HTM
Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2017 г.

Евгений Синичкин

Галевин

Обсудить

Роман в тринадцати любовных признаниях

 

Купить в журнале за январь 2017 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за январь 2017 года

 

На чтение потребуется 6 часов | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

18+

 

 

to KG

 

 

 

По чьему бы образу и подобию

мы ни были созданы,

нас уже пять миллиардов,

и другого будущего,

кроме очерченного искусством,

у человека нет.

Иосиф Бродский. Нобелевская лекция

 

Vita brevis, ars longa.

Гиппократ

 

Is this the real life? Is this just fantasy?

Queen. Bohemian Rhapsody

 

 

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 28.01.2017
Оглавление

9. Записки Галевина: «Лёгкий, как птичка, я порхаю...»
10. Записки Галевина: «Человек – вольная птица, пока...»
11. Записки Галевина: «Я превратился в настоящую развалину...»

Записки Галевина: «Человек – вольная птица, пока...»


 

 

 

Человек – вольная птица, пока мертвец не свяжет его с землёй. Меня с землёй связывали двенадцать мертвецов, столь дорогих моему сердцу, что я не представлял, как можно оставить их. Я странствовал по выжженному краю каких-то сказочных дорог, по которым, опираясь на ромбические колёса, обтянутые человеческой кожей, прыгали автомобили, источавшие головокружительный запах бензина и мяты. Я забредал в магазины, кинотеатры, клубы, выглядевшие полумёртвыми руинами полузабытых городов, которые были безмолвны, как картины, как голос памятных годов; так безмолвны, что находившиеся в них люди казались призраками рыб, бесшумными, бестелесными, скользящими сквозь стены, как через толщи воды в аквариуме, и изредка открывающими рот – то ли в попытке вспомнить, как приятно было дышать при жизни, то ли в попытке рассказать о том, что приходится им переносить теперь. Я оказывался всюду, где бы ни пожелал очутиться, но всякий раз, словно по строгому расписанию, словно по настойчивому призыву будильника, чья грубая резкость вырывает из тёплой мягкости дрёмы, возвращался к моим мертвецам. Они ждали меня и, когда я, падая от усталости, появлялся, вставали из могил, окружали меня, лежавшего на траве, и шептали ласковые слова, просили прощения, признавались в любви и верности, говорили так много всего, что я не успевал разобрать и закрывал глаза, а полные благости ангелы, рея тихо между стволами сосен и секвой, по которым бегали мышки-полёвки и колибри, крыльями навевали мне сны.

В сновидениях, больше похожих на реальность, чем сама реальность, я улетал в прошлое, во времена, когда мой мир был совсем другим, невинным и спокойным, во времена, когда я не знал ни холодного вкуса людских страданий, леденящего кости, ни пьянящего жара крови, струящейся из груди жертвы, ни терпко-лавандового благоухания безграничной власти. Мне снилось, что я сплю и вижу свои прошлые сны, кошмары, изводившие меня годами; я наблюдал себя со стороны, бегущего от полчищ теней, которые тянут ко мне длинные и крепкие, как саргассовые водоросли, лапы, и гибнущего в этих удушающих объятиях; наблюдал себя со стороны, рыщущего по дому в тысячу этажей и бледнеющего от холодных прикосновений лазурноликого отчаяния; наблюдал себя со стороны у непроходимой стены и летящим в пропасть, у которой нет дна; наблюдал и смеялся, будто то был не я, а какой-то чужак.

Проснувшись от яркого солнца, слепившего меня через опущенные веки, я оглядывался по сторонам и чувствовал гордость. Вспоминал, как подростком, нежась на песочном пляже подражания, лелеял мечту сделать последний шаг и войти в воды того светло-голубого океана, который зовётся искусством; океана, в водах которого нельзя не оставить частичку себя и из вод которого невозможно выйти сухим. Войти, чувствуя кожей нежные поглаживания красоты, от которой захватывает дух, и раствориться на миг в безмятежной тревожности подлинного творчества. Но я сделал лучше, сделал больше. Я ринулся не в тухнущие воды, где до меня побывали тысячи людей и после побывают миллионы, – я сотворил из пустоты, как бог, собственное чудо, которое никому не удастся повторить. На пожелтевших листах жизни, смачивая перо в алых чернилах боли, я писал книгу, сочившуюся поэзией смерти. Я гулял вдоль двенадцати аккуратных, ухоженных могил, образующих два неравных катета прямоугольного треугольника, и перечитывал самый захватывающий и лиричный, самый искренний и страстный роман в человеческой истории. Я нежился под тенью млечной черёмухи и акаций, блистающих золотом, отдыхая в паузах между главами и вдыхая неутихающий аромат свежей земли. Мечта моего отрочества исполнилась, пусть и не в том виде, в каком я себе представлял её тогда, но с меня было довольно и этого.

Я любовался бесстрашием паутины, с верхушек секвой опадающей на розы, которые спустя четыре года после моей смерти завянут и по собственной воле, завыв, как раненый волк в безлунную ночь, превратятся в колченогие кипарисы; упорством сорняков, каждый день выраставших заново, словно все силы леса, вся плодовитость местной почвы уходили на них, и убеждавших меня, хлопая, как в ладоши, лепестками, что все старания мои напрасны и нет смысла раз за разом вырывать их земли, бросая в зелёно-малиновые языки пламени разведённого невдалеке костра; невозмутимостью воздуха в мутном сиянии утра, в котором мне, как на экране телевизора, виделись улыбающиеся лица моих жертв, посылающих мне воздушные поцелуи. Я упивался скромной жизнью в моём чудесном цветнике, не замечая ни густой заросли волос, появившейся у меня на голове, ни обветшалости моего наряда, ни того, что мои ногти, которыми я копался в земле, стали чёрными, как потухшие угольки, ни инопланетных захватчиков, внезапно прилетевших на Землю, внезапно разбомбивших Нью-Йорк и внезапно улетевших прочь, несмотря на то, что Брюс Уиллис, к которому за помощью обратились все мировые лидеры, нецензурно выругался на семнадцати языках, захлопнул дверь и сорок дней кричал, крутясь, как игривый щенок, по паркету и посасывая большой палец: «Я на пенсии, йо-хо-хо, ублюдки, на пенсии!», – я упивался, не замечая ничего, и был счастлив, как ребёнок, пропускающий школу из-за лёгкой простуды. Мои глаза слезились от великолепия, которое представало перед ними: я видел чёрную телефонную трубку с оторванной нижней частью, цеплявшуюся за тонкую ветку дерева и, казалось, парившую на потоке предрассветных лучей, бегущих с горизонта; толпы безликих всадников в тюрбанах и саблю, прорезающую пылающий небосвод; ангела с белым цветком в полусогнутой руке, смотрящего на столп света, рвущий тёмно-сизые тучи и падающий на землю; сине-серебряного коня, выпрыгивающего из пушки посреди пустыни; гигантского носорога на длинных-предлинных и невыносимо тонких ногах, на котором полулежала обнажённая девушка с жёлтыми волосами, – и так много всего фантастического, что от переизбытка впечатлений оно забывалось, едва лишь сменялось чем-то новым.

 

В последних числах декабря, когда лето превратилось в вечность, пурпурная трава покрылась розовыми крапинками и уснула под ворохом жёлто-красной листвы, а гигантский осьминог, которого позже назовут Петей, выпрыгнул из Москвы-реки и повис на шпиле Останкинской телебашни, отчего та согнулась в три погибели и стала напоминать вбитый в землю полумесяц, у меня появилось желание сходить в оперу. Спустя несколько месяцев, умирая за закрытой дверью своего кабинета, я снова подумаю о том, что за сила потащила меня тогда в театр, улыбнусь бескровными губами, промолвив чуть слышно: «Верно, прав был Барбос», – и навсегда закрою глаза.

В «Новой Опере» давали вагнеровскую «Тристана и Изольду». Очередь людей в зимних шапках, меховых шарфах и летних майках, дожидаясь открытия дверей, тянулась ко входу по плиточным дорожкам «Сада Эрмитаж», огибала светло-карамельное здание по адресу Петровка, 38, забегала во все бары и рестораны, какие попадались на пути, и заканчивалась в третьем поясе седьмого круга ада. Войдя внутрь театра, где было темно от сотен светивших ламп, я поймал себя на мысли, что забыл, когда в последний раз слушал музыку. Я гулял по лестничным виражам, переходя с этажа на этаж, и наталкивался на призраков пришедших людей и прошлого, не зная, как отличить одних от других. Перед входом в партер повизгивал поросёнок, пухленький и розовый, прямо как один из тех слоников, которые, взмахивая ушами, порхали за окном. Справа от него безголовый скрипач играл «Муки любви», а по зелёным обоям на заднем фоне стекали капли смолы, а бородатый мужичок в ядовито-жёлтых брюках, чёрной рубашке и синей шляпе, пританцовывая одними ногами, посвистывал на трубочке, а седовласый старик в нагуталиненных штанах, по-молодёжному болтавшихся на бёдрах, проскакал рядом, держа на вытянутых руках отмытого козла, а длинноносый официант во всём чёрном нёс напиток бесполому человеку в жёлто-оранжевом костюме, возле которого сел на шпагат красномордый дедок в кепке цвета киновари, и никто не удивлялся, потому что всё было привычно и как всегда.

Бархатисто-жёсткое драматическое сопрано Ольги Терентьевой разносилось по залу, освещаемому тёплым сиянием её сочно-рыжих волос. Она была в парике, но это не имело значения, потому что ничто не имело значения с первой музыкальной фразы на корабле Тристана, вёзшего Изольду к королю Марку, и до последнего, цветочно-протяжного стона: «Lust», произнесённого на развалинах замка в Бретани. Весь мир, всё пространство и время, все обиды и радости рода людского, какие были и какие будут, сжались до размеров маленького театрального зала, и всё умолкло в восхищении. Лишь девичьи голоса за спиной, как дрель, нарушали покой. Я повернул голову назад и увидел пару хохочущих школьниц, разглядывавших картинки на экранах мобильных телефонов. В ту же секунду я решил для себя, что они должны умереть, что я убью их после спектакля, на улице, отведя в какой-нибудь тихий проулок, и это будет моим величайшим подарком человечеству, подарком, который искупит все прегрешения, если таковые у меня есть. И я слушал дальше этот потусторонний голос Ольги Терентьевой, переходящий с пианиссимо на фортиссимо и обратно, и вновь вверх, не затихающий голос, бессмертный голос, губящий планеты и порождающий чёрные дыры в глубинах космоса; я слушал и видел не сцену, а гибель луны, больной от зависти к совершенству. Когда, плача возле безжизненного тела Тристана, Изольда пела о желании растаять, исчезнуть и всё забыть, растворившись в нарастании волн, в этой песне стихий, в беспредельном дыхании миров, я думал о Нелли, когда-то давно державшей мою руку в своей, думал об Асе, пустившей меня к себе той роковой, всё изменившей ночью, думал о каждой, кого я убил и закопал в своём цветнике, и о той, которую ещё убью, сам того не желая. Думал о том, что никто и никогда не будет оплакивать меня так же, как Изольда оплакивала Тристана. Думал о том, как спустя несколько месяцев, делая последний вздох, увижу перед собой мерцающие абрисы моих жертв, удаляющиеся в край тишины и света без меня, и вспомню этот день, этот час, этот миг, когда погибшие Изольда и Тристан, держась за руки, исчезали на горизонте под стихающую музыку, похожую на дуновенье ласкового весеннего ветерка.

Включили свет, певцы покинули сцену, зрительский зал опустел, а я сидел на своём месте, не имея сил встать. Я чувствовал острое желание заплакать, но глаза мои оставались сухими, потому что слёзы, отказавшись излиться наружу, пропитали отяжелевшее сердце. Прежде чем подняться, я провёл в кресле, оглохнув для причитаний людей, наталкивающихся на мои колени, около трёх минут, хотя мне чудилось, что прошло не менее ста лет одиночества и блужданий в темноте.

 

В гардеробе, смахивающем на улей, где всё двигается и жужжит, стоял беззвучный гомон, от которого лопались барабанные перепонки и взрывались головы. Когда на пол, обдавая стены щедрыми брызгами крови, шлёпался очередной обезглавленный, зрители вокруг хлопали в ладоши и восторженно свистели, закидывая тело букетами лилий и хризантем, а из буфета выбегала пожилая уборщица, успевавшая убрать труп и любые напоминания о нём за то время, что горит обычная спичка. Первый человек в очереди подал жетон гардеробщице, и ему принесли обтёрханный, но всё ещё красивый коричневый макинтош. Попрощавшись, он вышел из очереди и, держа макинтош на левом предплечье, как официант держит ручник, направился к выходу. У него была кожа, дублённая всеми ветрами, волосы, короткие и жёсткие, как грива у мула, мощные челюсти и грустный взгляд, а из ушей стекали капельки серо-изумрудной крови, из-за чего он постоянно дёргал плечом.

– Простите, – сказал я, схватив его за руку, – мы с вами никогда не встречались, и потому вы кажетесь мне таким знакомым, словно я знаю вас всю мою жизнь.

На его чуждо-родном лице появилась улыбка шекспировского шута, и, коснувшись моего плеча, он промолвил: «Так и должно быть. Ведь это магический реализм. Всё идёт по плану». Я отпустил его руку, а он убрал руку с моего плеча. Уже на лестнице, ведущей из гардероба к дверям театра, он остановился, окликнул меня по имени и, когда я обернулся к нему, усмехнулся, кивая вправо: «Тебе стоит поторопиться». Я проследил за взглядом его морозно-голубых глаз и заметил тех двух школьниц, которых дал себе обещание убить после спектакля. Они хихикали и кривлялись, выкладывая фотографии в «Инстаграм». Я смотрел на них не больше секунды, а когда повернул голову, чтобы вновь увидеть человека в коричневом макинтоше и прочитать по его глазам летопись моей жизни, он исчез, словно никогда и не существовал или существовал одновременно всегда и везде.

Расталкивая людей, раздражённых моей бестактностью, я пробился в начало очереди, вытребовал своё пальто, которого не было на мне, когда я шёл в театр, и выбежал на улицу. На западе горело светило дня, тихо погрузившееся в волны огня, которые затопили город. Школьницы покупали горячий шоколад в палатке и гладили двух розовых, как вечерняя заря после засушливого и ветреного дня, слоников. Они засмеялись, завидев меня у деревянных дверей, и принялись, облизывая губы, тыкать пальцами в мою сторону. Они пошли куда-то, и я пошёл куда-то вслед за ними. Целую неделю шли они вперёд, почти молча, как лунатики, сквозь вселенную мрака и скорби, где лишь слабо мерцали светляки, а грудь распирало удушливым духом гнили, и я не отходил от них ни на шаг, как конвоир. Мы вышли на улицу, тёмную и безлюдную улицу, улицу из триллеров и фильмов ужасов, где не может пройти никто, кроме маньяка и его жертвы, вышли, не различая ни города, ни года, но понимая, что настало именно то мгновение, когда мы обязаны были оказаться здесь, только здесь, а не где-либо ещё. По сгнившим рамам, из которых торчали осколки стёкол, по стенам из чёрно-серого кирпича, на которых шумели потоки желчи и изуродованных детских мечтаний, по овальным плафонам фонарей, из которых лился тёмно-бурый, как кровь заражённого, свет, по нашим душам, выбравшимся из тела, чтобы узреть со стороны, кем мы были, в кого превратились и кем станем в бесчувственной вечности смерти, стучали крупные капли дождя. Мы пробыли на этой улице, не двигаясь, не разговаривая, не дыша, четыре с половиной миллиарда лет и, хотя дождь не прекращался ни на секунду, остались сухими. Когда четыре с половиной миллиарда лет истекли и маленькая птичка источила алмазную гору, которая была час пути в вышину, ширину и глубину, я поднял с тротуара камень и ударил им школьниц по затылку. Я не взял с собой ни топора, ни ножа, однако у меня были руки, которыми я мог разодрать их груди и вырвать сердца. Но не успел я дотронуться до первой, как услышал за спиной женский голос: «Не надо, прошу тебя, не делай этого…». Прежде я слышал уже этот голос, низкий и глубокий, каким кажется утопленнику, захлебывающемуся на дне, любой голос с поверхности, где правит не смерть, а жизнь. Да, я слышал этот голос, выкрикивающий те же слова, просивший меня остановиться, но не мог вспомнить, где и когда его слышал, потому что прошлое, настоящее и будущее давно слились для меня воедино, растворившись без остатка друг в друге, и я не был уверен, не относились ли события, которые я помнил, к тому времени, которое мне только предстоит пережить. Я оглянулся назад, на все дни и ночи, которые вели меня к этому моменту. Там стояла девушка с рыжими, как погибающее солнце, волосами и карими глазами, в которых поблёскивали зеленые звёзды. Я сжал ей горло, ощущая не злость, но страх: «Зачем? Зачем ты защищаешь их?». Через боль, задыхаясь и хрипя, она прошептала: «Не их. Тебя. Я защищаю не их, а тебя», – и в её глазах, которые от удушья почти закатились, я различил что-то непонятное и забытое, не обвинение, а нечто совсем иное. Эти глаза, знакомые, как и голос, глаза кого-то из прошлого или будущего, глаза, всегда видевшие больше, чем во мне было. Глаза, в которых горели любовь и сострадание. Я жаждал обнять эту девушку, прошедшую сапогами карих глазах по цветам моего сердца, вдохнуть апельсиновый аромат её волос и целовать её плачущие очи, окропляя их собственными слезами. Но тело не слушалось меня. Моя рука, будто кто-то другой управлял ею, всё крепче и крепче сжимала горло девушки, а затем, когда она перестала дышать, отбросила её к стене дома. Я ринулся к ней, тряс её за плечи, надеясь привести в чувство, заклиная все силы природы, чтобы она очнулась. Я запустил руки в её волосы и вскрикнул, ощущая на пальцах тягучую кипящую жидкость. Воздух наполнился запахом железа и гари, смрадом отчаяния и смерти, в котором с трудом улавливалось чуть заметное благоухание апельсина. Струйка крови вырвалась из-под волос девушки, пересекла улицу, потекла прямо по неровным тротуарам, спускаясь по ступенькам и поднимаясь на приступки; устремилась к городским окраинам, петляя между домов, школ, гаражей и детских площадок, заглядывая в окна, проникая в сны людей и отовариваясь в магазинах; понеслась по разбитым дорогам, по лесным тропам, по степным просторам, по пустынным барханам, по морской глади, по кучевым и перистым облакам; по дням минувшего будущего и грядущего прошлого, капая с листьев дуба, под тенью которого я скрывался в детстве от солнца и людей, выплёскиваясь из рупора старого граммофона, на котором я слушал свои первые пластинки, вытекая из ручек, которыми в юные годы я писал свои рассказы, выстреливая из-под земли на месте могил, где были похоронены мои жертвы, пузырясь на моих иссечённых лезвием руках, когда несколько месяцев спустя, закрывшись в кабинете, я вскрою себе вены, расслаблюсь и умру; понеслась по линии всей моей жизни, уговаривая Мойру плести на веретене Ананке лишь алыми нитями страданий и заставляя меня, захлёбываясь, тонуть в крови.

 

Когда я вынырнул на поверхность, у меня по лицу катились слёзы. Сначала были непроизвольные короткие всхлипы. Затем я излился буйным ручьём, чувствуя, как внутри прорвалось что-то набухшее и распиравшее до боли. Вокруг нас лежали мёртвые обнажённые тела, опутанные змеями и пронзённые мечами и пиками. Невиданное существо, помесь черепахи и хомяка, срезало кожу с трупа, висевшего на усохшем дереве. Рядом пробегал чумной доктор в голубом трико с белым капюшоном и тащил на сгорбленной спине заплечный короб, в котором сидели два мальчика – белый и негритёнок. Крокодил Гена на бледных ногах-ходулях и с луком в правой руке нёс свою добычу: привязанного к палке человека, чья грудь была насквозь пробита самурайской стрелой, а голова свесилась назад так, что при каждом шаге слышался хруст шейных позвонков. Старуха-карлица в красном подряснике и белом клобуке жарила на огромной чугунной сковородке просящего пощады ребёнка. Человек в ошейнике, от которого тянулась цепь, бежал в колесе, приводя в действие массивную синюю мясорубку, в которую сбрасывали людей. По крыше соседнего дома, передвигаясь на двух ногах, прогуливалась ящерица ростом с человека, с плащом на плечах, ящерица из моих детских кошмаров, поддерживающая за руку удивительной красоты светловолосую женщину, которая со спокойствием и умиротворением осматривала окрестности, где всё, погрузившись в невыносимое зловоние разлагающихся тел, полыхало пламенем преисподней.

Девушка была мертва. Я сгрёб её за талию, и от прикосновения к ней свет померк. Я мог видеть только её рыжие волосы и большие, по-прежнему прекрасные глаза, в которых угасали последние зелёные звёзды надежды. Они гасли, и мир погружался во тьму, в мрак ради мрака, где нет ничего, кроме одиночества. Погасла луна, погас свет в окнах домов, погас огонь в сердцах людей, и время остановилось. Хаос пустоты зашумел по вселенной роем пчёл. Зашумел, погружая в холодную пучину. Зашумел – и вдруг стих. И едва он стих, как погасшие звёзды в глазах девушки разгорелись с новой силой, и в мир вернулся свет, и время пошло опять как ни в чём не бывало. Девушка поднялась в воздух, источая свечение, запел хор ангелов, чьи голоса равняли дома с землёй, и она стала исчезать. И когда она испарилась, когда свечение прекратилось, с ней вместе исчезли и школьницы, и мёртвые тела, и чумной доктор, и крокодил Гена, и старуха-карлица, и гигантская мясорубка с человеком в колесе, и ящерица с светловолосой красавицей; и лишь стеснительный аромат апельсинов, одолевший фетор гари и гниющих трупов, говорил, что это был не сон.

В тот момент Амани Абдалла Тумэйни Бакари Солиман, стиравшая одежду троих своих сыновей на левом берегу Нила и следившая за тем, как они гоняют порванный футбольный мяч, из которого, как волдырь, выглядывала камера, резко встала и, бросив взгляд на восток, где на небе разыгралось северное сияние, стала читать «Отче наш» на безупречном греческом языке, хотя не знала ни греческого, ни текста молитвы. И в тот момент, когда она закончила читать «Отче наш», а северное сияние над водами Красного моря затихло, Жан-Поль Перес, 59-летний французский банкир, оформлявший бумаги в личном кабинете на двенадцатом этаже одного из небоскрёбов Ла-Дефанса и не плакавший в течение двадцати двух лет, проронил первую из семнадцати обжигающих слёз с горько-ромашковым вкусом обмана, которые льются у тех, кто долго врёт самому себе. И в тот момент, когда упала последняя из семнадцати обжигающих слёз с горько-ромашковым вкусом обмана, японский физик Хириюки Тагава, выступавший с докладом на научной конференции в Цюрихе, внезапно понял, как ошибся Эйнштейн с теорией относительности, понял, что скрывается внутри чёрных дыр и что ожидает прошедшего через них на другой стороне, но, попытавшись рассказать об этом присутствующим, всё забыл, словно никогда не знал, и замер с открытым ртом и протянутой, как у нищего, рукой. И в тот момент, когда он одёрнул руку и положил её на покрытый испариной лоб, уговаривая себя вспомнить что-то очень важное, художник Рубен Иглесиас, живший и писавший картины в крохотной студии в пригороде Барселоны, отбросил кисти и, не вытирая вымазанные в краске руки, вырвал ногтями оба своих глаза, прислонил их холсту и за пятнадцать минут шестнадцать секунд слезами и кровью написал шедевр, который через двадцать три дня будет продан в частную коллекцию за сорок два миллиона евро, а затем вставил глаза обратно в пустующие глазницы, четыре раза повернул их влево и восемь раз – вправо, и снова прозрел. И в тот момент, когда к Рубену Иглесиасу вернулось зрение и он увидел картину, которая принесёт ему богатство и позволит предложить руку и сердце Аурелии Герере, черноокой дочери крупного барселонского ресторатора, немецкий режиссер Уве Болл, кинув на стеклянный столик, стоявший посреди его апартаментов в Онтарио, использованный шприц с героином, вспомнил все фильмы, которые он снял, разрыдался, проклял тот день, когда появился на свет, достал из сейфа револьвер и застрелился, оставив предсмертную записку со словами: «Простите. Я не гений. Я ошибался. Простите за всё. Уве». И в тот момент, когда свинцовая пуля пробила череп Уве Болла, с кем-то другим на планете случилось что-то необыкновенное. И ещё с одним, и ещё с одним, и ещё с одним… И чудеса не прекращались до конца времён, до смерти последнего человека на Земле. И никто не мог объяснить, что творится и почему происходят эти невероятные вещи. И только я знал причину, знал, что приключилось, знал, кого оплакивает, не отдавая себе в том отчёта, всё человечество.

 

В золотой пыли заката отрадно изнывала даль, и гор согласных была крылата голуботусклая печаль. Печаль дней моей бессмысленной жизни. Печаль ночей вернувшихся кошмаров. Печаль секунд, отсчитываемых костяшками пальцев; секунд, которые проходят квадриллионами, осыпая тебя промокшим в крови песком, и нет им конца.

Безумно саднила спина. Нестерпимо жгло в районе левой лопатки. Я влетел в первый попавшийся подъезд, открыл первую попавшуюся дверь в первую попавшуюся квартиру и нашёл ванную комнату. Там было большое круглое зеркало в дубовой раме, на которой суетились светло-коричневые муравьи. Я повернулся к зеркалу спиной и, изогнув шею, посмотрел в отражение. На левой лопатке, словно фосфорная, горела меловая буква «М». Я спешно сбросил пальто, но теперь буква, та же меловая буква «М», горела на рубашке. Я снял рубашку, содрав пуговицы, но теперь буква, та же меловая буква «М», горела на коже. Я взялся за лезвие, забытое на раковине, и стал резать, пока не уткнулся во что-то твёрдое, но теперь буква, та же меловая буква «М», горела на кости, выглядывая из-под кусков мяса и неровных лоскутов кожи. Я отшатнулся и присел на унитаз, закрывая лицо руками, но через щели в пальцах заметил, как кровь, стёкшая со спины на пол, забурлила у меня под ногами, закрутилась в водовороте, побелела и отпечаталась на персиковом кафеле буквой, той же меловой буквой «М». Мне не было спасения. Некуда было убежать и спрятаться, потому что нельзя убежать и спрятаться от самого себя.

Я накинул рубашку и зашагал прочь. Я видел безлюдные улицы, стеклянные капли на миндальных деревьях и чувствовал, как гибну в одиночестве. Я шёл вперёд, не останавливаясь на отдых, обреченный, как Агасфер, скитаться по земле, ожидая чуда, ища ту, которую не знал, но которая единственная понимала меня и с которой я был связан любовью постоянной, ища её, мою бледнокожую Джульетту, мою рыжеголовую Изольду, мою Эстер, звезду Иштвана, мою Махтельт, покаравшую не мечом, а одним взглядом карих глаз, в которых блестели зелёные звезды. Я искал её всюду: в белом доме, окружённым невысоким забором и затерявшимся в море жёлто-зелёных пшеничных колосьев; в полуразрушенной водяной мельнице с заплесневевшей крышей; в невзрачной деревне из семи лачуг на закате солнца; на берегу реки, где ветхие лодочки путались в зарослях камыша; на каменной скамье, сокрытой между двумя широкими стволами деревьев недалеко от входа в больницу; в заснувшем под снегом саду священника, похожем на кладбище, в саду, в котором было больше боли, чем можно высказать в словах; возле старой башни, освещённой луной; на мосту с жёлто-синими перилами и красно-розовыми опорами; в поле, где одинокие женщины в простой крестьянской одежде, женщины, пахнущие увядшими цветами, чинили сети; возле деревянных сараев, объятых пламенем; на дороге через ущелье, по которой шли две дамы в красных платьях; на привокзальной аллее с облысевшими платанами; в кафе под кучерявыми звёздами тихой ночью; в покривившемся здании церкви, в чьих стёклах отражалось тёмно-синие небо; в древней колокольне, над которой каркала стая чёрных ворон; на фабриках и заводах с трубами, прораставшими в закопчённое небо; в цветущем саду, огороженном кипарисами; в высокой траве, где по воздуху и цветам плясали разноцветные бабочки; на зелёном холму, у подошвы которого раскинулась каменоломня; в оливковой роще, расплывающейся перед глазами; на причале, где невысокие мужички-крепыши разгружали баржи с песком, – искал её везде, куда забредал в бреду и отчаянии, но находил только в своих мечтах. Заблудившись в дебрях одиночества своей необъятной власти и потеряв путеводную звезду, я шёл годами неизвестно куда, изрисовывая дороги кровавыми отпечатками стёртых до костей ног, обнажённый, потому что одежда моя превратилась в тлен, шел, невидимый и забытый, пока не упал и не забылся сном, который продолжался десять тысяч лет. Я проснулся в пять утра, как просыпаются на рассвете в день казни приговорённые к смерти. И, открыв глаза, я увидел собственную смерть. Увидел, сколько мне осталось бродить по земле, надеясь на искупление, и понял, что это – отсрочка, которая ничего не даёт и ничего не решает. Мираж, колебание воды, в котором возник лик Муфасы, месяц над хатой, показавшийся щенком. Я уже был мёртв. Я был мёртв задолго до своей смерти, задолго до первого убийства, задолго до тюрьмы, задолго до того, как прочитал Сэлинджера и услышал Корелли, задолго до того, как впервые вздохнул и увидел холодный свет операционной, задолго до своего рождения, ведь я никогда не рождался. И тем не менее был жив. Я стоял голый, грязный, в крови, струпьях и пролежнях, на крутом внезапном склоне, среди камней, и слышал, как в немом затоне дышит жизнь, слышал шёпот воды, убеждавший меня, что есть бессмертная любовь.

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за январь 2017 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению января 2017 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 


Оглавление

9. Записки Галевина: «Лёгкий, как птичка, я порхаю...»
10. Записки Галевина: «Человек – вольная птица, пока...»
11. Записки Галевина: «Я превратился в настоящую развалину...»
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

05.12: Записки о языке. Самое древнее слово (статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!