место обитания, и всех обитателей оного, и принял форму зерна.



г. Москва
Осень, 1999 г.

Оглавление

24. Оправдание Сократа, Платона и Плотина
25. Осенний апокалипсис
26. Циклопик и Клопик

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

07.08: Лачин. Как различать эпос, романы и повести (заметка)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за январь 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2019 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!