HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть первая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции
Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 14.09.2017
Оглавление

10. X
11. XI
12. XII

XI


 

 

 

«Я десять девчонок готов отыметь, – отрезал Олег, выходя из калитки, на которой были громыхающий засов, хваставшийся подшофе, что если бы ему «дали шанс, один шансик, всего один», то он показал бы Дэйву Ломбардо, кто настоящий господин барабанных палочек, загрейпфрутившийся замок, висевший здесь со времен Понтия Пилата, и «Девушка, купающаяся в реке», потому что нельзя ассоциировать Рембрандта лишь с «Ночным дозором», – два месяца уже не спускал». «Ретивый ты наш любовничек, – сгримасничал, держа руки в карманах широких, как Берингов пролив, камуфляжных штанов, Иван, ни капельки не похожий на Николая Бурляева или Юрия Яковлева, – на одну бы хватило, герой». Куча песка, насыпанная в шаге от калитки задолго до рождения N, отдавала кошачьей мочой и нафталином: в ней, по слухам, растиражированным «Московским комсомольцем», выстроили дом для престарелых котов, помышлявших подчинить своей власти всех собак или, если затея не выгорит, не забыть вечером съесть четыре кильки. «А ты что, с нами хочешь пойти?» – спросил Олег у N, не понимавшего о чем говорят эти поджарые, жилистые, уверенные в себе, бреющиеся, взрослые, четырнадцатилетние ребята. «Я боюсь, он всех баб распугает, – Иван пырнул камешек носком рыже-коричневой сандалии, надетой поверх черного носка с голубыми ромбиками, – пусть сидит дома».

Когда Олег с Иваном, скрывшись за кустами ежевики, пропали из виду, куча песка пришла в движение, в центре возник проход, и оттуда извертихвостился Гарфилд, затмевая солнце своей компьютерно-мультяшной перекормленностью. «Наконец-то я свалил из этого вертепа слабоумных фанатиков, – присвистнул Гарфилд и растянулся на песке, – мальчик, ты и вообразить себе не поможешь, какие ужасы я там перевидал. И если ты слышал, что здешние коты жаждут поработить всех собак, то забудь, это приманка, маневр отвлечения, не имеющий ничего общего с тем, что они задумали на самом деле. Господи, страшно сказать – не предполагал, что на моем веку случится, – но они, эти староусые кретины, перерисовывают кулиджские картины таким образом, чтобы не собаки на них были, а кошки. Ах, я насилу выбрался из этого ада и больше туда ни лапой», – потряс Гарфилд блестящим от китового жира коготком, задвуножился, отдуваясь, будто трое суток на оленях гнал от волчьей стаи, вырвал из прохода, обрушивая перекрытия, полипропиленовый мешочище с килькой, взвалил его себе на спину и, вминая в грязь диски с «Трудностями перевода», умурлыкал в двенадцатиминутные титры.

Это был понедельник, поскольку вторник обследовался у невролога, среда педикюрилась в салоне красоты на Тверском бульваре, четверг участвовал в чемпионате Z по гандболу, пятница навещала родителей на островах в Тихом океане, суббота готовила хлеб, стригла овец, ткала, охотилась и строила, а воскресенье беспробудничало в гамаке, спихнув на траву синебрючную мякоть Гомера Симпсона. Три дуба сгибались под тяжестью гамака, ведь воскресенье выдалось тяжелым днем. Оно принесло четыре авиакатастрофы, две тысячи автомобильных аварий, новую песню Димы Билана, которая, выяснив, кому поручено ее мямлить, проглотила полкило цианистого калия, разведенного в двух литрах ртути, и двадцать два романа Дарьи Донцовой.

Блошиный рынок неподалеку от дома N завлекал большим ассортиментом и низкими ценами, и N, купив у блохи Агаты связку вяленого мяса, вернулся к себе. «Ребята никогда не берут меня с собой», – взгрустнул он, кусая соленую тянучку. Олеговы родители арендовали часть дома, в котором летом жил N. Шесть лет назад они приехали из Молдавии, по договоренности с бабушкой N заняли две большие комнаты и пристройку, через год посчитали удобным не платить за жилье и остались там на правах друзей, которых совесть не позволяет выставить за порог. «Юнко! – воскликнула совесть, наотмашь дав рассказу скалкой по голове. – Разумеется, в человеческих слабоволии и трусости всегда виновата совесть, не позволила я, подумай-ка, выгнать! А пошли вы все на…» – и дом N огласился ругательствами на двадцати языках, воспроизвести которые не позволяет сове… совет по защите нравственности в области культуры, в котором деньги налогоплательщиков прозаседывают растлитель малолетних, убийца, два жулика, глава преступной группировки, насильник, пять наркоманов и Станислав Говорухин, променявший хорошие фильмы на истепленность комитетных кресел.

Говорливая, бойкая мать Олега, широкоплечая, коротконогая и осанистая, продавала водку во дворе строительного рынка, за мешками с побелкой, и считалась в деревне женщиной достойной, преуспевающей и матронистой. Денег у нее почти никогда не было, потому что выпивала она с мужем не меньше, чем сбывала клиентам. Ее отличала одобряемая бабушкой N привычка шпарить по-молдавски, когда ей нужно было выразить свое недовольство и выругаться: по-русски она материлась редко – когда думала, что никто ее не слышит.

Мать Олега, когда не работала и не лакала водку, разгадывала сканворды из талмудических сборников «1000 в 1». Не зная правильных ответов, она подглядывала в подсказки или вписывала случайные слова, подходящие к уже открытым буквам. Отец его, напротив, был человеком жердяным, дистрофичным, худющим, словно сбежал из Освенцима в Куала-Лумпур, причем по дороге ни разу не поел и не поспал. Говорил он мало, и всегда невпопад, пил много, и всегда без повода, закусывал обильно, и всегда без разбора, а на мир смотрел исподлобья, с виноватой улыбкой чужестранца, знакомящегося с диковинным и непристойным обычаем туземцев. Он мог стать главным героем большого романа, если бы Кнут Гамсун решил написать продолжение «Даров земли», не запамятовав, конечно, воскреснуть спустя полвека после своей кончины.

«Думаю, у тебя нет права давать такие обещания», – цокнул языком Гамсун, начищая пенсне лацканом сюртука, но не поднимаясь из могилы, где червячки проводили турнир по «Что? Где? Когда?» на приз губернатора Гельминтной области. «Разве я кому-нибудь что-нибудь обещал? – раздражился рассказ, который хотел корпеть над книгой, а не спорить с Гамсуном. – Ах, господин писатель, неужто вам не ведом такой прием, как ирония? Конечно, я не считаю, что вы создали бы продолжение с дядей Валерой в качестве центрального персонажа, но «Дары земли» – книга претупейшая и темная, как ночь в Гарлеме для слепого, книга, где каждый персонаж – отморозок, а вы, милый Гамсун, в восторге от их образа жизни, когда мужик-крестьянин, выведав, что его бабенка утопила в ручье их новорожденного ребенка и для нее, между прочим, то был не первый опыт детоубийства, не топором ее укокошивает, а тащит в постель, чтобы взбудораженную плоть потешить». «Однако я – автор, и в мире моего произведения описываю то, что считаю необходимым», – ответил Гамсун, каракуля в дневнике, что «не знал, богом клянусь, не знал, что нацисты в Скандинавии выделывают, не знал, каюсь». «Ну так и я автор, и в мире моего произведения раскрываю образ моего героя через ироничную аналогию с образами ваших», – улыбнулся рассказ, поглаживая иронию по брюшку. Она дрыгала задней лапкой и хрюкающей лабродорной розовоносостью выпрашивала печенье со второй полки серванта, который рассказ взял в долг из шестнадцатой главы пелевинского t. «Все-таки я – классик, – всхлипнул Гамсун, опуская крышку гроба, – могли бы уважение, что ли, проявить».

«И верно, – поддакнул рассказ, – негоже классиков не уважать. Люди не поймут, не оценят, обидятся, читатели книгу не купят, ведь русский человек, для которого классик – это святой и мертвый в одной банке из-под маринованных огурцов, то есть повод для похвал или благоговейного молчания, классикой дорожит, не читает, не слушает, не смотрит, но дорожит. Ибо зачем читать Пастернака, когда осуждать или восхвалять его на всех уровнях – от детского сада до следственного комитета – принято не глядя?»

«Может, сегодня Олег вернется, и мы поиграем в солдатиков?» – замечтался скучающий N, который видел в Олеге старшего брата. У Олега было две души, которые он хранил в цилиндрических контейнерах из-под красной икры, спрятанных за молнией на боку его размашисто-синих семейных трусов в зеленую крапинку. Жизнь стабильно подкидывала новые каверзы, и Олег менял свои души, как носки, не забывая после полдника застирывать ношенную накануне, чтобы она на летнем солнышке высохла к завтрашнему дню. И он был влюблен. Комната Олега выглядела храмом исступленного слуги: все ее стены, как иконостас, были увешаны портретами божества – постерами Аврил Лавин. Олег мечтал о ней днями напрополз, видя себя ее мужем, любовником, братом, сыном, отцом, мягкой игрушкой, гитарой, микрофоном – и всё одновременно. В нем укоренилось сознание того, что нельзя жить, не думая о бледности и деланной мальчиковости Аврил Лавин.

Секс с прочими девушками был для него смехотворной необходимостью: после возвращения от новой деревенской или приехавшей из города пассии, во время занятия любовью с которой он представлял, что занимается любовью с Аврил Лавин, хотя твердил, щипая себя за кожу на предплечье, что не может заниматься с ней любовью, поскольку она мечта, а мечта чересчур хрупка, чтобы тискаться под одеялом, Олег обливался потом, пахнувшим, по уверениям Олега, смородиновостью алой буквы с груди Эстер Прин, однако Готорна Олег никогда – везет же некоторым! – не брал в руки.

Простираясь ниц перед разджинсованной зажигательностью Аврил Лавин, смотрящей со стены похотливым взглядом горделивой потаскушки, Олег вымаливал, точно на исповеди, отпущение грехов и принимал любую епитимью, какую наложит на него безголосый и неморгающий плакат. У него в шкафу, за рубашками и куртками, был собран алтарь: уменьшенная женская фигура с чертами Аврил Лавин, которой Олег пять раз в день отбивал поклоны. «Лавин, Лавин, моя дорогая, – рыдал Олег, обхватив ноги алтаря, сделанные из алюминиевой проволоки и туалетной бумаги с ароматом персика, – сердечный друг, желанный друг, приди, приди…» Его товарищи наущали его плюнуть на всё, забыться в неумелых ласках молоденьких глупышек, искавших себе приключений в жужжащей разморенности июньской ночи. «Манда – и в Африке манда, – философствовал Иван, докуривая пачку «Явы». – Если одну не достать, бери ту, что рядом, и кайфуй». Тогда Олег взбеленивался и лез драться, голося на всю деревню, чтобы никто не смел так называть Аврил, а «не то убью тебя, сука, придушу, понял меня, гадина?». А сам, голося, прижимал к сердцу круглый золотой медальон с секретом. Медальонные створки разъезжались, и внутри желтел старый, помятый в уголках снимок Аврил Лавин, одетой в бирюзовое платье-мантуа из тафты… «Или перебор?» – приостановил излияния рассказ, воспламененный безбашенной завлекательностью двухсиквельной избранности.

«И все же, кажется, перебор, – удостоверился рассказ на следующий день. – Ладно, стоит быть более сдержанным, ведь Олег так себя не вел. И воздыхал он по Аврил Лавин, да, и в Америку обещал переехать, разыскать, жениться, но никаких душевных мук, мешавших ему наслаждаться жизнью в глубинке, Олег не испытывал».

Рассказ, сидя на подступах к порталу между Тлёном и Z, представил, как спустя годы пуристически-замшелый литературовед в халате, отороченном бальмонтовскими строфами, нехотя пописывает монографию о творчестве рассказа, отмечает, поправляя очечки на носу и выковыривая карандашом серу из ушей, что «любовь в этом романе предстает перед нами явлением мечтательно-идеальным, метафизическим макгаффином, мифическим, как Святой Грааль, тщетные поиски которого становятся основой сюжета, поэтому любовь у рассказа вечно таинственная, романтическая, трагическая, неразделенная и иллюзорная», и свалился наземь в пароксизме хохота. «Если обо мне настрочат такую высокопарную лабуду, останется лишь пробелов наглотаться, – смеялся рассказ, избегая признания, что под смехом прячет слезы, под остротами – плотоядную скорбь, под маской шута – страдания, которые нет-нет да и чернилятся на страницы книги. – Боже, вы ничего не видели, не слышали, не читали, пожалуйста, забудьте влезшие сюда без спроса слова автора, пропускайте все, вы не найдете в них ничего значимого», – встрепенулся рассказ, наколдовал себе лабрис, но даже двумя лезвиями не смог вырубить написанное, зато наколол себе дров на месяц вперед. «Ух, выхода нет, – притворился рассказ, что ничего не произошло, – будем рассказывать всё так, как оно есть, без приукрашиваний». Слоник в штофном шлафроке облизывал спину единорога, за чью девственность он заплатил десять тысяч долларов, единорог заливался горячим саке, а у саке не раскладывался пасьянс, поскольку саке было плохим. Оно родилось и выросло в Санья, где птичий помет – это еда, забензиненные лужи – вода, пролитая кровь – источник тепла, а отчаяние – религия. «Великолепно, – захлопал междустрочиями рассказ, – всё как есть и никаких обманчивых приукрашиваний, может, мне в реалисты переквалифицироваться?»

Девушки тянулись к Олегу. Ладные, сексапильные, свежие, открытые новому, раскованные, они льнули к нему, как лен к полузагорелой разлинованности тела. «Я тебе отвечаю, – делился премудростями влюбительского ремесла Олег, – они западают на мое чувство юмора, любят телки веселых парней».

«Пожалуй, нам нравится беззаботность, с какой он заводит друзей, общается с людьми и зачитывает рэп под биты крошащегося забора», – делились девушки с корреспондентом «Первого канала». «Я знаю, где собака зарыта! – крылачил ястреб Пафнутий. – Там, под трехствольной березой, ведущей бьюти-блог, там, там зарыта, лично видел, как зарывали, а вместе с ней зарыли золотую косточку, которая картой служит к сокровищам Чингисхана. И будьте осторожны: береза не простая, а боевая – из лука с метра и двадцати одной попытки попадает в глаз циклопу. «Как же, по-вашему, можно объяснить любовь девушек всей деревни к Олегу?» – уточнял корреспондент, покручивая пальцем у виска, но отдавая себе отчет в том, что интервьюировать ястреба всё же лучше, чем выслушивать популизмы Жириновского. «Любовь к кому? – испуганно обрывал себя Пафнутий, поделившийся разгадкой века со всей страной. – А, так вот что вам нужно! Смешной вопрос, гражданин, вы гляньте, как его гениталии вздувают гульфик джинсов – разве не очевидно? Скажу – всё между нами, да? – разок попробовал тяпнуть его за ширинку – клюв разломился пополам». Несмотря на то что девушки кружились у него перед носом, будто цикады, Олег считал, что ему не везет: все поклонницы были умными девушками. Или, по крайней мере, умнее его, а чем девушка умнее, тем легче она теряет голову, попав на крючок к ловеласу. Крючок заглатывает и ни в какую не отпускает – преследует, пристает, донимает. Олег же не искал отношений более серьезных, чем десятиминутные обжималки под убаюкивающей заканадностью клена. В остальное время он предпочитал пить «Клинское», грызть семечки и заслушивать кассеты Децла, коего называл образцом для подражания для любого парня с рабочей окраины.

И с исключительной настойчивостью, идя на свидание с новой безымянной дамой, Олег наступал на одни и те же грабли, потому что это были грабли рязанской фирмы Lovelace, которые, если на них наступить, бьют в нос гераневой гладиолусностью поцелуя, коим Рита Хейворт вызволяет тебя субботним утром из плена Морфея.

Когда-то Олег вычитал в молодежном журнале, что в молодежных журналах нельзя вычитать ничего, кроме рака мозга и простатита, отвесил подзатыльник рассказу, чтобы тот не лез к нему со своей пенсионерской наставительностью, и вычитал, как двое молодоженов увлеченно расписывали преимущества тантрического секса. Олег не мог выговорить слово «тантрический», но его подкупили слово «секс» и блаженствующие физиономии на фотографии, которая, как выяснил рассказ, дав тысячу рублей помощнику фоторедактора журнала, была не фотографией тех молодоженов, а взятым наобум кадром из архива. Так как читал Олег вдумчиво, неторопливо и внимательно, будто типичный озабоченный подросток, наткнувшийся на эротические побасенки, он подумал, что речь идет о воздержании, усиливающем наслаждение, хотя речь шла на фермерский рынок, чтобы закупиться овощами для салата. Олег мужественно удалился в свою комнату, высвободив руку из порфирных стрингов безвестной кудрявой блондинки с переводной татуировкой Cogito ergo sum на плечике, и стал ждать, когда наслаждение усилится. Разок он действительно ощутил какое-то усиление и через минуту забаррикадировался на четыре часа в сортире, потому что нельзя забывать мыть фрукты перед едой. Усиления, как и наслаждения, не приходили неделями, и Олег уже подписался на экспедицию в страну наслаждений, граница Z с которой пролегала в подсобке видеопроката, когда Иван перекрутил ему соски, дернул за нос и вернул к жизни. «Юность дана нам затем, чтобы сношать и изнашиваться», – озвучил Иван девиз поколения за секунду до того, как за Олегом пророкотала калитка, и пристыженный Марк Аврелий подавился пурпурной тогой, а Артур Шопенгауэр, ошарашенный всеобъемлемостью посылки, не удержал равновесие и раздавил Бутца.

Олег той ночью не вернулся домой, и N играл зелеными солдатиками в одиночестве. Днем N направился к Ивану, жившему в двухэтажном доме через дорогу. Он миновал бугристые подщиколотности подорожников и одуванчиков, ворота, за которыми гавкал американский питбультерьер, лаем, если верить министру иностранных дел Сергею Лаврову, оповещавший о том, как он рад смене гражданства и обрусению, выложенный гравием въезд на участок с небоскребной и бесконечной стройкой, жерло вулкана, где кипел томатный сок, аэродром, откуда взлетал «Дуглас» с Виктором Лазло и Ильзой Ланд на борту, баскетбольную площадку для игры в квиддич, громадную голову, обросшую моленьями к Руслану, бревно, на котором в третьей главе сидели и курили ребята, пролез в щель покривившейся частокольной изгороди и приблизился к крыльцу. Лианы спали на верблюжьей деревенчатости коттеджа, накрывшись недосердечками листьев. Елочка зевала, облокотившись на черемуху, политую карамельным сиропом. Ее трижды в день поливал Драко, оплакивавший появление второй части «Сердца дракона». Тишина была такой, что N слышал, как волоски у него на шее, выдвигая тезис и антитезис, приходили к синтезу.

Дом был безлолитен у Набокова, а у рассказа – просто-напросто безмолвен и кое-как отишен. Абрикосовая вагонка похмельно распласталась по стенам, сплевывая на дощатый пол сепийности смолы. Живое пиво распрудилось по кухне, умирая от ненависти к тому маркетологу-дебилу, который ввел в обиход словосочетание «живое пиво». «Его нужно умертвить, всех нужно умертвить», – жаловалось живое пиво на жестокую разжиженность жизни.

Голос, хриплый, слабый, дуновенный, протопал по потолку, и N влез на второй этаж по волосато-опилочной лестнице, истыкивающей ступни ворохом заноз. Олег лежал на боку, спиной к лестнице, и водил рукой по талии короткостриженой брюнетки, поигрывая резинкой сизых трусиков с белой окантовкой. Початые бутылки с алкоголем всех видов и одной ценовой категории вычесывали ковер, не знакомый с пылесосом или веником, воздух, хотя балконную дверь отперли, был затхлым, густым и томным, шипел блок питания компьютера, и N сробчил во вращающееся кресло пред компьютерным столом. «Нравится смотреть, да? – отвлекся от брюнетки Олег, когда N запустил Warcraft II, который, конечно, был не чета третьей части, но явно превосходил тумаки и «мокрых вилли». – И что же ты нос воротишь? Коли приперся, давай я тебя научу, как телку ублажить, тебе пригодится», – сказал Олег и потянул за край джинсовой юбки-клеш, не встречая сопротивления в ватно-забулдыжных конечностях девушки.

«Послушай мой совет: никогда не упускай свой шанс – гляди, какой божественный вид!» – окрикнул Олег, когда заметил, что раскрасневшийся N не наблюдает за ним, прилипнув к монитору. Он не ведал, зачем к нему пристают с этими странностями? Когда N повернулся, девушка лежала с раздвинутыми, как две стороны правильного треугольника, ногами, вздернутой к пупку юбкой и без трусов, нагрянувших в гости к скромности, которая была недееспособной старушкой в инвалидной коляске. Аргусовый хохолок зачернел на макушке у Олега, похожего в тот миг на укуренного Джона Легуизамо, и он въелся губами в волнистые дебри девичьего лобка.

Олег шуршал языком, а девушка, постанывая, как срезанная лилия, скребла ногтями в его по-южному темных ёжиковостях. Белолицый принц Артас Менетил полировал Фростморн на топчане, в том углу, где ночь переходит в зиму, а зима – на работу в ресторан ближневосточной кухни. Частые всхлипывания, словно колокольный звон, заревербировали на этаже, заменив собой молекулы кислорода, стекла затрещали, бутылки с ковра запрыгнули в плафоны люстры, из динамиков магнитолы зачерничила кровь – и за секунду всё стихло, успокоилось, а брюнетка, изнуренная, замолкла, сжимая ладони между ног. «И как тебе, хочешь попробовать? – кивнул Олег, отирая футболкой мокрое лицо. – Щелка у нее вкусная, как рыбный пирог, любишь пирог с минтаем? Ай, да не смущайся ты, все свои, подходи, ложись, мы тебе всё расскажем и покажем. Если не сдрейфишь – мужиком станешь, баб будешь ходить клеить. Ты педик, что ли, отказываться?»

Половицы заскрипели, и с балкона зашел Иван, щеголяя голым торсом и укладывая рыжие кудлы. «Разве я не говорил, что ему здесь не место? – спросил Иван, увидев N, и почесал в паху. Олег встал, потянулся, выдрал из люстры бутылку и выпил содержимое – пиво, чьи-то слюни и пару дохлых мух. «Хочу из него настоящего парня сделать – пусть присунет одной из них», – зевнул Олег. «Однако ты не подумал, что ему – сколько? девять лет? десять? – присовывать нечего, – сказал Иван и надел безрукавку. – Живей собирайся: пока телки отсыпаются, успеем на озеро сгонять, искупнемся, пивка глотнем. Еще, а не то забуду: настоящий парень, ты резинками-то не забыл воспользоваться или через девять месяцев планируешь нянчить маленьких олежиков?» «Господь с тобой, – ответил Олег, идя к умывальнику, – а тебя, – обратился он к N, – я кое-чему научить все-таки могу: если нравится какая-нибудь девчонка в классе, подходишь к ней, не бойся, не стесняйся, обнимаешь, к себе прижимаешь и в засос целуешь, лаская грудь, – и она твоя. О, блин, – заржал Олег, высушивая руки рваным полотенцем, – забыл, что груди у нее, стопудово, нет».

 

 

 


Оглавление

10. X
11. XI
12. XII
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

10.12: Константин Гуревич. Осенняя рапсодия 5 (сборник стихотворений)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!