HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 г.

Евгений Синичкин

Галевин

Обсудить

Роман в тринадцати любовных признаниях

 

Купить в журнале за январь 2017 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за январь 2017 года

 

На чтение потребуется 6 часов | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

18+

 

 

to KG

 

 

 

По чьему бы образу и подобию

мы ни были созданы,

нас уже пять миллиардов,

и другого будущего,

кроме очерченного искусством,

у человека нет.

Иосиф Бродский. Нобелевская лекция

 

Vita brevis, ars longa.

Гиппократ

 

Is this the real life? Is this just fantasy?

Queen. Bohemian Rhapsody

 

 

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 28.01.2017
Оглавление

8. Записки Галевина: «Я чувствую, что твоему злосчастному сердцу...»
9. Записки Галевина: «Лёгкий, как птичка, я порхаю...»
10. Записки Галевина: «Человек – вольная птица, пока...»

Записки Галевина: «Лёгкий, как птичка, я порхаю...»


 

 

 

Лёгкий, как птичка, я порхаю из одного квартала в другой. Я чувствую себя так, словно только что вышел из тюрьмы. Я вижу мир новыми глазами. Вижу его таким, какой он есть, без всяких прикрас, подкинутых услужливым воображением наивного романтика. Я ощущаю себя свободным. Впервые в жизни меня ничто не сдерживает, не останавливает, не заставляет оглядываться назад. Это новое, волшебное чувство. Правду говорят, что лишь убийцы получают некоторое удовлетворение от жизни. Оно как нескончаемый оргазм. Сперма бьёт фонтаном, струя за струёй, точно после многомесячного воздержания; все мышцы тела напряжены до предела, а нервная система, вырядившись в bata de cola из сгустков нейронов, танцует фламенко; и кровь стучит в голове, как каблуки танцовщицы в сапатеадо. Ни одна секунда жизни, ни одно мгновение, каким бы пустым и банальным оно ни казалось, не проходит мимо меня. Я проживаю всё. Впитываю страсти и ощущения, как губка. Они – мои, все – мои, только – мои.

Утром я скупаю газеты. Прочитываю их от первой до последней страницы, не чураясь даже гороскопов и анекдотов. Полиция ничего не знает. Они не могут найти трупы. Пропавшие без вести и гипотезы, которыми они разбрасываются, как использованными гондонами, – вот весь их богатейший улов. Бездарные ублюдки. Безрукие онанисты, от безысходности удовлетворяющие себя аутофелляцией и смакующие, поскольку ничего более не остаётся, хлористый привкус собственного семени на своих губах. Сборище педерастов, ебущих друг дружку полицейскими дубинками, как страпонами. Что вы мне? Вам никогда не поймать меня. Никогда не найти. Радуйтесь, если сможете найти врача, который спасёт вас от пролапса прямой кишки, чтобы вам не пришлось патрулировать улицы с предательским бугорком на заднице, как у обосравшегося ребёнка.

Ко мне домой приходили. Опять двое. Две жирные жопы в зауженных брюках, точно целлюлитные бастионы толстух, укрытые лосинами. Студенистые животы; трясутся, ходят ходуном, покачиваются, как деревья на ветру. Лоснящиеся рожи, будто раков в масле жрали, причём в служебном автомобиле. От таких безногий инвалид убежит, если потребуется. Ума не приложу, как они до лифта дошли и не запыхались. Режим и тренировки, очевидно, вертели на таком же толстом члене, на каком вертят пост православные попы.

– Это, знаете ли, оскорбительно, – сказал им, когда объяснили, зачем пришли. – Я могу понять, что вы меня подозреваете в совершении преступления, но подозревать меня в тупости – это за гранью. Обидно. Каким же надо быть идиотом, чтобы похитить человека, когда ты первый и единственный подозреваемый в случае, если с этим человеком что-либо случится? Но вы проходите, не стесняйтесь. Чай или кофе?

Кивнули головой, засмущались, развернулись и ушли. Редчайшие мудаки. Могли хоть квартиру обыскать для проформы. Следы, улики, прочая ментовская хуета. Нет, лишнее, лучше пойти доесть раков, жирные пидрилы. Раньше меня всегда удивляло, как же это преступников так долго ловят: допрашивают, обыскивают, проверяют, а потом отпускают едва ли не с жертвой в багажнике, связанной по рукам и ногам и с кляпом во рту. Теперь многое прояснилось. Странно, что с такими стражами правопорядка и кривизны желудка нас всех не ебут черенками швабр и лопат прямо перед отделениями ОВД. Демонстративно, с издёвкой, напоказ. Или ебут, но мы не замечаем или предпочитаем не замечать, как стараются жертвы изнасилования забыть о том, что с ними случилось?

 

Целыми днями я гуляю по центру. Это холодный, блестящий, злой город. Он остаётся таким даже в сезон тёплых весенне-летних дождей, когда народ вокруг празднует и веселится. Это приятная маска, за которой скрывается уродливая харя. Его дома давят. В его сутолоке – нечто безумное, меняющее людей; чем быстрее темп – тем меньше духовности, чем меньше духовности, тем сильнее душок потных тел, грязных гениталий и неподмытых задниц. Бесконечное брожение, но с таким же успехом оно могло совершаться и в лабораторной колбе. Нестихающие шум моторов, стук подошв, мелодии звонков, шипение пердежа – очаровательное многоголосье жизни. Никто не понимает смысла того, что здесь происходит. Потому что не хочет понимать, иначе можно свихнуться. Никто не руководит этой энергией, за исключением налоговиков и дикторов выпусков новостей. Колоссальный город. Странный. Непостижимый. Красота на клоаке. Венера, слепленная из дерьма. Младенец-сифилитик. Столько энергии, столько усилий без малейшей согласованности, без какой бы то ни было координации. Без идеи.

Кругом – ничего, кроме жратвы, жратвы, жратвы. Рестораны, кафе, забегаловки, бистро, столовые, кафешантаны, траттории, кабаки, трактиры, харчевни. С высокими ценами и низкими, роскошные и безвкусные, для изысканной публики и офисных клерков, прибыльные и работающие в убыток. И театры, куда испокон веков люди ходят пожрать. И посрать. Какие два самых популярных места в любом театре? Буфет и туалет. Там всегда очереди. Можно опоздать в зрительский зал, заявиться после третьего звонка, мешая всем подряд, – это ничего, это терпимо, к этому относятся с улыбкой и пониманием, – но плох, беспримерно плох, ужасен и подл тот заядлый театрал, который упустит возможность объесться в буфете, а затем душевно просраться в просторной кабинке туалета. Таких не прощают. Таких не принимают в клуб. Это персоны нон грата. Изгои, посмешившие попрать священные нормы театрального этикета. Жрать и срать – для этого существуют театры и рестораны, для этого существует центр. Гигантская пищеварительная система, где всё кипит и переваривается, после чего выбрасывается, извергается из чрева по прямой кишке неудач и разочарований, чтобы вонять где-то на обочине жизни или гнить в куче таких же отходов в канализационных трубах бытия.

Я завидую тем людям, которые становятся частью этой системы. Они в самом горниле. На самом острие. В первых рядах. Они – движущая сила, топливо, которое заставляет работать машину. Яички, производящие животворящее семя. Им некогда думать и оглядываться по сторонами. Жрать. Много жрать. Большая жратва. Я так не могу. Я не могу жрать в этих ресторанах – русских или итальянских, азиатских или эфиопских, индонезийских или украинских. Не могу. Когда ты заказываешь напиток в баре, ты видишь, как бармен его готовит, что и откуда наливает, как наливает и куда. Всё прозрачно и понятно. Но что происходит на кухне – тайна за семью тысячами печатей, большая, чем происхождение нашего мира. Кому ведомо, что там творится? Откуда мне знать, что никто, заскучав или разозлившись, не подмешает мне в еду пурген? Или что какая-нибудь пизданутая на всю голову бабища с феминизмом головного мозга и недотрахом вагинального прохода не добавит в блюдо в качестве секретного ингредиента свои месячные? Или что какой-нибудь спермотоксикозник не решится надрочить мне в спагетти, назвав получившееся карбонарой? Фирменное блюдо шеф-повара в этих свинарниках зачастую хер отличишь от кучи говна – всё зависит от того, назовут ли кучу говна фирменным блюдом шеф-повара. Без подсказки – никуда, только блевать в раковину, дрища на обосанном унитазе и спрашивая себя, глядя в обконченное зеркало: «Как, блядь, меня так угораздило?».

 

Прежде мне претила толпа. Мне было мерзко идти рядом с другими людьми, в толчее, тереться о них, прижиматься к ним, потому что не хватало пространства держаться в стороне. Вагон метро представлялся мне сосудом, куда компрачикосы-подлецы запихивали маленьких детей. Стоишь, обливаешься потом и чувствуешь зловонное дыхание какого-то спермогрыза и хуеплёта на своей шее и чей-то привставший член, упирающийся тебе между ягодиц. И прикладываешь нечеловеческие усилия, чтобы извернуться, оказаться от них подальше, но упираешься в иную партию эрегированных хуёв и нечищеных зубов. Остановка – и какая-то мелкая корова, перекормленное пони, прыщ на толстых ножках, в блузке, пузырящейся от плохо спрятанных под ней жировых складок, прорывается к выходу, как танк, и вопит, возмущается, сука. Или влезает в вагон старуха, тележку пустую за собой везёт и начинает канючить: «Милок, старая я, уступи место, посидеть хочется». Мне тоже, может, хочется, клуша. Ты об этом не подумала? Твоё место, что ли, ты его приобрела в собственность? Кто тебя заставлял в час пик, когда люди на работу едут утром, тащиться на какой-нибудь ёбаный рынок, где чурки только и думают, как бы всех облапошить, взвешивая тухлятину на подкрученных весах? Кто? Твоё желание устроить скандал? Так вот его и проси уступить тебе место, тюк с песком. И тут начинается: «Да как ты смеешь, грубишь, невоспитанный, старших надо уважать!». Кто эту херню вообще придумал? Уважать человека за его возраст? Уважать человека можно за его поступки и стремления, но не за боязнь вскрыть себе вены или наглотаться таблеток, когда проблемы с мочевым пузырём уже не позволяют спать по ночам, а от ксероза кожи не спасают никакие кремы и лосьоны. Почему за возраст, а не за цвет глаз или волос, форму носа или длину ног? Почему не за глубину вагины? Как я могу знать, кто эта старушенция? Кем она была? Может, она в юности наркоту детям продавала, ебала грудничков деревяшкой, с щенков заживо шкуру сдирала? Может, она жулик и убийца, а я обязан её уважать? Мир, да ты окончательно пизданулся!

Так было прежде. Теперь стало легче. Больше того, толпа дарует мне спокойствие. Я чувствую себя на своём месте. В своей стихии. Люди снуют по улицам, текут сплошным потоком, как кровь по венам и артериям, никого не замечают и становятся такими беззащитными. Бубнят глупости, облизывая мобильные телефоны, и в этом неугомонном бубнеже я нахожу тишину и умиротворение. Что может быть лучше, чем болтаться в этой толпе между пятью и семью часами вечера, преследуя ножку или крутой бюст, которые спустя несколько дней я медленно и плавно, как отрезают кусочек от праздничной индейки, отделю от мёртвого тела, или просто плывя по течению и чувствуя лёгкое головокружение?

Шведский стол. Выбирай что угодно. Никаких ограничений. За всё уплачено. Заманивай, лови, вяжи и режь. Какая грязь, какая власть – и как приятно в эту грязь упасть. Я вижу лица, новые лица, разные, словно разные вина, и тела и представляю, как пытаю их, как наблюдаю их страдания, слёзы, как они молят меня о пощаде в последней надежде спасти свою жалкую жизнь, вернуться к рутине, к семье, к хую начальника, мужа, любовника, брата, сына, пасынка или всех вместе, к латексу на гениталиях, к тампонам в кровоточащей дырке, к счетам за квартиру и коммунальные услуги, к испачканной плите и сломанной стиральной машинке. Херушки. Мой нож – это всё, что ты получишь. Всё, что ты заслужила. Всё, что каждая из вас заслужила.

Сборище костюмированных уродцев. Моих уродцев. Личный паноптикум. Кунсткамера, где я начальник и куда никому входа нет, потому что вся коллекция предназначена для меня.

Какой дегенерат, кстати, придумал женский деловой костюм? Насколько же нужно не иметь вкуса, чтобы создать эту строгую обтягивающую композицию, которая скрывает все достоинства фигуры и выпячивает даже те недостатки, которых нет? Издевательство, насмешка, а не одежда. Плод больной фантазии слепого кастрата. Смотришь на эти боевые отряды деловых женщин в чёрно-белой форме – сразу вспоминаются отдавливающие яйца сучки-энкавэдэшницы, описанные Солженицыным, и головка члена устремляется уже не на полшестого, а со страха тянется к сфинктеру. Никакая виагра не поможет. Польстится на такое лишь заядлый гомосек с замашками мазохиста.

 

Меня волнуют женщины. Никаких мужчин или детей. Они не интересуют. Не заводят. Я думал разнообразить рацион, но сама мысль нагоняет тоску и отвращение. Это как натуралу, предпочитающему стройных, утончённых девушек, предложить переспать с огромным, толстым, волосатым мужиком или выебать малыша, который едва научился ходить. Они не дают мне того, чего я ищу. Не дают нужных ощущений. Убийство – это наркотик. Если раз попробовал, уже не остановишься. Первая доза меняет всё. Одна доза – и ты на игле, с которой не слезешь. Нельзя отказаться от этого кайфа, от этого водоёма наслаждений, в который ты ныряешь, отнимая жизнь. Это могущество слишком привлекательно, чтобы выбросить его в урну, как измазанную в дерьме туалетную бумагу. Ты не можешь остановиться, если хоть раз почувствовал вкус крови. Без его металлического привкуса любая еда кажется пресной, сухой и однообразной. Убийство – это соль жизни. И когда соль заканчивается, начинается ломка. Ты шаришь по всем шкафам, готов душу продать за волшебную щепотку. И мучаешься, если не находишь. Так и с убийствами. Небольшой перерыв идёт на пользу: он обостряет чувства, даёт отдых рецепторам, освежает, обеспечивает необходимую передышку, чтобы ринуться в бой с новыми силами. Но длительный перерыв губителен. Это – каторга. Хуже, чем целибат, когда большую часть времени ты проводишь в стриптиз-баре. Час за часом, день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом. Яйца ломит так, будто они взорвутся с минуты на минуту. Представьте эти «потрясающие» ощущения. И теперь помножьте страдания на тысячу. Этот порыв не сдержать. Разве что ценой рассудка, здоровья и жизни. С женщинами же я легко забываюсь. Это, собственно, всё, что я хочу от них, – чтоб помогли мне забыться, расслабиться, прекратить эти страдания. Нож входит в тело, сладкое, вкусное, аппетитное тело двуногой газели, и на меня обрушивается волна удовольствия. Все тревоги уходят прочь. Все заботы улетучиваются, словно никогда не существовали. Их смывает без остатка. Счастье переполняет. На душе делается так хорошо и спокойно, что слёзы льются из глаз и хочется крикнуть: «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!».

Когда-то я был человеком, который хотел прожить героическую жизнь и сделать мир более сносным. Я хотел быть добряком, положительным персонажем, милым, как Джимми Олсен, и верил, что в один прекрасный момент обрету счастье – найду свой путь в жизни, полюблю чудесную девушку, которая полюбит меня, буду сидеть в собственной брюзжальне, читать книги, утонув в кресле-качалке с сигарой в одной руке и стаканом бренди в другой, а в ногах у меня будет похрапывать пара дворняг. Нахуй. Я был человеком с телом и душой, и у меня было сердце, не защищённое сталью. Его вырвали, растоптали. Использовали вместо пепельницы, чтобы затушить сигарету. Это в прошлом. От моих юношеских мечтаний и меланхолии не осталось и следа, если не считать пятен спермы на простыне и пододеяльнике. Мне глубоко наплевать и на моё прошлое, и на моё будущее. Мне нет дела до переживаний людей, их горестей и невзгод, их каждодневных трагедий, которые они обсасывают, как нетронутый клитор молоденькой девочки. Я пальцем не пошевелю, чтобы им помочь. Если мне потребуется всего-навсего пёрнуть, чтобы спасти человечество, прекратить все войны, голод и болезни, установить мир и благоденствие, я, скорее, сожму булки и вставлю пробку себе в анальное отверстие так глубоко, что никакими щипцами её вытащить не удастся. Короче, стану вести себя как типичный политик. Я не хочу видеть людей довольными и радостными. Это раздражает меня. Мне нужны боль и страх, сверкающие в предсмертных слезах. Дайте мне агонию, мольбу, окровавленную тушу лицемерной потаскухи. Я буду петь, пока она подыхает; я буду танцевать над её грязным трупом; я нассу и насру на её могилу и растянусь в этой восхитительной жиже, как в джакузи. Я хочу порвать лазурь успокоенных мечтаний. Я хочу сеять смерть и разрушение. Они так красивы, если присмотреться. Они честны и не знают компромиссов. Они – единственная несомненная истина, доступная человеку. Пусть мир катится в тартарары и не возвращается. Я жажду видеть его в огне; полыхающим, дабы радугой стожарною вспыхнул морок наших дней, от фундамента из крови и костей до величественных куполов, золочённых пиздежом и кретинизмом. Я жажду выебать мир в задницу, порвать ему очко и все внутренности, чтобы он больше никогда не мог выдавить из себя ни одной коричневой колбаски, которую люди именуют жизнью.

 

Иду мимо какой-то школы. Руки в карманах. Играю в бильярд. Высокие полудетские голоса режут нервы, как лезвие гитарные струны. Бесят. Почему вам обязательно нужно кричать на верхнем крае диапазона ёбаного альтино? Заткнитесь, пиздуйте за парты и не вылезайте оттуда до Страшного суда. Недоразвитые выродки. Бомбы замедленного действия. Игрушки, считающие себя центром мироздания. Если случайный прохожий узнает, чем я занимаюсь, он придёт в ужас, наложит в штаны от страха и побежит искать полицаев, чтобы те упрятали меня за решётку и выбросили ключ. По мнению общества, я – больной, ненормальный, одержимый, пизданутый, сукин сын, выблядок, монстр, худший из худших, зло во плоти. Может, так оно и есть, но на планете существуют куда более опасные твари, чем я. И самое интересное, что общество ставит их в образец, платит им деньги, холит и лелеет, чтит и боготворит. Это матери и отцы. Почему каждая шмакодявка, каждое бесполезное сплетенье сухожилий, каждое хуёвое сооруженье из костей и пота почитает себя достойным размножаться? Почему каждому дано право загрязнять человеческий генофонд? Чтобы водить автомобиль и пользовать огнестрельным оружием, нужно пройти обучение, несколько медосмотров, получить лицензию, но, чтобы заделать ребёнка, не требуется нихуя. Достаточно раздвинутых ног тупорылой прошмандовки и неумения вовремя высунуть. И вот, пожалуйста, готова новая жизнь, а вы, молодые родители, сраные герои. Герои не потому, что сделали нечто потрясающее и исключительное, а потому, что оказались потрясающе и исключительно безмозглыми. Настолько безмозглыми, что не догадались, как натянуть презерватив или принять противозачаточные. Или настолько эгоистичными и беспардонными, что решили – когда-то же пора, да? – продолжить свой «великий» род. Но что в вас великого? Вы – учёные, художники, писатели, композиторы, великие лидеры, движущие человечество к лучшему будущему? Нет, вы – блядский офисный планктон, ёбаные чинуши, юристы, брокеры, маркетологи и прочие паразиты; что в вас такого незаменимого, без чего мир не сможет существовать? Ничего. Вы – инкубаторы, производящие пушечное мясо и налогоплательщиков, чтобы правители стран, эти рудименты феодального мира, могли купаться в крови и подтирать жопу стодолларовыми купюрами. Вы – белки в колесе, которые рождаются, чтобы родить тех, которые родятся, чтобы родить тех, которые родятся, чтобы родить тех… И так, пока не наступит конец света. Сто лет назад на планете жил миллиард человек. Сейчас – более семи миллиардов голодных ртов. За самый кровавый век в истории, когда люди бросались трупами своих собратьев, словно камнями, когда людей сжигали заживо без счёта и сожалений, как дрова, население выросло в семь раз. В семь, чёрт возьми, раз. И растёт дальше. Потому что все хотят детей, потому что «детишки – это так здорово, это счастье». Не пиздите. Детишки – это не счастье, а катастрофа. Новый ребёнок – это очередной кирпичик в здание глобального геноцида, который неизбежно начнётся, когда кому-то деятельному захочется больше, чем у него есть. И так будет. Так всегда бывает. Это история человечества. История всех войн и кровопролитий. Миллиарды людей – убийцы, жестокие и бессердечные, желающие лишь жрать, срать и ебаться. Ебаться, ебаться, ебаться, как кролики, объевшиеся моркови. Наебались, наплодились, а там пусть смерть и с ней покой. И похуй.

Внезапно начинают бить колокола – странная, неземная музыка, печально-насмешливая, как «Марсельеза» в исполнении одинокого Матье, и мне кажется, что я где-то в степях Центральной Азии. В этом засилье церквей и храмов, которые, наверное, через пару лет будут чаще встречаться на пути, чем магазины «Пятёрочка», есть свои плюсы. Некоторые колокола звучат громко и протяжно, другие пьяно, пиано и сентиментально. Потом всё снова умолкает, и только последняя нота, слегка царапающая тишину ночи – точно умирающий вздох гонга, точно потушенный огонь, точно резкий всхлип перегоревшей лампочки, точно заключительный миг безмолвия перед первым пронзительным криком новорождённого, – едва звучит. В их размеренном великолепии есть что-то от музыки Чайковского – то же певучее страдание, та же боль, слившаяся с радостью. Хотя за такое сравнение, рискни я войти в здание храма, меня – в чётком соответствии с инструкциями высшего начальства – приведут к алтарю и изобьют пред иконой с изображением Христа. Чайковский был педераст, и, выходит, сам факт его существования – оскорбление чувств верующих, поругание над их идеалами. Ему повезло, что он мёртв. Не пришьют ворох статей. «Вы, господин Чайковский, слишком известны, чтобы быть геем. Это пропаганда гомосексуализма. Реклама содомии. Пиар анальных утех. Нельзя так. Это экстремизм. Вы разрушаете духовные скрепы. Пренебрегаете многовековыми моральными устоями, которыми живёт великий русский народ. Не забывайте: мы победили Наполеона и Гитлера, Ахмата и Карла, чувство меры и уважение к правам людей, чьи взгляды и вкусы отличаются от наших. Это не хухры-мухры. Своим циничным поведением вы причиняете невыразимые страдания верноподданным, когда они приобретают свечку в церковной лавке. Нет, это постыдная жизнь. Вы думаете только о себе, а не о других. Как вам не стыдно жить без оглядки на мнение законопослушных граждан? Как вы можете не прикладывать все усилия, чтобы они не оскорбились – и не имеет значения, если повод для оскорбления они найдут даже в том, что двуслойная туалетная бумага стоит дороже однослойной? Вы должны исправиться, встать на путь истинный, на путь подчинения. Попытайтесь измениться. Что вам стоит? Всего-то и нужно, что слегка подкорректировать набор генов в X-хромосоме. Неужели для такого талантливого, выдающегося человека это может стать непреодолимым препятствием?». Иногда мне не даёт покоя вопрос: если я заявлюсь в полицию с признанием и доказательствами, подтверждающими убийство девяти девушек и женщин, и вкупе с тем отмечу, что патриарх, по-моему, ничтожный фарисей, который должен слизать смегму с моей залупы, что вызовет больший общественный резонанс – реальные серийные убийства или пропагандирующее гомосексуализм воображаемое оскорбление воображаемых чувств верующих, никак не доказавших свою веру? За какое преступление меня будут судить в первую очередь? Не знаю почему, но есть подозрение, что убийства-то могут простить. С кем, право же, не бывает?

 

Брожу вдоль набережной. Вечереет. На западе гаснут закатные чары, и ветер качает на воде ненюфары. Река, вздутая и мутная, исполосована огнями. Москва-река. Изуродованная, изувеченная, испоганенная, измождённая, изъеденная, изруганная, изрыганная, изнасилованная, изъёбанная. Серо-зелёно-болотная и гниющая, как римский Тибр. Пизда, поражённая гонореей. Река-мать, стараниями людей превращённая в реку-шлюху. Жадно заглатывает любую херню, которую приставят к её герпетическому рту. Глубокий, как Марианская впадина, минет. Блудница, вместившая в свою кровать весь мир. От воды поднимается смрад – селёдочный запах менструирующей дырки, о которую трутся немытым хуем, за секунду до того вытащенным из растраханной диарейной жопы.

Темнота – мой союзник. Мой верный помощник, товарищ, друг. Я родился в ней. Насквозь пропитан ею. Нет лучшего времени для охоты, чем ночь, мрачная, вонючая, беспросветная ночь, напоминающая застывший жир на краях суповой миски.

Забредаю в клуб. Плевать, в какой. Они все на одно лицо, как полчища китайцев. Те же кричащие, зазывающие плакаты у входа, те же дуболомные охранники-вышибалы с отпечатками самовлюблённости и лоботомии на квадратных ебалах, те же вспышки света, те же громкие попёрдывания, которые кто-то назвал музыкой, те же слюнявые юнцы с голодными глазами, устремлёнными на те же короткие юбки, слегка прикрывающие текущие пиздёнки.

Сажусь за стойку. Как всегда. Бармен улыбается и протирает стакан. Виски. Тёмный, красно-коричневый, как моча страдальца с отказывающими почками; да и на вкус такой же. Девчонка рядом допивает «Космополитен». Тривиальная, пафосная сучка, сразу видно. Блондинка. Натуральная. Волосы пшеничные, а не этот седой, выбеленный, выжженный перекисью пиздец, который так популярен у молодых блядей. Мой тип. Надо действовать, пока не увели. Заказываю «Космо». Аккуратно протягиваю в её тонкую ручку. Сексуальная, бархатная ручка, созданная, чтобы дрочить хуи. Какое чудо! Знакомимся. Разговариваем. Она рассказывает о том, какой козел препод у неё в универе, о том, что хочет стать врачом и спасать людей и прочую никому не нужную бредятину. Блядь, с чего ты взяла, что мне интересно слушать о том, какую оценку ты получила на экзамене по патанатомии или иной хуете? Это утомительно. Начинаю клевать носом. Она замечает и возмущается:

– Тебе скучно со мной?

– Не совсем. Мне скучно слушать ту унылую чушь, которую ты несёшь последние пятнадцать минут.

– Тогда зачем подсел? – надула губки и руки на груди сложила. – Я тебя не звала.

– Конечно, не звала. Ты надела мини-юбку, из-под которой я сейчас вижу твои прикольные розовые трусики, и лифчик, подчёркивающий грудь, вовсе не для того, чтобы зазывать парней.

– Я, нет… Что делать, если вас, парней, можно привлечь лишь этим? – спрашивает и поднимает ладонями сиськи. Сочные дыньки. Такие грех не выебать.

– А может, проблема в том, что вы ничего больше не можете предложить? Послушай себя: ты пришла в ночной клуб, место, существующее для того, чтобы найти пару на быстрый секс без обязательств, и обижаешься, что парням неинтересно слушать о твоей студенческой жизни? Хочешь найти кого-нибудь для разговоров по душам о творчестве Драйзера, иди в библиотеку, выцепи какого-нибудь очкарика-девственника и болтайте за чайком. Здесь – иной контингент.

– Не суди всех по себе. Не все ходят в клуб, чтобы переспать с кем-нибудь. Многие приходят послушать музыку и потанцевать. Если тебе от девушек нужен лишь секс, это не значит, что все такие.

– Заблуждаешься. Оглянись. Всем парням, каких ты тут видишь, нужен секс. Дохуя секса. И разница между ними и мной в том лишь, что я мотивы свои не скрываю. Ты думаешь, кому-то из них есть дело до твоего богатого внутреннего мира? Поверь, единственные мужчины, которым важен твой внутренний мир, – это торговцы органами для трансплантации.

– Да пошёл ты! Чего ты до меня доебался?

– Доёбываться, знаешь ли, не ебать – законом не запрещено.

– Тварь!

– Тварь? Я думал, тебя зовут Катей. Видимо, ослышался. Что ж, приятно познакомиться, я – Серёжа.

– Убирайся отсюда, хуесос сраный. Пиздуй, а?!

Бармен неодобрительно хмыкнул. Люди стали поворачиваться в нашу сторону. Слишком много внимания. Паршиво. В моём роде деятельности быть незаметным для окружающих – первое правило. Я поспешил встать и уйти. Не беда. Проколы бывают у всех. Главное, чтобы в ушах или, если уж совсем неймётся, в носу, а не в мошонке или на головке.

 

Гудит толпа футбольных фанатов. Одинаково размалёванные, одинаково одетые, скандирующие одинаковые кричалки, синхронно размахивающие одинаковыми флажками – люди, добровольно отказавшиеся от индивидуальности, похоронившие себя под монументом из символов и идолов, потому что для них одиночество страшнее одинаковости. Они рычат: «Мы победили! Мы победили!». Кто победил? Вы? Разве вы выходили на поле и ломали себе ноги, чтобы заработать победу? Вы сидели на жопе, жрали семечки, хлебали дешёвое пиво и глазели, пока другие пахали в поте лица. Какое влияние на победу оказывает сидящий перед телевизором остолоп? Он орёт: «Мы взяли золото, да, офигеть, мы крутые, мы лучше всех!» – и открывает новую пачку чипсов или кальмаров. Он умирал на тренировках? Он перебарывал себя? Он травил свой организм эритропоэтином и станозололом, чтобы добиться невообразимых результатов? Нет, нихуя он не сделал для победы, которую пытается приписать себе. Или он на худом серьёзе думает, что его поддержка влияет на результаты спортсмена? Единственное, на что она влияет, – толщина кошельков производителей той говённой жратвы, которую он в себя закидывает, когда он поддерживает, фанатской атрибутики, в которой он поддерживает, и рекламщиков, которые втюхивают ему всю эту хуйню и крепко держат его за яйца, пока он всего-навсего поддерживает. Круглые нули, ничтожества, которые так ищут признания и спасения от забвения и одиночества, что присасываются к чужой славе, как развратник и бедняк к мучимой груди блудницы очень дряхлой. Параситы, возвеличивающие своё жалкое «я» за счёт других. Трусы, боящиеся посмотреть правде в глаза; они трахаются в темноте, задёрнув шторы, чтобы никто не увидел их крохотный член. Они желают известности, денег, мокрых влагалищ и потому беззастенчиво маскируют бездарность и отсутствие идей заебавшим уже трёпом о творческом переосмыслении. В их постановках Неморино читает Playboy, глядя, как по сцене бегает мужик с фаллоимитатором, Елецкий танцует лезгинку, а Онегин появляется перед зрителями на мотоцикле – и, чтобы публика справедливо не обложила авторов этого красочного высера пятиэтажным матюгом, они наёбывают её, говоря: «Это опера Доницетти или Чайковского, а вовсе не помативная херня, которая положила хуи целого батальона на партитуру и либретто. Какие могут быть претензии?». В их книгах нет ни одного свежего образа, ни единого нового взгляда, ни фрагмента собственной мысли; они настолько бесталанны, что пытаются утопить отчаяние в тазу интертекстуальности и пастиша, сводя всё к переделкам и парафразам классиков – Довлатова, Бальзака, Манна, Кафки, Гриммельсгаузена, Фаулза, Гёте, Миллера, Маркеса, Селина, Джойса, Буковского, даже Де Костера. Они хулители и воры, которые, не желая трудиться, разграбляют могилы, достают из гробов трупы и задорно ебут их на потеху ржущему табуну псевдоинтеллектуалов, стирающих в кровь задроченные залупы и клиторы.

 

В очередном баре меня начинает донимать мужичок, запивающий кризис среднего возраста. Щуплый, худощавый, но невысокий. Жопа с кулачок, как у десятилетнего мальчика. Мечта Катулла. Деловой костюм. Белый воротничок. Кожаный чемодан, куда он каждое утро перед работой бережно укладывает свое мужское достоинство, чтобы не качалось маятником, когда начальник или начальница имеют его в задницу за любую оплошность. Напился в зюзю и хочет выговориться, выплакаться в подвернувшуюся жилетку. Опустил руку мне на плечо и хнычет, что жена его бросила.

– У нас всё было так хорошо, жили душа в душу, а тут в одночасье всё… – говорит и растирает по лицу янтарные сопли. – Что я сделал не так? Всё ведь для неё, всё в дом, подарки, отпуска… Ничего не понимаю.

– Не ты первый, не ты последний, – отвечаю и убираю руку с плеча. – Нашла того, у кого больше – член, бумажник, самолюбие. Найди себе новую бабу и успокойся. Шлюху сними, наконец, и посади на свой конец.

– Нет, она единственная, она такая замечательная, добрая, нежная, заботливая…

– Настолько добрая и заботливая, что бросила тебя, всё для неё делавшего? По-моему, где-то ты пиздишь.

– Наверное, моя вина. Не уделял ей столько внимания, сколько было нужно. Не всегда был рядом.

– Она маленький ребёнок, чтобы постоянно рядом с ней быть? Не придумывай. Доебал ты её – и всё тут. Или, наоборот, недоебал.

– Не говори так. Она не такая. Другая. Не как все.

– Это она тебе сказала?

– Ты не понимаешь! Она не эгоистка. Всегда другим людям навстречу шла. Всё всегда для других. Сама говорила, что людям помогать надо, что жизнь каждого человека важна в той же мере, как и твоя, что все мы братья и не должны забывать об этом.

– Тогда тебе следует радоваться. Ты только что расстался с двуличной пиздой.

– Следи за языком, молокосос.

– Ты должен был себе это говорить, когда клитор ей ртом обрабатывал. Жизненная философия твоей жены – ложь. Плевать она хотела на других людей. Они ей безразличны. Если она кому-то и помогала, то делала это исключительно ради себя. Ради чувства удовлетворения, чтобы можно было говорить, смотря на себя в зеркало: «Ой, какая я молодец! Какая я чудесная! Что бы без меня люди делали?». Всякий человек, несущий ахинею о том, что жизнь другого так же важна, как и его собственная, – ёбаная паскуда, позёр и понторез. Не веришь? Давай посчитаем. Если человек заполнит донорскую карту и убьёт себя прямо в больнице, чтобы никакие органы испортиться не успели, то он сможет спасти двух людей, которым достанутся половинки его печени, двух людей, которые получат его почки, трёх людей, которым отдадут его поджелудочную, лёгкие и сердце. Семь человек. Прибавь к ним тех, кому могут спасти или существенно облегчить жизнь его кровь, костный мозг или части глаз? В сумме, грубо говоря, десяток жизней. Десять – за одну. Если все для тебя равны, то отдай свои органы – и ценность твоей жизни возрастёт в десять раз. Многие ли так поступают? Что бы люди ни говорили, как бы ни приукрашивали свои мотивы и стремления, все почитают остальных нулями, а единицами – себя. Или я заблуждаюсь, и твоя жена ушла от тебя в центр трансплантологии? Не на другой член?

– Боже, ты ребенок ещё, а у тебя совсем нет веры в людей.

– Да, Веры у меня точно нет. Как и Вики, Кристины и Барселоны.

– Что же с тобой случилось? Когда ты стал таким циником-пессимистом?

– 21 июля 2013 года, когда увидел, как безупречную красоту погубили во имя торжества посредственности, а мир аплодировал и веселился.

– Правда?

– Нет, само собой. Я назвал первую пришедшую мне в голову дату. Тебе не пофиг?

– Всегда печально, когда человек испытывает разочарование в жизни и стремится скрыть душевную боль под маской злорадства и сарказма. Грустно, когда у человека нет идеалов, которые ведут его по жизни.

– Кто сказал, что у меня нет идеалов? Парочка найдётся.

– Какие же? За что ты выступаешь? За что готов умереть?

– За свободу, равенство и освящение.

– Мне тебя жаль, – сказал незнакомец и замолчал, уставившись на вылизанную рюмку.

Мне тоже было жаль. Жаль, что не удалось выпить в тишине. Жаль, что этот назойливый дурачок отпугнул от меня всех баб. Жаль, что не был знаком с его женой: из ее кожи могла выйти отличная скатерть.

 

Я люблю ночную Москву. Приглушённый свет фонарей делает город похожим на осенний лес. Верхушки деревьев и тропинки укрыты пожелтевшей листвой. Пышное природы увяданье. Первые шаги смерти. Она подкрадывается к бурлящей жизни, чтобы всадить ей нож в шею. Предвкушение неизбежного конца. Снятие мерки, по которой портной сошьёт белоснежный саван для покойника. Мир без надежды, но и без уныния.

На стенах домов – плакаты с лицами кандидатов. Улыбающиеся морды, прилизанные волосы, хитрые глаза обожравшейся крысы, пустые обещания, орфографические и пунктуационные ошибки в лозунгах и программных тезисах. Над дорогой растяжка: «Все – на выборы!». Это эвфемизм. Имеется в виду: «Все – на хуй. Мы вас выебем и наебём». Никогда не хожу на выборы. Это унизительно. У тебя может быть пять докторских степеней, но твой голос будет ценен в той же степени, что и голос восемнадцатилетней дурочки, которая только-только окончила школу, ничего не знает, ничего не хочет знать и все тяжкие думы которой ограничиваются дилеммой о том, чёрную или коричневую юбку надеть на очередную вписку. Стивена Хокинга приравнивают к необразованному алкашу, который собственное имя не сумеет написать правильно, Стивена Кинга – к малолетнему автору фанфиков, не отличающему «ступень» от «ступни», а Стивена Сигала – к больному несовершенным остеогенезом. Оскорбительная, позорная уравниловка. И ради чего? Чтобы гадать, какое из зол меньшее? Чтобы выбирать между гигантской клизмой и сэндвичем с дерьмом? Ладно, у нас не двухпартийная система: на сосисочную вечеринку пожалуют также анальная пробка, тайские бусы и сорокасантиметровый дилдак. Ну и что толку? Что изменится? Хуета хует и всё хуета. Демократия – точно разбитое яйцо Фаберже. Оно потеряло ценность в тот момент, когда пизданулось на пол и разлетелось на маленькие кусочки. Демократия была уместна в древнегреческих полисах, где проживала сотня тысяч человек, все друг друга знали и, если не считать рабов, были равны в правах и обязанностях. Но как эта система будет работать в государстве с населением в сто пятьдесят миллионов, когда вы должны выбрать человека или группу лиц, которых никогда прежде не видели, которых не знаете, которых можете оценивать лишь по рекламным роликам и которые, едва получат пост, обеспечат себе неприкосновенность, автомобиль с мигалками, депутатскую пенсию и неограниченный доступ к кормушке – дополнительные права, которыми обычный гражданин не обладает? Это не выборы управленцев, которые должны поднять уровень жизни в стране, а дорого обставленное сражение за индульгенцию на воровство. Это крысиные бега подонков за властью и безнаказанностью. Какой мудак посчитал, что привилегированное сословие станет трудиться на благо тех, кто за ним дерьмо убирает? Вы там ебнулись? Прав был Эпикур, когда призывал жить незаметно; нахер париться, если от тебя ничего не зависит, если в этом шапито ты – скромный зритель, примостившийся у входа в шатёр?

И рискни высказать все это вслух – тут же налетят стервятники и заклюют, залезут клювами в задницу по самый кишечник. Враг народа. Старая байка, которую люд продолжает блаженно уплетать за обе щеки. Покажи толпе жупел – и она схватится за вилы и факелы. «Ты не патриот. Так нельзя. Ты должен любить свою страну, прощать ей недостатки, ведь другой у тебя нет», – вопят они и вздёргивают на дыбу. Но почему вдруг – должен? Я должен любить свои экскременты, поскольку они мои? Я должен с удовольствием слизывать сперму с пальцев, после того как подрочил, поскольку она моя? Я должен считать худшее лучшим, поскольку оно принадлежит мне? Эгоизм, тщеславие и чванство, а не любовь. Миллиарды людей не соглашаются с базовыми настройками игры и подстраивают программу под себя: пользуются макияжем, красят волосы, носят линзы, бреют лицо, руки, ноги, спину, лобок, отвергая имманентное, – и за то они не становятся презренными изгоями, их ни в чём не обвиняют и не стремятся посадить в клетку. В чём, блядь, отличие? Почему не считать свою внешность идеальной – это правильно и разумно, а не считать идеальной свою страну – мерзкое преступление? И потом люди удивляются, как же это немцы за Гитлером пошли творить такие злодеяния? Действительно – как? Как же они могли закрывать глаза на недостатки?..

Нас всё пугают войной. Война, война, война. Американцы, терроризм, исламисты, онанисты, геи, транссексуалы. Посмотришь телевизор, и складывается ощущение, что целый мир, каждый американский фермер и каждый червяк в его удобренной навозом почве не спят ночами – лелеют одну мысль: захватить Россию-матушку и насрать под берёзкой, растущей на берегу Байкала. Заняться больше нечем. Популистский бред. Афродизиак для флажков. Массовая истерия слабоумных. Что принципиально поменяется, если на верхушке усядется не бывший кэгэбэшник, а бывший цээрушник, и Россия, от южный морей до полярного края, станет одним из американских штатов? Да нихуя. При этом миллионы готовы умирать, чтобы такое ни в коем случае не произошло; и готовы убивать, чтобы ни у кого даже мыслей таких не возникло. Разве может человек, чей взгляд жаден и ненасытен, смотреть с уважением на нынешние правительства, на законы, на кодексы, на принципы, на идеалы, на наши тотемы и табу? На наши символы, эти путеводные звёзды, ослепляющие сверканием лжи? Разве может такой человек не испытывать стыда, когда люди празднуют великую подмену понятий, отмечая, к примеру, не подписание Акта о капитуляции Германии, а окончание Великой Отечественной войны? Какой, мать вашу, Отечественной войны? Которая завершилась в тот же час, когда советские войска пересекли границу Союза и двинулись в Европу с винтовками в намозоленных руках? Или какой? Их в те печальные годы, верно, с десяток набралось? Как могла Отечественная война советского народа идти не на территории СССР и закончиться в центре Берлина? Может, и Вьетнам для американцев – это Отечественная война? Мы никогда не станем называть вещи своими именами. Но пасаран – истина не пройдёт; пусть ищет себе приют в другом месте, а у нас ей не рады. У нас рады тем, кто называет зверьём и антихристами нацистов, которые сожгли в печах Освенцима полтора миллиона евреев, и славит благородных героев, которые до того усердно исполняли интернациональный долг, что испепелили напалмом миллион афганцев… Война, война, война. Что такое война? Это когда жадные, облечённые властью идиоты меряются членами, в то время как не такие высокопоставленные идиоты радостно умирают за право жадных, облечённых властью идиотов мериться членами, а кучка идиотов-подпевал популярно объясняет, почему для жадных, облечённых властью идиотов нет ничего важнее, чем мериться членами, и почему не такие высокопоставленные идиоты совершают подвиг, радостно умирая за право жадных, облеченных властью идиотов мериться членами. Впизду! Никакими лекарствами этот маразм не излечить. Один выход: забраться на крышу многоэтажки с ящиком пива, удобно прислониться к стеночке и, периодически поплёвывая на всех с высокой колокольни, смотреть, как маразм крепчает, освещаемый лучами охуевающего солнца.

 

Бар «219». Захудалое, непрезентабельное местечко, переживающее не лучшие времена. Точно обвисшая, морщинистая грудь постаревшей красавицы. Тут собирается сброд, обделённый молодыми, крепкими сиськами. Народа так мало, что всегда найдётся столик, чтобы в одиночестве посмаковать алкоголь и жизненные передряги. Сажусь в уголочке; на полинявшей обивке – следы засохшей спермы. Достаю томик Бодлера. Певец страданий измученного сердца. Роковое вместилище потерянной души. С ним может сравниться лишь Верлен, но Верлена нужно читать под абсент, а абсент нигде не подают, жиды недообрезанные.

– Никогда не видела, чтобы в бар приходили почитать книги, – раздаётся хриплый голос.

Высокая, длинноногая, досковитая. Короткие светлые волосы, как нимб над головой. Грушевые чулки, выглядывающие из-под ботфортов. Подзаборная шалава. С другой стороны, а почему бы и нет? На безбабье и парня выебешь.

– Как сказал один мудрый человек, – отвечаю, – из книги, даже самой плохой, всегда можно что-нибудь почерпнуть, а пизда – это, знаешь ли, напрасная трата времени.

– Зависит от того, какая пизда.

– За словом в карман не полезешь? Мне нравится. Люблю дамочек, которые умеют работать языком.

– Я многое умею.

– И в какую же сумму мне обойдется мастер-класс?

– Две с половиной за час.

– А если на всю ночь?

– Силёнок-то хватит?

– Вот и узнаем.

– Шестёрка.

– Договорились. Пойдём?

– К тебе?

– Тут отеля поблизости нет?

– Есть. «Амбассадор», вроде бы. Не была там ни разу, но знакомые девчонки говорили, что вполне сносный, и цены приемлемые.

Выходим. По дороге не разговариваем. Она чуть впереди. Иди, я уже вижу твою погибель, тебя ведёт твой демон, и демон этот – я. Через двадцать минут на месте. Человек, назвавший этот трёхэтажный занюханный гадюшник «Амбассадором», явно обладал хорошим чувством юмора. Облупившаяся штукатурка, изрисованные стены, облезшая дверь. Посла, судя по всему, послали далеко и надолго – и он с горя запил. Запил по-чёрному. С небольшими вкраплениями красной и жёлтой краски, нанесённой не слишком талантливыми уличными художниками.

Портье листает автомобильный журнал. Ему на всё плевать. Ему не нужны документы, он не просит расписаться. Всем видом своим показывает: «Ой, да делайте что хотите. Мне-то что с того?». Вечер налаживается.

 

В номере она обнимает меня, елозит пиздой по ширинке, стаскивает с моих плеч куртку и бросает её на тумбочку. Она толкает меня в кресло. Медленно снимает с себя одёжку. Старается казаться эротичной, а выглядит несуразной. Нескладная, как тринадцатилетняя девочка, быстро вытянувшаяся, но ещё не ставшая женщиной. Недозревшее яблоко, рухнувшее наземь. Ребёнок, мусолящий цигарку. Девственная вагина, в узость которой собирается вторгнуться баклажан-переросток.

Она полностью обнажилась и, подойдя ко мне, начала ласкового гладить себя между ног обеими руками, точно это была драгоценная парча, которой она нежно касалась. Было что-то незабываемое в её красноречивых движениях, когда она приблизила свой розовый куст к моему носу. Её пальчики заскользили по мне – по щекам, по шее, под футболку и ниже, под джинсы, стянутые ремнём. Она двигалась без спешки, властно, аккуратно, как львица, не желающая вспугнуть добычу.

– Прости, мне нужно в уборную, на несколько минут, – сказал я заплетающимся языком, столкнул её с себя и, войдя в ванную комнату, запер дверь на замок.

Я ничего не чувствовал. Никакого возбуждения. Словно был в кабинете у врача, который выверенными, флегматическими движениями исследует тело очередного пациента. Ни страсти, ни желания, ни капли интереса. Я, конечно, пришел не за еблей, но почему бы не совместить приятное с полезным?

Я стянул штаны. Мой безжизненный член висел, как труп линчёванного негра. «Просыпайся», – прошипел я и принялся надрачивать болтающегося между ног червяка. Я представлял себе, как трахаю розовую пизду этой шлюхи, как раздракониваю её задницу, но всё было тщетно. Моему хую было глубоко похуй.

Я надел штаны и открыл дверь. Она сидела на полу и водила ногтем указательного пальца по ковру.

– С тобой всё в порядке? – спросила она.

Я приблизился к ней, прорычал: «Ты – грязная сука!» – и дал ей такого пинка под рёбра, что она потеряла сознание. Затем взял свою куртку и достал из внутреннего кармана складной нож. Сел на нее сверху, глажу по волосам и шепчу: «Вставай, соня». Открыла глаза. Гримаса боли на лице. Ноздри дёргаются.

– Что ты… – начала она, и в эту секунду лезвие ножа прорезало ей грудь и вошло в сердце. Я вытащил нож и вновь вставил его в кровоточащую рану. И снова. И продолжал, пока рука не устала.

Её грудь превратилась в кровавое месиво. Держу пари, что ни разу эта потаскуха не была так сексуальна, как теперь, когда я закончил кромсать её сиськи и живот. Я задыхался от этой красоты. И не было никого в мире, кому бы я мог передать хоть частичку своих чувств. Никого, кроме этого прекрасного остывающего тела.

Я ощутил, как мой член напрягся. Он был твёрд, как камень, как дамасская сталь, как алмаз. Он упёрся в джинсы с такой силой, что мне стало больно. Я выпустил его на свободу, и он сам, точно живой, потянулся к её дырке. Я разорвал её трусы и вторгся внутрь. Умирающая пизда не хотела принимать меня, но что мне было до того? Я ебал её бездумно, безмолвно, безнадежно, жадно, рыдая от бесконечного счастья и невыносимого удовольствия. Я трахал не женщину, не труп, не влагалище, но саму жизнь, уходящую в небытие. Эту грубую, жестокую, несправедливую жизнь, которая уступала под мощным натиском моего члена. Я трахал жизнь, обернув вокруг хуя ткань реальности, точно примитивный презерватив из бычьего пузыря. Я кончал в загнивающий источник всего сущего, восторженно приветствуя красавицу смерть. Я был слугой, приносящим ей дары, архангелом, возвещающим её волю, грозным проводником между её заливными лугами спокойствия и нашими безумными пустынями беспрестанной скорби. Я смотрел вниз, в эту раздолбанную щель дохлой бляди, и чувствовал под собой весь мир, гибнущий, истасканный мир, отполированный, как череп прокажённого. Мой оргазм был настолько силён, что в глазах потемнело, тело стало невесомым, всё закружилось, завертелось, забурлило – и я потерял сознание, рухнув на залитые кровью и спермой останки шлюхи.

 

Меня привели в чувство лучи солнца, бившие в открытое окно. Башка раскалывалась; мышцы отяжелели и гудели, как после двухчасовой работы с железом в тренажёрном зале. Ноги разогнул с трудом и кое-как приблизился к окну. Бурлящий, истеричный город, рыдающий сигнализациями, моторами автомобилей и мотоциклов и звуковым попискиванием светофоров. Люд гулял с гулом людным в закричальности зари. Под окном вонял контейнер для мусора. Я стоял полуголый в номере отеля рядом с изувеченным телом проститутки – и без каких-либо приспособлений. Дурак, не подумал, не рассчитал, попёрся на дело с пустыми руками. На что, блядь, я рассчитывал?

В животе закрутилась карусель экскрементов, кишок и волнения. Я зашел в ванную и сел на унитаз. Срал как в последний раз. Дерьмо неудержимо рвалось из моей задницы, которая всхлипывала, хрюкала, свистела и хрипела от сладкого напряжения. На свете столько говна, но и приятные моменты случаются. Например, возможность посрать, исторгнуть из себя говно, которым полон этот мир, спастись от потоков дерьма, объявших твоё естество. Просраться на славу, от души, просраться так, чтобы, когда закончил, под тобой возвышался дымящийся столб из дерьма, а ты восседал на нем, сдерживая боль в горящем анусе, как на троне. Как председатель земного шара.

Ничто так не прочищает голову, как успешная бурная дефекация. Тебя одолевают сомнения? Посри. Тебе грустно? Посри. Не знаешь, как решить возникшие проблемы? Посри. Бросила девушка? Посри, представь её срущей и насри. Печальное наблюдение. Может быть, «думать задницей» – это не метафора, а наш, общечеловеческий, modus operandi, необъяснимый адаптивный механизм, выработанный эволюцией?

 

После душа я привёл в порядок свою одежду, вышел, закрыл дверь в номер, повесил на ручку табличку «Не беспокоить» и спустился на рецепцию. Конечно, можно было спокойно расплатиться, уехать и оставить труп дожидаться уборщицы – в конце концов, что могут они сообщить полицейским, за исключением путаного описания моей непримечательной внешности? – но в этом случае мой трофей, честно заработанный, ускользал от меня, оставался в руках патологоанатомов и криминалистов. С этим я не мог примириться. Я убил. Я. И никто другой. И я, именно я, а не какой-то мудак в халате или форме, заслужил награду. На моём барабане был сектор «Приз» – и с какого, спрашивается, хера я должен с кем-то делиться?

– Съезжаете? – поинтересовался вчерашний портье, когда я очутился возле стойки.

– Наоборот, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал бесстрастно и безразлично. – Хорошо здесь. Думаю остановиться на несколько дней, пожить в покое и тишине.

– Вместе с вашей девушкой, полагаю?

– Вы прекрасно понимаете, что она мне не девушка, не подруга, не сестра.

– Разумеется, – ухмыльнулся портье.

– Да и после того, что было ночью, хочется баб избегать.

– Простите?

– За что?

– Я хотел спросить: что-то случилось? Не понравилось?

– Отчего же? Секс был отменный. Возможно, лучший в моей жизни. Зуб даю, – сказал я и усмехнулся. – Но только пока я дрых, она спёрла мой бумажник и сбежала. Одна радость – денег в нём было немного.

– Неприятно. Может, вызвать полицию?

– И объяснять им, что какая-то проститутка, которую я до того ни разу не видел, спёрла у меня пару тысяч рублей? Нахуй. Оно того не стоит. Съезжу сейчас домой за вещами, заодно деньги возьму.

– Не могли бы вы в таком случае дать мне какие-нибудь документы, чтобы я занёс вас в список постояльцев?

– Конечно, – сказал я, отдавая ему паспорт. Это был риск. Большой риск. Я раскрывал свою личность. Предоставлял улики. Клал яйца под нож. Собственными руками затягивал петлю на шее, если что-нибудь пойдёт не по плану. Но иначе было нельзя.

 

В отель я вернулся через пару часов – на машине и с «инструментами», которые сложил в обычную спортивную сумку. Топорик, нож для рубки мяса, компактная пила, мешки для мусора, сильнодействующие чистящие средства, губки и мочалки. Нужно разделать тело, сложить куски по мешкам, упаковать сердце и спрятать в сумку, а затем отдраить каждый миллиметр номера.

Уборка заняла пять часов. Утомительное и раздражающее занятие. Словно в спешке пидорасить квартиру после вечеринки, чтобы успеть к возвращению родителей. Пока пилил кости, размышлял о том, что умирать среди чужих людей – дурной тон. Человек должен умирать, окружённый семьей и в частном порядке, так сказать. Наверное, по-свински поступаю, убивая в грязном номере отстойного отеля и не позволяя умереть рядом с родными? Но ведь тогда мне придётся прикончить и родню, избавиться от свидетелей, прирезать ни в чём не повинных людей – что в этом хорошего? И ей, жертве, придётся подыхать с мыслью, что из-за неё умрут все, кто ей дорог, и мне подобные злодеяния совершать не хочется. Я же не монстр какой-нибудь.

Когда со всем разобрался, сложил мешки под окном. Ждать. Больше ничего не оставалось.

Начался дождь. Громкий, шумный, сильный, превосходный дождь. Небо голубится, солнце светит, а дождь льёт. Точно кто-то наверху безудержно смеётся сквозь слёзы.

Улицы опустели. Народ укрылся по домам и офисам. Я пригляделся, убедился, что свидетелей нет, и перекинул мешки через подоконник. Пролетев два этажа, они грохнулись в контейнер. К счастью, дождь приглушил звук падения. Ничего. Никто в отеле не выглянул из окон. Верно, не услышали, а если и услышали, то приняли за глухие раскаты грома.

– Вы уверены, что хотите выйти? – спросил портье, когда я взялся за ручку входной двери. – Льёт как из ведра, а вы без зонта или дождевика. Вымокните.

– Надеюсь. Обожаю, знаете ли, дождь, особенно в такой чудесный солнечный день.

– Хозяин – барин.

Я обошёл отель. Достал мешки из контейнера. Раскрыл один. На меня смотрела отрезанная голова с закрытыми глазами. По известняковому лицу, по лицу цвета дерьма у страдающего холелитиазом или гепатитом текли грязно-золотистые струи дождя, будто величественная природа решила справить на него нужду. Я вновь почувствовал острое желание, но не то же, что минувшей ночью. Я понял, что не её хрупкое сердце должен был пронзить. Другая, да, точно, другая кровь должна была смыть оскорбление, должна была подарить мне блаженство.

 

Через неделю с небольшим я гнал по шоссе. Я напился, и мне было хорошо. Точно у меня выросли крылья, а из задницы выдернули тяжёлую цепь, прикреплённую к многотонному якорю, который всю жизнь удерживал меня на месте и не позволял взлететь. Свобода, небывалая свобода, о которой так сладко думать у свечи.

Впереди блеснул зебристый жезл гибэдэдэшника. Средний палец всей нашей государственности, который законом запрещено сломать или отрезать. Твёрдый межрасовый хуй, которым тебя имеют право выебать без суда и следствия в любое время и в любом месте.

– Сержант Васильков, добрый день, – отрекомендовался человек в салатовом жилете.

– Здравствуйте! Чем могу помочь?

– Скоростной режим нарушаете, и транспортное средство у вас петляет из стороны в сторону. И сейчас я чувствую запашок. Вы выпивали перед тем, как сели за руль?

– Немного.

– Ясно. Дайте, пожалуйста, права, документы на машину и выйдете из неё.

Я выполнил приказание. Гибэдэдэшник оперся на дверь и принялся изучать бумаги.

– Откройте, пожалуйста, багажник, – сказал он.

Я открыл. В нём лежал исполинский дорожный чемодан.

– И куда это вы собрались с такой поклажей?

– На похороны.

– У вас кто-то умер?

– Да. Мама.

Гибэдэдэшник взглянул мне в глаза и вздохнул.

– Потому пьяный?

– Да, товарищ офицер. Понимаю, что не стоило садиться за руль в нетрезвом виде, но ничего не смог поделать.

– Ладно, – сказал он после непродолжительного раздумья, – на первый раз прощу, коль уж такое дело. Но не гони так. Как бы ты ни спешил, а мать не вернёшь. Только себя угробишь.

– Конечно, товарищ офицер. Спасибо.

Он пожал мне руку, и я вернулся в машину.

Негоже порядочному человеку опаздывать на похороны, да, мама? Надеюсь, в чемодане удобно? Хотя вряд ли тому, что от тебя осталось, есть какое-то дело до удобств…

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за январь 2017 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению января 2017 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 


Оглавление

8. Записки Галевина: «Я чувствую, что твоему злосчастному сердцу...»
9. Записки Галевина: «Лёгкий, как птичка, я порхаю...»
10. Записки Галевина: «Человек – вольная птица, пока...»
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

10.10: Григорий Гуркин. Каталог художественных работ

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!