HTM
Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2017 г.

Евгений Синичкин

Галевин

Обсудить

Роман в тринадцати любовных признаниях

 

Купить в журнале за январь 2017 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за январь 2017 года

 

На чтение потребуется 6 часов | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

18+

 

 

to KG

 

 

 

По чьему бы образу и подобию

мы ни были созданы,

нас уже пять миллиардов,

и другого будущего,

кроме очерченного искусством,

у человека нет.

Иосиф Бродский. Нобелевская лекция

 

Vita brevis, ars longa.

Гиппократ

 

Is this the real life? Is this just fantasy?

Queen. Bohemian Rhapsody

 

 

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 28.01.2017
Оглавление

4. Записки Галевина: «Чувства того, кто предается созерцанию...»
5. Записки Галевина: «Кто-то, по-видимому, оклеветал меня...»
6. Записки Галевина: «Прежде чем приступлю я к рассказу...»

Записки Галевина: «Кто-то, по-видимому, оклеветал меня...»


 

 

 

Кто-то, по-видимому, оклеветал меня, потому что, не сделав ничего дурного, я попал под арест.

Я возвращался с работы под вечер, когда улочки московских окраин уже опустели, а окна высотных домов светились, как гирлянды на новогодней ёлке. Я шёл по тротуару, отделённому от проезжей части ровным, подстриженным газоном, радовался покою, раздолью и шороху робинии за бетонным забором. Изредка появлялась из темноты машина, останавливалась на светофоре, рычала по-звериному, дождавшись зелёного сигнала, и, разогнавшись, исчезала за поворотом. Палатки с цветами и газетами прекратили работу и грустными толстяками мрачнели у перекрёстков. Меня переполняли эмоции, чувства обострились до предела, будто при мигрени, всё казалось мне пышущим жизнью, всё наполнилось очарованием и поэзией, даже паучок, висевший на паутине между стволами двух берёзок, виделся мне не монстром, паразитом, ползучим гадом, а презабавнейшим творением природы, которое хотелось погладить и приласкать, чтобы приобщиться к этой непостижимой гармонии. Я думал об Асе, мысленно скользя кончиками пальцев по контуру её нагого тела, от которого расходился аромат сочной дыни. Ах, это гуттаперчевое, податливое тело! Я вспоминал, как поглаживал её волосы, когда она уснула, прильнув к моей груди, и понимал, что задыхаюсь от незнакомого ощущения какого-то счастливого спокойствия. Такая тёплая, мягкая, близкая – и каким желанием блестели сумеречно-серые глаза!..

Я отпер дверь в квартиру, включил свет в коридоре, разулся и пошёл умыться. Вода была сладкая и прохладная – со вкусом Асиных поцелуев. Мне пришла в голову мысль принять душ, но я тотчас отказался от этой затеи, едва только представил, что смоются все следы и запахи, напоминавшие о той ночи, когда ангел позволил мне притронуться к божественному. В своих размышлениях я зашёл настолько далеко, что почти дал себе слово никогда впредь не мыться, как вдруг раздался звонок. Через пару секунд он повторился. И опять! Ночь на дворе! Кому хватает наглости беспокоить людей в такое время? Пожар там, что ли, случился, землетрясение, пенсии повысили? Меня раздражало даже не столько время, в какое заявился незваный гость, сколько то обстоятельство, что своим бесцеремонным вмешательством звонивший вырывал меня из прекрасного мира фантазий. Было около одиннадцати вечера, и уличный шум давно стих, – я распахнул входную дверь и увидел, что на квартиру ко мне явились два господина в милицейской форме, бледные, одутловатые, в фуражках, словно приросших к голове.

– Милиция, – отрапортовал стоявший справа высокий брюнет со шрамом на подбородке, предъявляя бордовое удостоверение, – старший сержант Валентинов.

– Здравствуйте, – только и смог выдавить я из себя, и человек, назвавшийся старшим сержантом Валентиновым, убрал удостоверение в карман.

– Вы – Сергей Г.? – спросил старший сержант Валентинов, сверяясь с записью в блокноте, который он достал из того же кармана, куда спрятал удостоверение. Он зачитал мои дату и место рождения, а затем вопросительно уставился на меня.

– Да, это я.

– Замечательно! – заявил старший сержант Валентинов, хотя лично я не находил в своём имени ничего замечательного. – Проедемте, пожалуйста, с нами в отделение.

– Простите? Я вас не понимаю, – сказал я и в установившейся тишине расслышал, как бешено стучит у меня сердце.

– Манатки собирай и дуй с нами, козёл, – забасил второй, упитанный и широкоплечий, до этого момента дававший знать о себе лишь тяжёлым грудным дыханием с присвистыванием.

– Вадим, спокойно, – поднял руку старший сержант Валентинов, – незачем шуметь.

– Плевать я хотел на шум, – рявкнул второй и в подтверждение своих слов харкнул на пол. – Это ты считаешь, что с любым задержанным нужно обращаться аккуратно, как с писаной торбой. Не желаешь руки марать – твоё дело, но меня за свои методы не агитируй. Таких паскуд надобно убивать в пузе матери, чтобы кислород у нормальных людей на отбирали, – он повернулся в мою сторону и вновь приказал: – Малец, ты глухой? Собирайся!

– Да что вы себе позволяете? – возмутился я и повысил голос. – Заявились ко мне ночью, ничего не объясняют, орут на весь дом. Никуда я с вами не пойду.

– Не пойдешь, да? – хмыкнул второй и с удивительной для человека его комплекции резвостью ударил меня кулаком в живот.

– Полегче, – воскликнул старший сержант Валентинов, – не распускай руки.

– Я повторяю тебе, старший сержант, гнид таких давить надо, а ты цацкаешься с ними.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, но не забывай – он невиновен, пока суд не признает его виновным.

– Невиновен? Как же! Вы, молодые ребята, слишком либеральные, слишком терпеливы и лояльны по отношению ко всяким отбросам. Начитался о всяких презумпциях невиновности и кричишь теперь: «Невиновен! Невиновен! Невиновен!». Ты девчонку видел? Видел? И думаешь, что после такого он невиновен?

Старший сержант Валентинов промолчал. Я держался за живот, хватая ртом воздух, и ничего не понимал. Что тут вообще происходит? Ведь я живу в правовом государстве, всюду царит мир, все законы незыблемы, кто же смеет нападать на меня в моем собственном жилище? Постойте! Девчонку? Какую девчонку?..

– О ком вы говорите? Что случилось? – предчувствие чего-то плохого разлилось у меня в желудке.

– О ком? – передразнил меня второй. – Уже забыл, скотина? Изнасиловал девочку – и выкинул из головы?

– Изнасиловал? – я не верил тому, что слышал. Я – изнасиловал? Ничего бессмысленнее, а главное, ничего бесцельнее и бездарнее нельзя было и придумать. – Это шутка такая дурацкая?

– Шутка? Когда мы тебя отправим в кутузку и расскажем кое-кому о том, что ты сделал, с тобой так пошутят, что никогда в жизни не забудешь! – он наклонился надо мной и со злостью вытявкивал мне в ухо каждое слово. Я попробовал возразить, но он отмахнулся, выпрямился и сказал: – Слушай, сопляк, есть два варианта: ты поднимаешь свою задницу и молча едешь с нами для проведения всех процедур – или же мы отобьем тебе почки, сломаем руку, ногу, короче, скрутим, но все равно отвезем в отделение для проведения всех процедур и скажем в довесок, что ты оказывал сопротивление при аресте. Выбор – за тобой!

Осознавая, что ругань до добра не доведёт и делу не поможет, разве что, если я стану упорствовать, усугубит мое положение, я встал с пола, нацепил туфли, захватил мобильный телефон, ключи и под конвоем двух стражей правопорядка покинул квартиру. Наша перебранка, видимо, разбудила кого-то из соседей, потому что на этажах зазвучали недовольные голоса, задававшие естественные в подобных ситуациях вопросы: «Что происходит?» и «Какой идиот поднял шум?». Из подъезда меня выводили под руки, для того, верно, чтобы я не предпринял попытку побега. Перед тем как сесть на заднее сиденье бело-голубого милицейского «жигулёнка», я обернулся и поглядел на дом: в открытое окно первого этажа, из которого падал на улицу искусственный свет, видна была какая-то старуха, в припадке старческого любопытства прибежавшая посмотреть, что будет дальше. Та же мысль терзала и меня – что же будет со мной дальше?..

– Послушайте, товарищ старший сержант, я ведь ничего не сделал, я невиновен, правда, невиновен, – прошептал я, когда завелся мотор и машина тронулась с места. Второй, сидевший за рулем, разразился приступом хохота и уронил тяжелую руку на приборную панель.

– Знал бы ты, парень, как часто мы слышим эти слова, – вздохнул старший сержант Валентинов. – На моей памяти ни один, когда его брали, не заявил: «Да, мужики, я виновен, вяжите меня!». Нет, конечно, пока ты невиновен, пока ты просто человек, которого мы задержали по подозрению в изнасиловании.

– В изнасиловании кого? – не удержался я.

– Позволь дать тебе совет – старайся как можно реже открывать свой рот. Разговорами с нами, оправданиями, извинениями, угрозами и чем-либо ещё ты себе в плюс не сыграешь, а вот хуже сделать – легко. Слышал наверняка в американских боевиках: «У вас есть право хранить молчание: всё, что вы скажете, может быть использовано против вас». Так и здесь. Пользуйся этим правом – хранить молчание. Будешь молчать – точно не ляпнешь глупость, которая тебя под монастырь подведёт. Ты полагаешь, что уговорами и слезами сможешь задобрить нас и мы тебя отпустим? Не будет такого. Даже если бы мы верили, что ты ничего не сделал, даже если бы у нас не было ни тени сомнения, а это, к слову, не так, то какая разница – мы люди подневольные. Наше дело – найти тебя, стеречь, доставить к следователю, по возможности в целости и сохранности, а в конце месяца получить своё жалованье. К этому мы и приставлены, подробностей дела не знаем, повлиять на следствие не можем и опираемся на посыл, что высшие власти, которым мы подчиняемся, прежде чем отдать распоряжение об аресте, точно устанавливают и причину ареста, и личность арестованного. Словом, жди адвоката – и пусть он тебе всё объясняет.

Огни ночного города прорывались сквозь стёкла автомобиля и изобличали дырявую обивку сидений. Пустые дороги выглядели уставшими и умиротворёнными. На всём лежало лунное сияние в том естественном спокойствии, какое ни одному другому свету не присуще. И только у меня на душе было неспокойно. Я надеялся, что происходящее – сон, поскольку такой бред не может оказаться реальностью, но, чёрт возьми, каким красочным, каким детализированным, каким точным и правдивым, каким натуральным был мир моего кошмара…

 

В отделении меня обыскали, сфотографировали и дактилоскопировали. Всё происходило на удивление быстро и чётко, словно мне решили продемонстрировать, до чего высок профессиональный уровень наших милиционеров. Затем под чутким надзором старшего сержанта Валентинова меня препроводили к потрёпанной двери, за которой находился кабинет следователя. В коридоре стояла невыносимая духота, но на меня нашёл такой страх, что поджилки тряслись, руки дрожали, а в груди я ощущал тот пугающий холодок, который, вероятно, сопровождает в последний путь умирающего. Старший сержант Валентинов постучался в дверь, вошёл, доложил обо мне, через полминуты вернулся, подозвал меня пальцем, провёл внутрь и, указав на деревянный стул, приказал садиться. За столом расположился печальный мужчина средних лет. От резких прямых морщин его лицо казалось не старым, а скорее властным. Украдкой посматривая на меня, он о чём-то тихо, что слов было не разобрать, переговаривался с человеком в форме, стоявшим позади него и державшим в руках открытые папки с бумагами.

– Старший сержант, подождите за дверью, я хочу поговорить с задержанным наедине, – следователь удобно откинулся в кресле и, дав знак человеку с папками удалиться, взял маленькую записную книжку – единственное, что лежало перед ним на столе. Книжка походила на школьную тетрадь и от частого перелистывания совершенно растрепалась. Следователь раскрыл тетрадь на странице с загнутым уголком и спросил: – Г., знаешь, что тут написано?

– Нет, – ответил я, удивляясь равнодушному тону следователя.

– Тут написано, что твоя жизнь – кончена, – его губы скривились в едва заметной улыбке.

– Пожалуйста, послушайте… – я хотел всё рассказать, объяснить, что произошла ужасная ошибка, но не успел.

– Молчать, – строгим, жёстким, не терпящим возражений, но спокойным голосом произнёс следователь. – Ты послушай. Я не стану с тобой играть. Знаешь, я бы мог уговорить тебя во всём признаться, изображая доброго дяденьку, который желает тебе помочь, я бы мог запугать тебя или приказать тебя избить, и ты бы во всём сознался, поверь, во всём. Я бы мог, но не буду. Я очень устал. Нет, не от работы, а от того, что с такими мразями, как ты, приходится разбираться, гробить на них время, силы, а после появляется какой-нибудь сердобольный защитник гражданских прав и свобод и подаёт апелляции, что, дескать, мы нарушали протокол, не давали видеться с адвокатом, пользовались юридической неосведомлённостью задержанного и прочее-прочее. Довольно с меня этой чуши! Всё будет исполнено по высшему разряду, как говорится, чики-пуки, столь чисто и безукоризненно, что ни одна мать Тереза не придерётся. Я обещаю: пальцем тебя никто не тронет, слова дурного тебе не скажет, допрашивать тебя на стану, пока ты с адвокатом не встретишься, более того – специально приглашу того, с кем ни разу не работал прежде, дабы не было разговоров о подставе; в камере будешь сидеть один – никаких стукачей, никаких бывалых зеков, которые насильникам объясняют, почём фунт лиха. Не переживай, на время следствия ты будешь неприкосновенным, как священная корова; и когда ты сядешь, а ты сядешь, мой милый, – следователь ткнул указательным пальцем в тетрадь, – ни один ублюдок не вытащит тебя, гарантирую, – он замолчал, посмотрел на меня несколько секунд, поднял голову и крикнул: – Валентинов, зайдите, пожалуйста.

– Вызывали? – прозвенел за моей спиной голос старшего сержанта.

– Отправьте задержанного в изолятор. В одиночную. Проконтролируйте, чтобы все было так, как мы с вами договаривались. Никаких сюрпризов и случайностей. Вы меня поняли, старший сержант?

– Так точно.

– Исполняйте, – приказал следователь, встал из-за стола, налил в чашку тёмную жижицу из грязной капельной кофеварки и вернулся на своё место. Он больше не обращал на меня внимания – только молча пил кофе, как бы подчёркивая, что я уже лишний.

 

Здание ИВС, куда меня доставили в потёмках, походило на большую коробку из белого кирпича, испачканного светло-коричневыми разводами. К массивной металлической двери, которая в ширину была почти такого же размера, как и в высоту, вело давно пришедшее в негодность крыльцо с поломанными поручнями и неудобными железными ступенями, такими узкими, что при подъёме опираться приходилось только на носок или только на пятку. Единственным источником света была мерцающая лампочка над входом. Каждая деталь экстерьера кричала о запустении и недостатке финансирования. Правда, не исключалось и то, что денег отпускали достаточно, но чиновники, уважая древние традиции и неписанные законы страны, тут же их разворовывали, вместо того чтобы употребить по назначению. В тот момент, однако, все эти административно-архитектурные хитросплетения меня не заботили совершенно.

Я ушёл глубоко в себя. Нет, всё это мистификация, игра воображения, чья-то издёвка, зашедшая очень далеко! Нет, эти скучающие люди с погонами и дубинками, эти коридоры с жёлтыми стенами и громыхающими локалками, – я не верил, что весь этот ужас происходит со мной, хотя за всю жизнь я не нарушил ни одного закона.

Меня отвели в камеру и заперли исцарапанную дверь, закрывшуюся с грохотом, эхо которого продолжительное время не утихало в голове. Двумя шагами можно было измерить эту каморку в любом направлении. Всё: пол, стены, потолок – было в однотонной зелёной краске. У левой и правой стены стояли двухэтажные нары, застеленные тончайшими салатовыми одеялами с тремя синими полосками в районе ног. Между ними, скрывая батарею, находился низкий столик, покрытый маленькой бежевой скатертью. Чуть выше было окошко, в нём сквозь решетку виднелись кусочек чёрного неба и очертания соседних домов.

Что же сделал я не так? Чем не угодил судьбе, если она раз за разом издевается надо мной? Почему мне нельзя обрести счастье? Есть ли счастье? Реально ли оно? Или, быть может, это химера, всего лишь красивая легенда? Краткий миг удовлетворения сильной потребности, который нельзя сохранить, удержать, продлить? Я добился Аси, я был с ней, был счастлив, когда целовал её, когда играл прядью золотых волос и, наклонясь к безмолвным губам, угадывал признанье, знал, что был любим, пусть и одну ночь, – и что теперь?! Захочет ли она видеть человека, которого обвиняют в чьём-то изнасиловании, которого вскоре могут упечь в тюрьму на несколько лет и который из заключения, возможно, не вернётся, а если и вернётся, то каким? Я приблизился к окошку и схватился руками за решетку. Я прижался лицом к холодным прутьям и заплакал. На небеса я глядел безмолвно. Горели звёзды. Благоухала ночь. Я вспомнил, как тихо затворилась дверь, когда Ася провела меня в свою комнату, как зашелестела одежда, как упали мне на грудь её золотистые волосы, как сладки были её поцелуи, как нежны были её ласки, как гибко было её тело! И всё так быстро исчезло, рассеялось как лёгкий дым… Почему у меня отнимают жизнь именно тогда, когда сильнее всего я жажду жить?

Мысль о том, что мне надо выбраться отсюда, не покидала меня. Я ходил туда-сюда по камере, ложился на нары и пол, садился на столик и всё время думал. Может, сбежать? Но как? У меня нет соответствующих навыков и умений. И что делать потом? Куда идти? Как оправдаться? Или подкупить? А кого? И где взять деньги? Покончить с собой? Так нечем было в камере убить себя. И какой в этом смысл, ведь в таком случае я больше не увижу Асю, а в ней одной я и нуждался? Много раз я обдумывал, не лучше ли было составить оправдательную записку и подать её в суд. В ней я хотел дать краткую автобиографию и сопроводить каждое сколько-нибудь выдающееся событие своей жизни пояснением – на каком основании я поступал именно так, а не иначе, одобряю я или осуждаю этот поступок со своей теперешней точки зрения и чем я могу его объяснить. В какие-то часы эта затея представлялась мне удачной, в другие же я чётко понимал, какой сюрреалистической белибердой она являлась. Я был в отчаянии, не отдавал себе отчёта в собственных замыслах и действиях и ничего вокруг не замечал.

 

– Эй, вставай, – звонкий голос вывел меня из ступора, и я наконец-то заметил, что на улице светит солнце, дверь в камеру открыта, а в проёме, качая в руке чемодан, стоит молодой, немногим старше меня, человек в отутюженном костюме и улыбается.

– Вы кто такой? – спросил я и приподнялся на кровати.

– А как ты думаешь? – незнакомец подмигнул и кивнул в сторону коридора. – Адвокат я твой. Пойдём – обсудим, во что ты вляпался.

Нас проводили в небольшую комнату, всю обстановку которой составляли стол и два стула. Адвокат напевал неизвестную мелодию и, видимо, был расслаблен. Как это понимать? Он считает дело плёвым и не беспокоится за исход или ему безразлично, чем всё закончится и что случится со мной?

– Сергей Г., сперва немного официоза, – сказал адвокат, когда мы заняли места, оставшись вдвоём в допросной. – Меня зовут Константин Елисеев, можно просто Костя – ничего против панибратства не имею. Меня назначили твоим адвокатом. Если ты не возражаешь, не хочешь пригласить собственного защитника, не хочешь защищать себя самостоятельно, я буду твоим юридическим советником на то время, пока идёт следствие и суд. Ты должен понимать: всё, что будет произнесено в разговорах между нами, – строго конфиденциально. Эта информация останется между нами и, если ты не пожелаешь иного, не будет разглашена третьей стороне. Тебе ясно?

– Да, всё понятно, – ответил я, не глядя на адвоката. С той минуты, как он заговорил, я уставился куда-то в угол и только вслушивался в голос, как будто боялся, что не перенесу ослепительного вида того, кто со мной разговаривает.

– Я очень надеюсь, что ты будешь со мной предельно откровенен и расскажешь всё именно так, как оно, по-твоему, произошло, – подчеркнул адвокат. Его слова прозвучали для меня подозрительно. Неужели следователь наврал и отправил засланного казачка? Наверное, на моём лице отразилась гримаса недоверия, потому что адвокат улыбнулся и добавил: – Понимаю, думаешь, меня прислали, чтобы выведать важные сведения и использовать их против тебя? Резонное предположение. Оправдываться не буду – это всё равно не имеет смысла. Вариантов у тебя немного: довериться мне или искать нового защитника. Пока ты не заявил мой отвод, я продолжаю вести твоё дело. Посему – поехали, – он вынул из кейса стопку бумаг и начал перебирать их пальцами. – Озвучь, пожалуйста, свою версию событий.

– Каких событий? – мне казалось, что я единственный человек в мире, не понимающий, что же в этом странном мире происходит.

– Связанных с твоим делом, разумеется.

– Я ничего не знаю. Меня забрали ночью из квартиры, обмолвились, что я кого-то изнасиловал, привезли сюда и оставили в камере. Это всё, что я знаю по делу.

– Так, ясненько. – адвокат вытащил один из листочков и посмотрел в него. – Ты знаком с некой Асей Волковой?

– Конечно.

– В каких отношениях вы состоите?

– Мы учимся на одном факультете. Ну, однокурсники. И… – я замялся.

– Что – «и»?

– До попадания в это место надеялся, что она будет моей девушкой.

– Угу. Скажи, вы вступали в интимную связь?

– Вас, простите, это не касается, – бестактность адвоката раздражала. – Зачем вы меня спрашиваете об Асе? К чему эти вопросы?

– Ты ещё не понял? – спросил адвокат и вздохнул.

– Я вообще ничего не понимаю. Нет, понимаю, что творится какой-то идиотизм, а окружающие люди решили спятить, чтобы весело провести выходные дни.

– Серёжа, тебя обвиняют в изнасиловании, – он вытянул руки на столе. – Подали заявление. Ася – подала.

– Что?..

Мгновенно накатила тошнота. Я с трудом сдерживал рвотные позывы. Да что же происходит? В комнате стало жарко и запахло мертвечиной. Всё вертелось и путалось. Как же она могла так поступить? За что? За что? За что?..

– Держи, попей, – участливо посоветовал адвокат, стоя рядом и подавая алюминиевую кружку с водой.

– Константин, здесь какое-то недоразумение, недопонимание, – сказал я, сделав несколько глотков, – это бессмыслица…

– У вас был секс?

– Да, пару дней назад. Я пришёл к ней домой, признался в любви, мы… Но я не насиловал её! Я бы ни за что так не поступил! Никогда бы! Поверьте, правда, никогда бы!

– Верю, – сказал адвокат, сжав пальцами мое плечи, после чего вернулся на стул, – верю. Сдаётся мне, что подставили тебя.

– Подставили? Но зачем Асе такое делать? Она не такая…

– Не такая? Самая прекрасная? Самая добрая? Самая милая? Самая заботливая? Да?

– Именно.

– Эх, платили бы мне по рублю за каждый раз, когда я слышал подобные эпитеты, – давно бы приобрёл виллу в Ницце. Молодой ты, наивный совсем. Тебе интересно – почему? Возможно, у неё есть парень, перед которым она решила себя обелить, свалив всю ответственность на тебя. Или хочет денег получить. Или скучно ей было, и она решила сломать чью-нибудь жизнь прикола ради. Или обидел ты её когда-то, сам того не заметив, а это её извращённая месть.

– И что из этого подходит в моём случае?

– Понятия не имею. Я привёл тебе четыре причины, вполне здравые, – выбирай любую, суть дела не меняется. Иногда разумной, понятной причины вовсе нет. Был у меня в практике такой случай. Едет парень на дорогой машине вечером по городу. Видит – по тротуару идёт красивая девушка. Он, естественно, притормаживает, окликает её, предлагает подвести до дома. Она соглашается, садится к нему, он, как и обещал, отвозит её по указанному адресу. Она оставляет ему свой номер телефона, они начинают встречаться – и через короткое время она заявляет ему, что беременна, а он обязан на ней жениться. И тут раскрывается страшный секрет: дорогой автомобиль, на котором он её подвозил в первый раз, не ему принадлежит. Он обычный шофёр, позаимствовал тачку шефа. Да, зарплата у него неплохая, человек он небедный, но не миллионер. Угадай, чем всё закончилось? В тот же день девушка, требовавшая на ней жениться, пишет заявление об изнасиловании – и парень получает реальный срок.

– Реальный срок? Но он же невиновен…

– Для суда это несущественно. Невиновность не упрощает дела. Виновен подсудимый или нет, важно для его совести и личного чувства справедливости. В суде решают доказательства. Что сможешь доказать, то и правда.

– И вы сможете доказать, что я невиновен?

– Маловероятно.

– Хотите сказать, что меня посадят в тюрьму?

– Наверняка.

– Но я же ничего не сделал.

– Опять ты за своё. Мне остаётся лишь выразить соболезнования. Тяжко идти за решётку по навету или судебной ошибке. Когда человека сажают заслуженно, не столь обидно: всё предстаёт, как бы это сказать, закономерным, логичным, естественным.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Мы будем пытаться. Однако я не хочу давать тебе ложную надежду, не хочу, чтобы ты жил иллюзиями, которым не суждено стать реальностью. Сам посуди. Что мы имеем? С одной стороны сидит милая, грустная, ангелоподобная девушка, смирная как овечка и твёрдая как скала, рыдающая, потому что стала жертвой надругательства, и тихо повторяющая: «О, гад, сиди в тюрьме!». Могу представить, что камень бы растаял весь в слезах при этом виде. С другой – обычный молодой человек, нелюдимый, замкнутый, которого она обвиняет в изнасиловании. На чьей стороне будет суд? Тем более если судьёй окажется женщина, как это чаще всего бывает? И какие доказательства предъявит обвинение? Слова пострадавшей, которая укажет на тебя. Учитывая специфику дела, этого достаточно: в нашей стране мужчину могут посадить за изнасилование по одному слову женщины. Секс между вами был? Был. И тут её свидетельство, что он был недобровольным, могущественнее твоего, утверждающего обратное. Затем – запись камер наблюдения у её дома. На них ты есть. Поздней ночью заявился к девушке, с которой вы лишь изредка пересекаетесь на занятиях, заявился в непотребном виде – весь взлохмаченный, шатающийся, будто пьяный, будто не в себе. И откуда ты узнал адрес, если она тебе его не называла? Следил за ней, как маньяк за жертвой?..

– Нет! Нет! Нет! Всё не так! – сказал я и подумал, что так, именно так всё и было. – Я не насиловал. Да, я следил за ней, но никогда не приближался до того вечера. Я просто наблюдал за ней, любовался, любовался…

– Успокойся. Я же сказал – верю тебе. Но я обязан без прикрас объяснить тебе, какое впечатление произведёт на суд эта история.

– И что же вы мне посоветуете?

– Иногда доказательства, которые излагаются непосредственно перед самим судом, не действуют. Ситуация может в корне измениться, когда пробуешь действовать за пределами официального суда, скажем в совещательных комнатах, в коридорах, в кабинетах судей. Всё решают связи, деньги или шантаж. Они способны выиграть любой, даже самый безнадёжный процесс. Буквально пару недель назад завершился суд: сын богатых родителей, один из тех, кого называют «мажорами», напился и въехал на своём внедорожнике в автобусную остановку, насмерть сбив стоявшего там человека. Казалось бы, не отвертеться. Вот ещё! Отец паренька, как мне рассказали, дружил с прокурором: вместе в баньку ходили по субботам, на шашлыки катались, проституток снимали и так далее. Вышло почти по Пушкину: виноватой в аварии признали девку, точнее – погибшего, у которого близкие родственники умерли, а дальние были настолько далеко, что не нашлись. К сожалению, ты такими знакомствами похвастаться не можешь. Более того, следователь объявил тебе вендетту и, предполагаю, все уши прожужжит и прокурору, и судье.

– Но чем я ему не угодил?

– Три года назад его единственную дочку изнасиловали и убили. Того, кто это совершил, так и не поймали. С тех пор любой, на кого падает подозрение в изнасиловании, становится его личным врагом: думаю, он видит в тебе того выродка, которого не сумел когда-то поймать.

– Это кошмарная история, но почему он продолжает работу, если не может быть беспристрастным, почему его не уволят, если ему нет дела до презумпции невиновности?

– «Презумпция невиновности» – красиво звучит, да? – спросил адвокат, мечтательно откинувшись на спинку стула. – Она – Эльдорадо. О ней говорят с восторгом, но она миф. Концепция презумпции невиновности зиждется на глупости – убеждении, что человек может быть tabula rasa, может видеть мир и оценивать его объективно. Но как это воплотить в жизнь, когда восприятие человека целиком и полностью субъективно, а оценка есть следствие субъективного восприятия и потому ещё более субъективна? Одно слово «изнасилование» пробуждает в голове коннотации, которые влияют на дальнейшие действия. К примеру, человек сам в прошлом кого-то изнасиловал и его не поймали; он слышит, что человека обвиняют в изнасиловании, и подсознательно ищет доводы в его защиту, потому что ассоциирует себя с ним. В тот момент, как он услышал ключевое слово, он уже перестал относиться к делу беспристрастно и объективно. То же самое касается женщины, которую в юности домогались или изнасиловали. Едва до неё доносятся слухи о чьём-то изнасиловании, обвиняемый сразу превращается для неё в злейшего врага, изверга. Презумпция невиновности хороша для робота, в которого вставляешь карточки с аргументами «за» и «против», а он, подсчитав всё по заложенным в программу формулам, выносит вердикт. Но человек не робот, он устроен совсем по-другому.

– Вы мало похожи на юриста.

– Да уж. Никогда не хотел им быть. Семейная, скажем так, традиция.

– Выходит, мне стоит готовить себя мысленно к жизни в тюрьме?

– Лишним не будет. Ты не переживай так. Относись к проблеме, что называется, философски. Мы в сталинские времена возвращаемся. Как и тогда, сажают без причин, только чтобы посадить, чтобы человек не мешался. Как и тогда, выданный тебе тюремный срок – это частенько официальное признание, что ты человек достойный и совестливый.

– Не ожидал, что возможно встретить столь непатриотично настроенного госслужащего.

– Не соглашусь. Я считаю себя патриотом. Всё зависит от того, как трактовать понятие «патриотизм». Для меня это любовь, чем-то схожая с любовью к детям. И любовь к детям бывает разная. Одни родители ведут себя так, словно на свет ещё не рождался ребёнок прекрасней и, значит, ему всё дозволено. Он бросит камень в чьё-либо стекло, они погладят его по голове, скажут: «Ну он же маленький, растёт, учится, развивается» – и купят ему торт. Он кошке хвост отрежет, чтобы посмеяться над её страданиями, – они ему игрушечную машинку подарят. Другие родители любят своё дитя, но относятся к нему с подобающей строгостью. Они отмечают успехи и награждают за них, но наказывают за проступки. На мой взгляд, так формируется правильный условный рефлекс: сделал гадость – получи тапочкой по заднице, почувствуй боль. Иначе как будет? Сделал гадость – вот тебе поощрение? Это не воспитание, а верный способ выковать настоящего садиста.

– Что ж, буду представлять себя Уайльдом и Солженицыным.

– Почему нет? На гильотину приятнее идти героем, чем дураком. Не волнуйся. Жизнь не заканчивается.

– Легко сказать. А мне покоя нет. Мечусь по камере, как пойманный браконьерами зверь.

– Так разреши мне напомнить тебе старую судебную поговорку: для обвиняемого движение лучше покоя, потому что если ты находишься в покое, то, может быть, сам того не зная, уже сидишь на чаше весов вместе со всеми своими грехами.

 

Через два дня меня этапировали в СИЗО, где я провёл в ожидании и скуке следующие три месяца. Надо признать, что следователь сдержал данное им слово: никто из заключённых не узнал или притворился, что не узнал, по какой статье меня судят. Меня не трогали, не донимали, не третировали, не пытались избить или подвергнуть сексуальному насилию. Я изучал новый мир, всматриваясь в лица людей. И какие лица меня окружали! Маленькие чёрные глазки шныряли по сторонам, щёки свисали мешками, как у пьяниц, жидкие бороды жёстко топорщились; казалось, запустишь в них руку – и покажется, будто только скрючиваешь пальцы впустую, под ними – ничего. Не уверен, такими ли они были на самом деле, или в порыве отчаяния и тоски я представлял их такими, чтобы чувствовать дистанцию между нами, чувствовать себя путником, случайно забредшим на ночлег в эту юдоль скорби. Я не мог смириться со своей участью. Я не мог смириться с тем, что жизнь моя сложилась так несправедливо и глупо.

Однажды, после месяца заключения, ко мне на свидание пришла мама. Её резкими движениями руководили досада и брезгливость.

– Всегда я знала, что ты – непутёвый, бестолковый человек, – сказала она сразу, – как твой отец. Никогда на тебя нельзя было положиться. Ладно, не думаешь ты о себе, о своей жизни, о своём будущем, но как можешь ты не думать о своих родных, о нашем добром имени, о моём добром имени? Ты подумал, что мне теперь делать, пока ты будешь в тюрьме прохлаждаться? На какие шиши я жить стану? Ты – подлый эгоист. Я так надеялась, что когда-нибудь из тебя что-то дельное выйдет, но нет, видно, ошиблась, подвёл ты меня, опозорил.

– Мама, но я ведь ничего не сделал, – попробовал я оправдаться. – Обвинение – ложное.

– Я смотрю, что здесь, в окружении преступников и моральных уродов, ты быстро приспособился – даже говорить начал, как они. Я встречалась с этой чудесной девочкой, в ноги ей бросилась и молила простить меня, что воспитала такого выблядка. Она сжалилась надо мной, сказала, что я ни в чём не виновата и что не держит на меня зла. И ты смеешь заявлять, что она врёт? Всегда вы, мужики, пользуетесь нами, развлекаетесь за наш счёт, а потом стараетесь на нас же спихнуть вину. Здорово вы устроились! Насиловалка выросла, а совести ни грамма не появилось. Да, наверное, слишком баловала я тебя, слишком заботилась о тебе, слишком нежничала с тобой, коли вырос ты безответственным подонком, обвиняющим в своих промахах кого угодно, но не себя. Надо было аборт сделать, как советовали мне, – и всем стало бы лучше! – она разрыдалась и убежала. Я не видел смысла её останавливать.

За окном падали на землю красные и жёлтые листья. Какие красивые!.. Помню, как маленьким мальчиком, дошкольником, бегал по улицам и дворам, собирал самые большие листья – и прятал их между страницами тетради. Что я делал с ними после? Неужто выкидывал? Обидно. Почему внезапно во мне пробудилась к ним такая жалость? Или эта жалость к самому себе? Осеннее солнце почти не грело, но оно несло свет, жизнь и вспышки веселья. Солнечный зайчик проскакал по стене. И убежал. Как я желал убежать с ним!.. Я чувствовал, как сгорает без остатка какая-то часть, очень важная часть моей души, как в груди остаётся лишь безмолвная, устрашающая пустота, и слушал краем уха глубокое меццо-сопрано пышнотелой судьи, которая неспешно зачитывала обвинительный приговор.

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за январь 2017 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению января 2017 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 


Оглавление

4. Записки Галевина: «Чувства того, кто предается созерцанию...»
5. Записки Галевина: «Кто-то, по-видимому, оклеветал меня...»
6. Записки Галевина: «Прежде чем приступлю я к рассказу...»
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу

Рассылка '"НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА" - литературно-художественный журнал'



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

18.05: Андрей Усков. Грусть, тоска, печаль и радость (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за март 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2017 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за декабрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за август-сентябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за июнь-июль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за май 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за март 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2016 года



 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Купить все номера 2015 г. по акции:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru
Реклама | Отзывы | Подписка
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!