HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть первая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции
Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 14.09.2017
Оглавление

11. XI
12. XII
13. XIII

XII


 

 

 

В камышовостях озера прятался презерватив Леонид – один из презервативов, подготавливавших для Олега новый день во всей его легкодоступной беззаботности. Его латекс был растянут, изодран, вывален в грязи, исхожен майскими жуками и комарьем, опьяненным нуговатостью жирной, гуталиновой крови. Леонид призывал целительный сон, призывал тьму, в которой он сможет забыть пережитые им кошмары, сможет забыть боль натянутости и ужас погружения в бессветную узость непознанного, на которые – по чьему приговору?! – обречены все презервативы. И сон не шел к Леониду, поскольку наведался к второкласснику Максиму Ищееву, после восьмичасового ночного марафона в Counter-Strike 1.6 соснувшего на уроке арифметики, когда учительница причитала, что девять на четыре – это двадцать пять, ибо не желала покоряться тому, что ей тридцать шесть лет, а не двадцать пять. Когда Леонид в очередной раз сомкнул глаза на пупырышной голове, завизжала четырехлетняя девочка, гулявшая по берегу с пластиковыми ведерком и лопаткой и принявшая Леонида за червяка-переростка.

Агатовый в ядовито-желтую полоску монокини, повизгивая «Мамочка, мамочка, помоги, тут змея!», исчез за намоченным перламутром камней, в груди Леонида забурлила белесая суть, воняющая хлоркой, и презерватив почуял опасность, доедавшую расстегай, однако он был слишком измучен, чтобы бежать или ползти, к тому же затруднительно бежать или ползти, когда у тебя нет ни рук, ни ног. В мольбе, устремленной к богу, презерватив просил дать ему второй шанс, уберечь его от слононогой угрозы, горившейся на махровой радужности полотенца, но бог был на мастер-классе для начинающих кулинаров у Феррана Адриа, где разрешается откликаться лишь на мольбы оливкового масла и говяжьей вырезки. Туша в бордовом купальнике наступила на горсть стухшей жимолости, которую в ненаписанной книге, притушив верхний свет на кухне, тушил Антошка Тушский, коротая вечер в своей двухкомнатке в Тушине, и, стушевавшись, выбранилась, дав Леониду время для следующей молитвы. Он обратился к небу, звездам, земле, воздуху, огню, воде, египетским богам, австрийским музеям, индонезийским паукам-птицеедам, английским пробкам в раковинах и Тому Хэнксу, чтобы тот набрал отряд сорвиголов и, посадив на воду самолет с двумя отказавшими двигателями, вызволил презерватив из вражеского окружения. «Разумеется», – сразу же ответил Хэнкс, но после совещания с агентом извинился, сказал, что ничем не может помочь, и уехал в Филадельфию, поскольку агент поставил его в известность, что Стивен Спилберг и Клинт Иствуд отказались режиссировать чудесное спасение презерватива Леонида.

Чавкая по камышу лапищами, на которых делили сферы влияния микоз и экзема, мамаша девочки надвигалась на презерватив, плевавшийся эякулятом. «Тогда возьми меня, убей, давай же, монстр, я готов!» – рассвирепел Леонид, осознавший, что никому в этом мире нет дела до конченых гондонов, умирающих в приводях одного из множества озер необъятного Z. Он заблуждался, потому что если бы он не заблуждался, то не стал бы конченым гондоном.

На берегу, между презервативом и мамашей-бегемотихой, выседелся Морган Фримен, ведь больше некому, если верить голливудским продюсерам, поручить амплуа Иеговы из «шевроле». Его белозубая ухмылка, сверкавшая треклятой очевидностью сюжетного поворота, ослепила гидору провинциального разлива, и этого времени хватило Моргану Фримену, чтобы забрать презерватив, раздать автографы, попозировать с поклонниками, ввести свое имя на управляющей панели, активируя систему самоуничтожения, и переместиться с Леонидом в заброшенный дом на Двадцать третьей улице.

«У тебя неважный вид», – сказал Морган Фримен и налил Леониду стопочку полиуретана. «Ты выпей, не робей, ядреная штука, в момент приводит в чувство», – пододвинул стопку Морган Фримен, видя, что Леонида трясет в лихорадке. Он был измотан, как клубок нитей, с которым порезвился нализавшийся валерьянки кот. «Может быть, вздремнёшь?» – предложил Морган Фримен, когда Леонид вылил в себя полиуретан, и презерватив отключился прежде, чем до него донеслась напевная шепотность буквы «ё». Леонид проспал двенадцать часов, за которые Морган Фримен успел озвучить экспозицию в сорока двух фильмах. «Я не всегда был негодной резинкой, – начал презерватив, ощущая продиктованную сюжетом потребность выговориться, – когда-то, в счастливые годы, разделяющие пятьдесят секунд страданий на чьей-либо извененной эрегированности и месяцы неспешного умирания на берегу, у меня был сын. Ему исполнилось шесть лет, когда моя жена, его мать, оставила нас, уехав в концертное турне с костлявым, похожим на Мика Джаггера, рок-музыкантом. Так мы зажили вдвоем – и жаловаться нам, в сущности, было не на что.

Черт надоумил меня послушать Петю – так звали моего сына – и разрешить ему, как взрослому, пойти в школу одному, через… лес, – мутно-белая чаинка скатилась у Леонида по щеке. – И надо ли говорить, что до школы он не добрался? Три гриба – подберезовик и две поганки – схватили его в лесу, утащили в овраг и… – разрыдался Леонид, смахивая слезы дрожащими латексностями. – Ах, этих выродков задержали, все их шляпки были в человеческом семени, однако тела найти не смогли: полицейские с собаками обрыскали почти весь лес, но наткнулись только на Петин портфельчик. Те гаденыши дразнились, ржали мне в лицо: дескать, папаша, иди-ка ты отсюда, нет тела – нет дела. Если вам интересно – их отпустили за недостаточностью улик, отпустили… эта долбаная система правосудия, которая хладнокровным убийцам стелет красную ковровую дорожку на улицу, а старушку, укравшую пакет риса и пачку масла, чтобы с голода не окочуриться, рвется посадить за решетку». Леонид сжал отсутствие кулаков. «Я убил этих подонков, – сказал презерватив, смотря в глаза Моргану Фримену, – я проследовал за ними в лес, никаких свидетелей, завязалась драка, но я отомстил им, каждому ублюдку отгрыз зубами шляпку, а потом кое-как выполз из леса на берег, повалился в камыш, откуда вы меня забрали».   

Он раздухарился, словно кавалер из Альпухарры, где золотистые края, вопреки толстовским заверениям, не гасли, а вооружались шпагами да мушкетами, дабы пойти на Мадрид и с боем выкрасть из «Прадо» веласкесовских «Мелин». «Ты доверился мне, – свел зубы Морган Фримен, – паршивым я буду хозяином, если не отвечу тебе взаимностью. Семь человек знали мою историю, и все семеро были убиты по моей просьбе Кевином Спейси. Ты же знаешь: если где-то заявлен злодей, его сыграет Кевин Спейси. У меня было счастливое детство: мы жили не очень богато, часто переезжали, но черный мальчик из южных штатов в середине двадцатого века мог радоваться уже тому, что не закончил день в петле. Подростком я обожал играть с палочками, прутиками, сучками, спичками: мастерил рогатки, деревянные мечи, увлекался метанием копья. Люди первое время говорили моим родителям, что всё нормально, у них растет рукастый мальчуган, но впоследствии все стали замечать, как мое увлечение перерастает в манию, одержимость. Если мне кидали палку, то я не расставался с ней неделями, всюду таскал за собой, засыпал, укладывая палку под подушку, обедал, размешивая палкой суп. Натали, девочка с кудряшками, которую я позвал на школьные танцы, рассмеялась мне в лицо и убежала, соседи обходили меня стороной, а родители в одночасье постарели, и я слышал, как они плачут за закрытой дверью их спальни. И однажды мама рассказала мне, что я… я… приемыш. «Я надеялась, что смогу тебя перевоспитать, переделать, что мне никогда не придется говорить с тобой на эту тему, но теперь нам от этого не уйти, – сказала она, сморкаясь в передник. – Мы с твоим папой не могли иметь детей. И взяли одного из трех мальчиков, выживших после автокатастрофы, в которой погибли их родители».

Она призналась мне, что моей матерью был гриб-лисичка, а отцом – гондон с пупырышками». «Подожди, – прервал Леонид Моргана Фримена, – я всегда думал, что грибондон – это Роб Шнайдер». «Изображать Роба Шнайдера – одно из моих хобби, я и есть Роб Шнайдер», – сказал Морган Фримен, нагнулся и продемонстрировал Леониду растатуированный анус. «Сомнительно, но это многое объясняет», – положил Леонид левое безножье на правое. «Ага, – кивнул Морган Фримен, застегивая молнию на брюках, – например?». «На самом деле – ничего, но когда ничего не понимаешь, прикинуться мудрецом выгоднее, чем по-идиотски хлопать ресницами», – объяснил Леонид, и Морган Фримен рассудил, что ведет разговор с одним из умнейших гондонов своего времени. «И после пяти лет работы с психотерапевтом, который научил меня притворяться, подстраиваться под систему, вести себя так, чтобы все видели во мне человека, а не гондона, я решил найти братьев, – продолжил Морган Фримен, откупоривая бутылку Krug 1928. – Я отыскал обоих: первый пошел в мать, стал грибом, а второй, наоборот, – в отца, вырос презервативом. Мой второй брат сейчас сидит передо мной и пьет шампанское, обмывая убийство моего – и своего! – брата. И если, брат, ты думаешь, что я прощу тебе смерть Хосе, смерть того подберезовика, которому ты откусил шляпку, с которым я встретился четыре года назад, крестным отцом чьей дочки я стал, то, брат, ты никогда в жизни так не ошибался», – заорал Морган Фримен, вынимая из-за пояса черный Glock с десятимиллиметровыми противогондонными патронами.

Икринкой семги пуля метнулась из пистолета, когда дымок, вившийся у дула, вечером придя домой, разворотил чемоданом микроволновку и выпалил, что он не первый год любит другую и делать вид, будто всё у них с пулей по-прежнему, всё так же, как было четырнадцать лет назад, он зарекается.

Следом за ней вылетели четырнадцать сестер, которые желали догнать ее и присорочить пирожками с вишневым повидлом, суфле домашнего приготовления, помадой от Sisley, интервью с Шоном Коннери и снимками рекламирующего плавки Ченнинга Татума. К презервативу на всех парусах неслась непобедимая армада депрессивных пани предпенсионного возраста, когда вечерами ласкает не любимый мужчина, а пакет вина и серия «Секса в большом городе» или «Анатомии Грея», и он знал, что от этого нет спасения. «Ах ты ж, распутница бесстыдная!» – воскликнул Леонид, и рассказ с отвращением к себе выступил цензором, подменяя оригинальную лексему эвфемизмом, не ранящим чуткий слух тех изнеженных критиков и обычных читателей, что отгибают мизинчик, справляя малую нужду. Честь гондона подсказала Леониду единственную заслуживающую уважения манеру поведения в экстремальной ситуации: обделаться и бежать сломя латекс, извиваясь, как Эйс Вентура из пещеры с летучими мышами. Когда пули подлетели на расстояние двух презервативных корпусов, из головы Леонида вырвалась золотая нить и перед пулями возник серый призрак Седрика Диггори. А поскольку Седрика Диггори играла смазливая тщедушность Роберта Паттинсона, ни одна из пятнадцати пуль не смогла удержаться в воздухе: все они покрылись испариной, замерли, посасывая указательный пальчик, и брякнулись на землю, протягивая к Паттинсону жаждущие мужского тела руки. Морган Фримен вставил новую обойму, отвел затвор и нажал на курок, но пистолет не выстрелил, ибо, во-первых, нажатие на курок к выстрелу не приводит, а во-вторых, у Glock’а нет курка; пистолет, вырвавшись из хватки Моргана Фримена, забоксстепил на полу под Stayin’ Alive. И Морган Фримен с налившимися джином глазами поносорожил на презерватив, колотя по груди согнутыми ладонями, как горилла, приглашающая сородича к игре или соитию.

Пять метров разделяли Леонида и Моргана Фримена, чья челюсть была в пене, поскольку Морган Фримен так спешил к презервативу, что забыл умыться после бритья. Он выглядел злым эфиопским Санта-Клаусом, которому ребенок в торговом центре отдавил ногу и харкнул в рот, требуя на Рождество говорящего робота-трансформера, пожарную машину на дистанционном управлении и голую Эбигейл Бреслин, выскакивающую из торта.

«Господи, мистер Фримен, простите, – снял капюшон Стивен Амелл, грезя о том, чтобы играть на уровне одетой Эбигейл Бреслин, – но вы подвели этот город». Он натянул тетиву лука и прожужжал наконечником зеленой стрелы в правую лопатку Моргана Фримена, мысленно оправдываясь, что «город, конечно, он никакой не подвел, но сценаристы написали, а сценаристы-то у нас умом не блещут, хотя если нас смотрят после эдакого четвертого сезона, то и зрители у нас, пожалуй, под стать сценаристам». Редкая, как океан в пустыне, эмоция промелькнула на непоколебимой каменистости амеллевского лица, изнервничалась с непривычки, переучилась на мышцу и уломала начальника перевести ее в бицепсно-трицепсный отдел «из этого богом забытого захолустья». Амелл выпил протеиновый коктейль, взгрустнул, однако двадцать процентов зрителей посчитали, что он был равнодушен, тридцать процентов – что он радовался, и пятьдесят процентов, выливая в чашку лубрикант, гневались, что им показывают Стивена Амелла, а не какую-нибудь грудасто-ногастую модель, возомнившую себя актрисой, и, прожабив по лестнице Сэлмона, запаркурил по крышам. Морган Фримен лежал без сознания на белом кафеле, и Томас Джонсон, художник из нэшвилловского подразделения ку-клукс-клана, писал для своих единомышленников эскиз идеальной замены флагу Конфедерации.

«Имбецилы, – прохрипел Морган Фримен, разлепляя веки, – бесполезные, безалаберные ублюдки, клепающие низкопробные сериальчики, они повсюду.

Они и до меня добрались, – выдавил он, с воем выклещивая стрелу из лопатки, – и до всех доберутся. В какое мерзкое время мы живем: у людей не осталось ни достоинства, ни бескорыстия, ужасные сердца для ужасного века. Раньше киноактеры снимались в фильмах, а не для телевидения, Энтони Хопкинс не подписывался на участие в дерьме, прикинувшимся кинематографом, оперные певцы презирали работать с микрофоном и ни за что бы не опорочили себя сотрудничеством с Крутыми и не очень крутыми эстрадниками, а Эдвард Мэроу смолил сигаретку в прямом эфире и никакая правозащитная кабаниха не верещала, что он подает детям дурной пример. Ах, брат, я понял кое-что важное: ты – гондон, я – гондон, все – гондоны. Гондонный мир – вот чем одарила нас судьба, перевернутым, шизанутым, идиократическим миром, читающим не Джойса, а телепрограмму, слушающим не Верди, а Пистолетова, смотрящим не Феллини, а безголосые танцы на цирковом льду. Ах, брат, я умираю, прости меня, прости, если сможешь, и, если сможешь, измени этот мир, обезгондонь его насколько получится». Морган Фример закрыл глаза, и где-то, влезая в петлю, возликовал Джеймс Макэвой.

Стрелой презерватив Леонид начертал на земле, которой засыпал яму с телом Моргана Фримена: «Товарищи мои, настал решающий час, не все мы переживем надвигающуюся битву. И все же смерть может стать благословением, если мы не победим в ней. Люди, мы должны уничтожить сейчас врага, чей путь во Вселенной приносил лишь разорение и опустошение. И вот его путь подходит к концу. Сверхразум пришел, чтобы уничтожить всё, что нам дорого, и поглотить нас, а я говорю, что этого не случится, Айур не падет!». Терракотовой глиной Леонид провел под своими глазами две полосы, выражающие всю эпично-шварценеггеровскую величавость момента, вооружился комплектом ножей, двумя пистолетами, дробовиком, автоматом, снайперской винтовкой, десятью гранатами, гранатометом и газонокосилкой. И, подвесив на спину портрет Ленина в красной рамочке, презерватив зачегеварил к офису телеканала CW. Через две недели в Бербанке, штат Калифорния, в парке Авраама Линкольна, по очереди сёрбая остуженную серебристость водицы из фонтанчика, сошлись Роза Люксембург, Жан-Поль Марат, Джузеппе Гарибальди и, безусловно, Хьюго Уивинг с Марлоном Брандо под предводительством презерватива Леонида. Его латекс был в ужасающих шрамах, которые оставил Марк Уитни, мастер по шрамированию в одном из оклендских салонов. «С вами, друзья революционеры, мы свергнем власть этих извергов, эластанирующих двухсерийную сюжетную линию на двадцать эпизодов», – протрубил презерватив Леонид, и Марат захныкал, что не хочет никого свергать, а хочет принять пенную ванну. К фонтанчику подъехал грузовик компании Corday, продающей сантехнику, и четыре накаченных парня в фирменных комбинезонах выгрузили из него ванну в форме сердечка с функциями подогрева воды и массажа стоп. Играючи они подключили ванну к фонтанчику, намешали в нее солей, ароматных масел, гелей, шампуней, получили подпись Марата на товарной накладной и, брякнув «удачи», вернулись на склад. Хотя Гарибальди предупреждал Марата, что вся эта история пахнет иссохшей лазаньей, Марат с разбегу нырнул в ванну, мгновенно завопил, собирая по распузыренности кислоты слезающий эпителий, и умер, завещав свой труп гильотине.

«На то воля провидения», – решил презерватив Леонид, нахлобучивая шлем с кевларовой подкладкой на завитушки Розы Люксембург. Он выдал ей объемный, как телефонный справочник, том марксовской «Немецкой идеологии», Гарибальди – красную рубаху и шашку, Брандо – накладные усики, а Уивингу – обритую Натали Портман. «Впереди нас ожидают лишения, боль, интеллектуальный голод и котлы с клеем, – указывая на штаб-квартиру CW, прокастрил презерватив. – Шестерка наша… пятерка наша спасет человечество от кромвелемерзкой халтуры в обтягивающих кожанках, долдонящей заумные в своей бессмысленности диалоги. Если нам придется погибнуть, то мы погибнем, погибнем с улыбкой на лице за правое, но леворадикальное дело. Сколько можно, когда есть «Нетфликс», терпеть эту бронтозаврическую калькированность композиции, переходящей из эпизода в эпизод, из сезона в сезон, из сериала в сериал? Так долго ли мы станем мириться с продюсерской тягой к простейшим сюжетным ходам и санта-барбарной повторяемости? Внемлите мне, друзья, мы не будем рабами сценарного произвола!» – сказал Леонид, и послышались аплодисменты, потому что в тот день в Бербанк подержаться за свою мошонку на сцене Starlight Bowl прибыл Джастин Бибер.

 

«А какой у нас план?» – спросил Хьюго Уивинг, прилаживая солнцезащитные очки к маске Гая Фокса. Леонид сбегал к арендованному «вольво», притащил мольберт с доской и, вымеливая на ней японские иероглифы, чтобы враги ничего не пронюхали, разъяснил: «Ладно, господа, мы одолеем нашего противника его же оружием – беспримерной, космической тупостью. Юные мои революционеры, у меня есть план, он сшит белыми нитками, которые в течение десяти лет брали гран-при для белых ниток со всего света, каждый раз оставляя на втором месте белые нитки, коими ЭйчАр сшил свой план по спасению Айрис в последнем эпизоде третьего сезона «Флэша». Знаете ли вы, кстати, что сценарист того эпизода, сдав финальный драфт сценария, услышал, как мама зовет его собираться в ясли? Итак, мы… внимание, господа, не упускайте ни одной детали… мы войдем через парадный вход и на рецепции попросим администратора сообщить председателю совета директоров телеканала CW, что мы пришли убить его». «И ты полагаешь, что этот план прокатит?» – загорелся Марлон Брандо, разминая ягодицы Вивьен Ли.

«Брандо, это же CW – там чем глупее, тем выше шансы на успех», – ответил Леонид, проверяя патроны в обоймах. Революционеры, завывая «Заводы, вставайте», сомкнули шеренги и замаршировали по Бербанку, в котором поливал дождь, потому что дождь мог себе это позволить. Он засадил свой двухгектаровый участок капустой и готовился к солидному урожаю. Стемнело, кое-где на лужах однотонила дорога, революционеры сменили пластинку, но у патефона полетела игла – на Канары, в первом классе, сняв с банковского счета все накопления, полетела, чтобы никогда не вернуться, застрелившись на вершине Тейде. «А я не верил, – уважительно сказал Брандо, когда Леонид с командой, никем не остановленные, поднялись к кабинету председателя совета директоров, – ты великий лидер, гондон Леонид». Еловая дверь отворились со словами «Меня зовут дверь, я самая дверная дверь из всех дверей, пять дверей проведшая в двери для дверей» – в кресле председателя сидел суслик. «Теперь понятно всё», – навел Леонид пистолет на суслика, но это был суслик с тем загадочно-драматичным взглядом, что делает суслика неприкасаемым, и выстрелить презерватив не осмелился.

«Вы, – окликнул Леонид своих соратников, – займите позиции, глядите в оба, никого к нам не пропускайте, мне нужно время, чтобы узнать, как прижучить эту крысу».

«Суслик, твою белку, – закрыл двери презерватив и провел дулом пистолета у себя за ухом, – что же мне с тобой делать?». Трезвонил интерком – Леонид нажал кнопку приема. «Ох, Леонид, тут люди из CW, вы не поверите, но они утверждают, что у них ваш сын и предлагают обмен», – профонил Гарибальди. «Ради бога, мой сын мертв, будут так шутить, я их всех положу», – вспылил Леонид, прицеливаясь в интерком. «Однако, Леонид, они не врут, мы сами его видели, – сказал Гарибальди. – Наверное, Барри снова намудрил с временной линией: поглядись в зеркало – ты теперь не презерватив Леонид, а ананас Ираклий». «Ух ты!» – присвистнул Ираклий, видя в отражении глянцевой поверхности стола ананас во всей его рамбутановой фейхоашности.

«Кроме того, товарищ, – вмешалась Роза Люксембург, – это не единственная наша проблема». «А ты о чем толкуешь?» – переспросил ананас Ираклий, волнующийся, что за его карамбольной тамариндовостью ни один левый не пойдет, поскольку для честного рабочего человека – это кивишно сверх всякой меры. «Командир, – кратко и информативно ответила Роза Люксембург, – посмотрите в окно».

По небу танцевали молнии, колоссальные торнадо уносили бербанские магазины и ресторанчики, в окно этажом выше влетел страус-коммивояжёр, втюхивающий крем для рук по фантастически трусливым ценам, Бэтмену куском арматуры оттяпало язык, и он угодил в сумасшедший дом с навязчивой идеей прорычать «Я – Бэтмен», в буерак с конским навозом шлепнулся божественный Desert Eagle, Ильдар Абдразаков, исполняя партию Мефистофеля в «Мете», взял Си четвертой октавы, его переносица взорвалась и ударная волна уничтожила все Восточное побережье США, в честь чего в Кремле устроили пьянку века, на которой всех членов кабинета министров отчленили медведи, из-за пожара в лесу не увидевшие окончание «Эммануэль». «Ребята, как же нам быть?» – развел листьями наплодной розетки ананас Ираклий. Он хотел арбуз, но арбузная диаспора строжайше осуждала межвидовые связи, посему пленительные арбузихи в глубокой тарелке на барной стойке намешочили никабы из лимонных долек. «Ты можешь всех спасти: отгадаешь мою загадку – и все будет как прежде», – сказал сфинкс, накручивая на палец ожерелье. «У меня же снова есть сын, а если я отвечу тебе, то он умрет», – ответил Ираклий. «Хорошо, смотри: если ты ответишь, то умрет лишь твой сын, который мертв, а если не ответишь, то умрут твой сын и миллиарды людей, – посчитал сфинкс, кичившийся пятеркой по алгебре в школьном аттестате. – Шаблонное какое-то пожевывание соплей супергероем, когда его ставят перед выбором между кукишем в глаз и виллой на взморье; короче, мой вопрос, а то не укладываемся в строкометраж: почему некий человек продолжает вычитывать эту перезасюренную главу, хотя в мыслях его только пудовые мешки с наркотой, умятой автором во время ее написания?». «У меня есть ответ, сфинкс, – “потому что”», – поклонился ананас Ираклий. «Юродивый засранец, – обиделся сфинкс, – и этот видел “О чем говорят мужчины”», – от досады порвал сфинкс ожерелье, возвращая мир к началу дня, когда презерватив Леонид со сподвижниками обговаривали план действий у фонтанчика.

«Сфинкс не обманул», – признал презерватив Леонид, ощупывая латекс, дабы не обнаружить на нем листьев. – Если же не обманул, то мой сын опять погиб, и они заплатят мне за Петеньку. Ладно, бравые революционеры, пойдемте-ка отоварим этих занюханных капиталюг, позорящих индустрию сериалостроения». «Есть, товарищ гондон, – козырнул Брандо, – но что мы будем делать, если всё повторится?» «Дорогой Брандо, – в изумлении промолвил Леонид, – как ты можешь помнить другую временную линию?» «Когда бы ты, – хихикнул Брандо, – с Бертолуччи поработал, тогда бы ничему уже не удивлялся». У революционеров вышло во второй раз проникнуть в штаб-квартиру CW, запудрив девчушке на рецепции мозги, ланита и перси, ибо какая девушка найдет в себе силы некнуть Марлону Брандо?

И презерватив Леонид, войдя в просторный, как черепная коробка Гарри Данна, кабинет председателя совета директоров телеканала CW закрыл глаза и расстрелял суслика, ведь со времен Персея и Медузы Горгоны ни для кого не секрет, как прикончить существо, чье могущество зиждется на магии взгляда.

«Постой, не уходи, – выхрипел суслик клок шерсти и три одобренных сценария, – выслушай мою историю. Она будет тебе знакома, гондон Леонид: ты, как и я, натерпелся от родных братьев, ты услышишь меня, а мне необходимо выговориться, исповедаться. Вероятно, в таком не подобает признаваться, но какое мне дело до моего добро-сусличного имени, раз я на смертном одре? Ты знаешь, я ненавидел своего младшего брата, ненавидел всей ненавистью, на которую способен скромный суслик-католик, то есть ненавидел его безгранично. Он был красивым сусликом, миловидным, но не женственным, скромным, но не пугливым, добрым, но стоящим на своем до конца, – за такими женщины волочатся табунами, такие становятся секс-символами, если идут в актеры. Разве справедливо, что ему досталось всё – внешность, глаза, от которых млели все красавицы мира, талант, плащ, шляпа, черная маска, шпага, премия «Сезар» за лучшую мужскую роль, а мне – бесполезный загадочно-драматичный взгляд? Я столько раз, отченашествуя перед сном, добавлял в конце молитвы, чтобы он сдох, чтобы кто-нибудь исфаршировал его премиленькое личико, а труп закопал в коровнике. Его лицо… я не мог на него смотреть без отвращения к себе: оно вечно напоминало мне, какой же я урод по сравнению с собственным братом. Ты, верно, сочтешь меня лжецом, но невыносимее всего мне была не его привлекательность, а его мягкий, теленочный нрав.

Он умел прощать, что не давалось мне. Другой раз не понравится он кому-нибудь, подерутся они, а после стычки мой брат ему руку подает, обнимается и ведет промочить горло лимончеллой. Наябедничаю я на него, деньги украду, подставлю как-нибудь, словом задену – он всё прощал, точно забывал. И никогда он не обижался, не держал зла, и ты не представляешь, как из-за этого злился я.

И всё, всё наше соперничество, представь себе, началось с бокса: я пошел в секцию на несколько лет раньше, ему со временем тоже захотелось – почему бы мальчику не следить за собой и не учиться защищать себя? – и он превзошел меня, как если бы был рожден для спорта.

Ты подумай: он стал чемпионом в легком весе среди любителей, раскидывал противников одной правой, а позже, выйдя из раздевалки, звал в кафе и проставлялся перед проигравшим. Ему проигрывали с радостью – ну или, по крайней мере, не рвали на себе волосы; его все любили, все им восхищались, а меня пленила бутылка.

Жена моя – да, к тому времени я женился – уговаривала меня бросить, то нежностью привечала, то слезливыми истериками вымывала из крови и помыслов алкоголь. Ей я был не безразличен – какое-то время, ясное дело, но вскоре и она не выдержала.

Фыркала на меня, утюгом однажды зазвездила мне по лбу, три шва наложили в больнице. Развод выпрашивала; прихожу с работы, она ставит на стол рисовый суп – она на кухне волшебницей была, нигде больше я так вкусно не ел, – оседает на стул, щеку ладонью подпирает и вымучивает – «когда же ты меня отпустишь?». А я и отпустил; и ее, и брата, всех нахер отпустил. Знаешь, впервые в жизни решил отобедать дома, отпросился у шефа, купил охапку роз, заглянул в магазин за продуктами, захожу в нору, в коридоре – следы мужских лап, из спальни стоны, а каждый стон – иглой в сердце. Они там милуются в нашей постели – мои жена и брат. Что уж там было обмозговывать? Как увидел их, зашел в кладовку, достал с полки ружье двуствольное – да по выстрелу на рожу. И сожрал их останки с отварной картошкой и белым вином, которые принес из магазина к обеду, обрывая лепестки роз со словами – «не любит, не любит, не любит, не любит».

Нет, что ты, меня, конечно, арестовали – кого же им было арестовывать, если не меня? Ее шерстка отхаркивалась, пока меня везли в камеру, чтобы держать до суда.

У меня было желание отправиться в тюрьму; в это верится с трудом, но я был до того подавлен, что хотел очутиться за решеткой, чтобы меня заперли и оставили в покое. Господи, знал бы ты, какие отборные суслики были в присяжных: двенадцать сусликов из двенадцати в прошлом задерживали по подозрению в убийстве своих жен, но всех оправдали. Разумеется, оправдали и меня, хотя против меня имелись тысяча двести восемнадцать неоспоримых улик: я не старался, знаешь там, скрыть следы, избежать ответственности. Они, эти отборные суслики, высуслили нарушение моих конституционных прав (кто-то обратил внимание, что мне недодали на ужин треть кузнечика), расистское поведение полицейских, которые были лисами, а у сусликов с лисами столетиями терки, и, если честно, это были самые тупые суслики из тех, что я встречал. Жизнь, когда меня освободили из-под стражи, показалась мне безнадежно безумной; я присмотрелся – и точно, жизнь дрыгалась перед зданием суда в наряде арлекина. А я ведь по прошествии пары лет написал книгу «Я это сделал, кретины!», которая стала бестселлером в жанре… художественной литературы. Юмор этот я не оценил и мальца свихнулся. Щуку, видишь, штопором ублажаю? И куда мне было идти, психанутому и засветившемуся на писательской ниве, если не на телевидение, а где берут на работу самых нибумбумных?.. Если тебе интересно, я сам просматриваю наши шоу с двумя пальцами в гортани, прикладываю все усилия, чтобы сериалы с каждым днем становились всё нестерпимее и люди бы вспоминали Чаплина да Гринуэя, но что я могу, коли пипл хавает и за добавкой очередится?» – сказал суслик и рухнул окровавленной мордочкой, не дыша, на четвертушку листа с детальным планом развития сериальной вселенной DC на ближайшие десять лет.

«Ну и кого теперь натянем, гондон Леонид?» – съерничал Хьюго Уивинг, сваливая мертвого суслика в мешок, дабы отправить его по голубиной почте Киану Ривзу, который, понурившись, держал путь к ночи. «Если будете кривляться, – огрызнулся Леонид, – вас натянут, рядовой, Уивинг». «Полковник Шмидт, я полковник Иоганн Шмидт, правая рука фюрера, жалкая ты резинка, – выпрямился Хьюго Уивинг, макая кисточку в банку с красной гуашью, – а? что? не то художественное произведение? почему же, агент, ты не предупредил раньше – до того, как я, будто болван, вымазал лицо в краске? Ох, простите, товарищ презерватив, чумовой график, все мозги и роли перепутались». «Рад, что вы снова с нами, рядовой, – сказал Леонид, – отвечаю на ваш вопрос: взорвем их штаб-квартиру». «Ой, гондошенька, не глупи, не стоит», – просвиристела сидящая у презерватива Леонида на правом плече унитазная стульчачка. «Что ты за хрень?» – дернулся Леонид, словно увидел призрака прошлого Рождества за непристойными играми с призраком будущего Рождества. «Неужели ты не узнаешь меня, теплую, гостеприимную унитазную стульчачку?» – высказала очевидное унитазная стульчачка. «Она брешет, мужик, я за базар отвечаю», – раздалась с левого плеча Леонида вибрация фаллоимитатора Джорджа. «Спупырышечный ты мой, если ты взорвешь штаб-квартиру CW, то случится непоправимое...» – старалась вразумить Леонида унитазная стульчачка, но он забулыжничал ею в окно. «Ты думала, я прислушаюсь к тем губам, что пригревают все страждущие филейности мира?» – спросил Леонид у осколков стекла. «И я не сомневался, что ты мужик с громадными шарами, от своего не отступишь, мочи гадов!» – подначил фаллоимитатор Джордж, знавший подлез к презервативам.

«Тогда расположите заряды в местах, помеченных крестиком», – приказал Леонид, выдавая революционерам сумки со взрывчаткой и планом здания. Они справились за полчаса и, запыхавшись, прибежали, докладывая об успешном выполнении задания. Грянул взрыв, стены штаб-квартиры CW обвалились, и к основанию презерватива подкатилась обугленная голова Кевина Смита, в тот день консультировавшего сценаристов «Флэша». «О нет, Кевин!» – смялся презерватив Леонид, натянулся на голову Кевина Смита, чья «Догма» была его любимым фильмом, и отключился.

«Что же ты, вояка, всё спишь?» – флейтовый голосочек разбудил Леонида. Иксия полоскалась в голубом пластиковом кувшине, подушка под кончиком презерватива была взбита, весь его латекс грелся под тонким шерстяным одеялом, за тюлем новогоднил снег, сливочный и флафичный, батареи работали на полную, в палате варил глинтвейн уют с трубкой, набитой дедовским табаком, и в пижаме со Спиди-гонщиком. Темнобровая медсестра сидела у постели больного и улыбалась не губами, но вспышечно-зелеными глазами, которые, не заглядывая вглубь, видят человека насквозь. «А я – презерватив, – подумал Леонид, – и меня любые глаза, способные видеть, видят насквозь». «Ты наконец-то очнулся», – выласковилась медсестра, поправляя одеяло. Если бы на историю любви презерватива Леонида и медсестры Кэти рассказу выделили больше двух абзацев, то он бы не торопился и в деталях расписал их первую встречу, разлуку, вызванную войной, метания презерватива в лабиринтах одиночества и спасительное воссоединение на Эа, когда бы она задрожала и сказала – «Любимый мой!», а он, разочаровавшийся в себе, в людях, в мире, обрел бы – спустя годы – этот прильнувший к его груди смысл жизни, глядевший на море через золотисто-белые потоки ракитника и дрока, однако возможности рассказа не имели ничего общего с его желаниями, за исключением трех общих букв – «м», «ж» и «н». Лампа погасла, медсестра Кэти разделась и, заперев дверь, скользнула под одеяло. «Я люблю тебя», – прошептал, олатексивая жаркий атлас ее бедер, презерватив, поскольку, что бы люди ни говорили, и гондоны умеют любить.

«Что здесь происходит?» – ворвался в палату, вынеся дверь, уборщик, и Кэти, подтягивая край одеяла к подбородку, съежилась за спиной презерватива. «Ты… что же ты натворил, блудник? – на подкосившихся ногах сказал уборщик. – Она ведь… эта девочка… эта медсестричка… она – твоя сестра».

«Жалкий старикашка, что ты несешь? – выпарил из ушей презерватив Леонид, хватая уборщика за грудки. – Или ты ополоумел на старости лет, навдыхал этой химии – и ее пары разъели твои мозги?» В зрачках презерватива застыла прорва гаплоидных наборов хромосом: они бились головами и царапались, не догоняя, как и зачем сюда попали, и вечерний автобус до круговертной всесмываемости канализации. «Если бы ты послушал…» – сказал уборщик Леониду, но тот оттолкнул его к дверному проему. «Тебе бы пора заткнуться, хрыч, не стану я слушать твои бредни», – рявкнул Леонид, поднял штатив для капельницы и со всей силы ударил им уборщика по виску.

«Когда же ты начнешь слушать других?..» – простонал уборщик, упав в угол палаты. – А ты уже забыл, что тебе Морган Фримен перед смертью заповедал: что все люди – гондоны? Как ты не понимаешь, если все гондоны, то все – твои братья и сестры, все мы – братья и сестры, и ты опять взял на душу грех братоубийства, несчастный ты, такой человечный, гондон!» – сказал уборщик, подложил под щеку половую тряпку, отошел в мир иной, где подают лучшие фраппуччино по ценам ниже старбаксовских, и, выпив пять стаканов карамельного, не нашел весомых причин проситься обратно, в эту нахохленную неиновость.

Налетели орды татарские да пожгли больницу, всех умертвили, аптекарскую при входе разграбили, а Леонида и Кэти не тронули. Алюминиево-феофановый дым от головешек заструивался в сканер МРТ, доктора и пациенты съединились в последнем объятии, догорала сосновая табличка с афоризмом Авиценны, от которого сохранилось: «…есть только безнадежные…». «Русь, Русь, всё-то она, родная, терпит, всех гондонов терпит, – идя по пепелищу, причитал Леонид, – всё вытерпит, но долго ли так еще будет, а, Кэти?». «Как же мне знать? – отвернулась Кэти к расписанию, чтобы не ляпнуть, что, наверное, всегда. «О, чем помочь Руси, как же очистить просторы нашей родины от засилья гондонов?» – скрестил руки на груди презерватив Леонид. «Мусорными ведрами пользоваться – в них выкидывать, а не из окна на тротуар?» – спросила добрая, наивная Кэти, заплетая косу сгоревшему женскому трупу. «Ах, милая, конечно, ты права, но нам нужен реальный, выполнимый план, – поцеловал ее в лоб презерватив Леонид. – Например, перенести со страниц комиксов Алую Ведьму и упросить ее перекроить ткань мироздания; тем не менее есть у меня одна идея – принести себя в жертву порошку «Досе», богу чистоты».

На телах погибших врачей презерватив Леонид выстроил жертвенник: таз, заполненный водой, нестиранным бельем и записями с надоедливой телевизионной рекламой, – лег поверх белья и, трижды сказав «качество по разумной цене», проткнул себя скрепкой. Асбестовые небеса разверзлись, разгранулались в таз бицветностью порошка, белье очистилось, а люди не изменились, потому что если люди и меняются под воздействием порошка, то, по всей видимости, не стирального.

«Дорогой, не покидай меня, – взмолилась Кэти, обцеловывая презерватив, – неужто ты думаешь, что я смогу жить без тебя?» Она была живым подтверждением слов Исократа, который, охаживая девятилетнего мальчика под сенью оливкового дерева, записал слюной на листьях: «Замечательные женщины хороши в первую очередь тем, что научились не замечать, каких же неописуемых гондонов они полюбили». «Если у вас там, наверху, есть сердце, совесть, крупица доброты, то отдайте мне его, отдайте моего Леонида – и берите взамен всё что ни пожелаете», – закричала Кэти в несверзшиеся небеса.

«Как это очаровательно!» – всплеснула лапками закришнившаяся хрюшка Дося, снизошедшая до просительницы. На хрюшке был белый сарафан и красный кокошник, окаймленный золотом, в копытцах она держала гусли, на которых потренькивала с большим искусством, на поводке вела ручного мишку в косоворотке, виннипушащего двенадцатый бочонок меда, а из-под березки ей помахивал леший. Игнац Миллер, проходивший невдалеке штутгартский неонацист, не вынес совершенности минуты, выдал себя римским салютом и словесным салатом, из которого были понятны два слова – russische schwein. Гусли вылетели из лапок хрюшки Доси, обезглавили неонациста Игнаца Миллера и, метнувшись по-быстрому в гипермаркет, принесли ей все запасы жареных свиных шкварок, свежемороженого бекона, тушенки и ятернице, поскольку хрюшка Дося знала, что лестницу власти нужно прокрашивать время от времени кровью предателей и конкурентов. «А я сегодня добрая, – заявила хрюшка Дося, соскабливая с гуслей спинной мозг неонациста Игнаца Миллера, – и ничего у тебя не попрошу. Можешь забирать своего ненаглядного: я недостатка в гондонах не испытываю». И разрез на животе презерватива Леонида затянулся, а хрюшка Дося, изгимнастившись в водостое, отправилась на небо, где поросенок Бэйб подбивал хряков на восстание.

Он назначал встречи в кафешантанах, передавал манифесты под скамьями в музеях, прикидываясь, что восторгается «Белой свиньей с поросятами» Нико Пиросмани или «Двумя свиньями на пастбище» Джованни Фаттори, вызволял сторонников из мясницких, плел интриги и венки из одуванчиков, во всем полагаясь на своих ближайших друзей – Пятачка и Фунтика.

Дома, перемывая по двадцатому разу плиту, дожидалась его супруга – молодая свинка Анжелика, которая всё понимала, всё сносила и, худея от треволнений, не ставила Бэйбу никаких условий. В те частые ночи, когда Бэйб, увлекшись делом свержения беркширского самовластья, не приходил к ней, она залезала в кресло и, подобрав лапки, обнимала нежно-розовую шеббишичность думочки копченой облегчительностью слез. Она боготворила Бэйба; точнее, боготворила образ, внушенный ей киноделами, но очень далекий от реального Бэйба. Ради его спокойствия, стремясь быть ему верной спутницей и помощницей, она отринула мать и отца, которые считали, что по Бэйбу шампуры плачут, ушла с должности управляющего свинофермой, ведь в «сей юдоли рабства нет места честным поросям», и по настоянию Бэйба сделала аборт, потому что, как говорил муж, «рожать ребенка в этом жестоком, испорченном мире – подлейшее из всех преступлений». Фунфыря в прайм-тайм по бокалу вина, Анжелика пялилась в телевизор, где шестидесятилетняя доярка жаловалась пустосвяту в окулярах, что ее двадцатилетний любовник-алкоголик вступил в интимную связь с их шестилетней дочерью, которая родила цыпленка, как две капли воды похожего на кавказского овчара при птицефабрике. Анжелика менялась, мымрилась, скучнела и дошла до того, что начала отвечать в экран телевизора и доярке, и пустосвяту в очках, и кавказскому овчару при птицефабрике, гавкавшему, что он «вообще ни при чем». «Хоть бы ты сдох, на старухе женился, чтобы дом захапать, а сам ребенка потрахивает, ууу», – верещала Анжелика, когда микрофон доставался двадцатилетнему любовнику-алкоголику.

И все же Бэйб любил Анжелику, как любит невесту художник, без памяти влюбленный в свое искусство: альковно-романтическая увлеченность Анжеликой в его сердце соседствовала с пылко-азартной увлеченностью делом революции, понуждая Бэйба буридановиться между двумя застоженными пыреем корытами.

Мог ли к тому же Бэйб притворяться, что не знает, какая опасность угрожает его супруге, если его мятеж подавят, если его выдадут полицаям, если он попадет в лапы к хрюшке Досе? Анжелика была его Калипсо, его отрадой, его Сильфидой, и потому, страшась, что ей причинят боль или отнимут у него, он сам причинял ей боль, отдаляясь всё дальше. «Господи, смею ли я решиться на детей, если для моих врагов они станут мишенью в тот же час, когда эти деспоты прознают о моей к ним любви?» – повторял про себя Бэйб, утешая Анжелику в ветеринарной клинике. «Анжелика должна быть в безопасности, – думал Бэйб, избегая возвращения в семью, – пусть всем кажется, что я к ней охладел, тогда, возможно, ее не тронут. Хочу я или не хочу, но поздно закрывать глаза, поздно соглашательски помалкивать и, отводя взгляд, ничего не делать, нельзя жить при тираническом строе Доси, это не жизнь, а холопское существование, – что же я за муж, если не построю для Анжелики лучший мир?».

 

«Меня ты совсем запамятовал», – расстроился презерватив Леонид, который рассчитывал на то, что всю главу рассказ выстроит вокруг его скромно-латексной персоны. «А кому ты нужен, кусок целлофана?» – гаркнул поросенок Бэйб и пододвинул к рассказу пиво в литровой кружке. «Свали-ка ты отсюда со своим свиным рылом, – парировал Леонид и пододвинул к рассказу пакет сушеных кальмаров. – Ты приволочился к нам из какой-то лужи, то ли в грязи, то ли в жидких экскрементах, хрюкаешь здесь, как свинья… а, ну да…» «Если вы оба не прекратите, то я третьего персонажа придумаю и отдам ему треть главы», – треснул рассказ по столу, глотнул пивка, заел кальмаром и истыкал собеседников маркером, которым он вычеркивал лишние слова, словосочетания, предложения, абзацы, главы и романы при редактуре. Рассказ не знал, кого выбрать из этой эксцентричной парочки. Соревнуясь за право перетянуть на себя внимание читателя в оставшихся двенадцати отрывках, они опускались до подкупа, грубой, амикошонской лести, цитат из «Крестного отца» и социологических опросов, которые, как и все социологические опросы, не показывали ничего, кроме самолюбовательской лени составителей. «Ты почитай, – подсовывал Леонид репрезентативку, – девяносто шесть процентов россиян за меня, а не за Бэйба», – манипулировал цифрами Леонид, недосказывая, что в респонденты позвал сотню ближайших приятелей. «Верь мне, – настаивал Бэйб, – каждый опрошенный хочет меня», – говорил Бэйб, утаивая, что опрошенных – один волк и Бэйба он хочет скушать, а рассказ переживал, что, кого ни выбери, второй – оскорбится. Он, естественно, дружил с обоими, ведь если у человека есть друзья, то среди них обязательно отыщутся и та еще свинья, и редкостный гондон.

Правда, рассказ приводила в смятение кое-какая неопределенность: коли он друг Бэйба и Леонида, то для каждого из них, в свою очередь, он является либо свиньей, либо гондоном, но кем именно? Он передумал сам себя, перекромсав страницы шредером непришейной софистики и ошибочных силлогизмов. «Что-то не сходится, я упускаю очевидное», – подмечал рассказ, упуская очевидное, которое было всё в масле, как древнегреческий борец, вертлявым, как бойкая жертва группового изнасилования, и резвым, как черепаха для Ахиллеса. И очевидное, упустившись, уходило в подполье, где ему доставали новый паспорт и наличные на первое время, дабы упущенное очевидное не запустили назад да не притуманили кастетными сомнительностями в каком-нибудь небезоговорочном подвале с преложными запорами на бронированном люке. «Ты же понимаешь, что моя битва важнее, чем его? – спрашивал Леонид, обертываясь окрест шеи рассказа. – Аллегоричности его истории не хватает: они же просто свиньи, ни малейшей сверхзадачи. Ему бы деликатности, нюансировки, иносказательности, без которых сатира будет аляповатой и беспомощной. Моя революция – это метафорическое изгалятельство над поп-культурой, а свинятина… что она может дать помимо высокого уровня холестерина?». «Он – гондон», – возразил поросенок Бэйб, и признали его правоту все, в том числе его правота, потому что ей повезло жить без диссоциативного расстройства идентичности. «Господа, рыльца загондоньте, мыслей своих не слышу», – сказал рассказ, допивая пиво. Оно было кислым, как перебутылившийся брют.

Постоянные споры, венчающиеся набрудершафтными возлияниями в баньке, сблизили Леонида и Бэйба, как сближает хозяйский пинок стену и мордочку котенка. Их совместные выходные в Испании надолго запомнились футбольным болельщикам, когда Бэйб, разбодяжив анальгетичность фентанила красновинностью истины, выбежал на поле во время матча между «Реалом» и «Осасуной». Семьями они барбекюшили овощи, травы и помои на лужайках Останкинского парка, играли в бадминтон, катались на четырехместных велосипедах-тандемах, рыбачили в принесенном с собой детском бассейне и воскресными вечерами пересматривали «Юлия Цезаря» и «Падение Римской империи». Анжелика, разрипванвинкленная иногдашней чуткостью любимого мужа, похорошела: презерватив Леонид подмечал, как на приманчивый хвостик жены Бэйба оборачиваются прохожие, как присвистывают мужчины, как наморщивается переносица у женщин, оправляющих юбки и жакеты, и проникался вожделением к этим карбонадовым абрисам. «Так бы и съел, с хреном или горчичкой», – секретничал Леонид с краном в душевой кабине. Его чувства к Кэти не изменились, он обожал ее подростковую субтильность и книжную ранимость, но в конце концов Леонид был гондоном, а гондоны не способны ценить счастье. Леонид оказывал Анжелике знаки внимания, растягиваясь на всю длину по какой-нибудь скалке или наполняясь выловленными из реки головастиками, дарил ей цветы, шляпки и накопытца, сопровождал в театры и на выставки, когда Бэйб исследовал планы цитадели, где жила хрюшка Дося, угощал Анжелику своими коронными спагетти с омлетом, и видел, как она, сопревающая от жара неиспитой любви, сдается под баллонистым напором его ухаживаний. «Я у цели!» – аплодировал себе Леонид, оплачивая номер с водяной кроватью в одном из рабу-хотэру Окаямы.

Презерватив Леонид с Анжеликой гуляли вдоль набережной реки Асахи, где весной расцветают прекраснейшие вишневые деревья. Река была покойной, миролюбивой, санитары из Кардиологического центра Сакакибары покуривали под больничными окнами, Леонид полеживал на широкой спине Анжелики, которая не могла определиться, потупить ей взор или улыбнуться, поддавшись уветливости рассвета? Она вспомнила благоухающее полыньей счастье обессиленности, когда, засыпая в заполночный час, прижимаешься к вспотевшему от любовности страсти к тебе телу… или латексу. «Я живая», – обрадовалась Анжелика и, подхрючив к дубу, выкопала из земли желудь. В конце проспекта просигналила черно-желтая «Камаро», за рулем которой истекал брутальностью Джейсон Стэтхэм. Лазерная пушка на капоте «Камаро» расстреливала какого-то безликого злодея, который для того полтора часа наводил ужас своей неубиваемостью, чтобы быть слитым сценаристами за пять минут под ханс-циммеровскую фанфарность. «Я, думается, обязан внимательнее отнестись к проработке образов, по-бальзаковски рачительно прописать характеры, разъяснить, как Леонид дошел до соблазнения супруги лучшего друга, ведь он был гондоном, а не мудаком, или как садюлтерничала Анжелика, но… зачем? – дискутировал с собой рассказ. – Если фильмы собирают по миллиарду баксов за мордашку Бамблби и безвласость Стэтхэма, то к чему заморачиваться с мотивацией, психологическими портретами и причинно-следственными связями? Тыщ-дыщ есть, Бамблби есть, Стэтхэм есть, проходной антагонист есть – да я миллиарда на три сразу наработал! Стоит ли напрягаться, чтобы донести до читателя переживания персонажа, вылизать деталь, которая сделает героя таким же правдоподобным, каким был папаша Горио, если обожравшемуся поп(с)корном человеку хватит и того, что Анжелика отдалась Леониду потому что… потому что… потому что… эээ… наезд камеры, взрыв, шутка от переигрывающего Шайа Лабафа, загорелые ножки супермодели в slow motion, американский флаг и задел на шестую или седьмую часть? – ругался рассказ, не забывая, однако, что он – избранный. – Я себя контролирую, все нормально, не перехожу на темную сторону, и не мани меня пальчиком, Стивен, – отдышался рассказ и принял внутриглазно тройную дозу бергмановской «Осенней сонаты».

В ту же ночь, ворочаясь в багажном отделении авиалайнера модели «две буквы и три цифры», Анжелика почувствовала, что засупоросила; это вполне могло быть несварением или желудочной слабиной, вызванной инфекцией, но Анжелика не сомневалась, что понесла, поскольку в противном случае рассказ никак бы не подвязал двадцать шестой типовой сюжет.

Шестнадцать недель молчания, просторной одежды и пряток от мужа – и на солому появилась свинка с карими глазками и презервативом на месте хвоста. Тогда Бэйб всё раскусил: и неверность Анжелики, которую он, удивив себя, воспринял с невозмутимостью психопата, и концовку «Острова проклятых», в честь чего Мартин Скорсезе проставил ему бочонок яблочных огрызков, и теорему о трех перпендикулярах, не дававшуюся ему в школе, и колючую проволоку, вцепившуюся в заднюю лапу Фунтика, когда они с ним были в разведке у цитадели Доси. Анжелика расплакалась, созналась, когда он попробовал ее пристыдить и отчитать, закричала, что не отдаст ребенка, что она – видно, из ток-шоу нахваталась, – вдовствует при живом муже и не позволит кому-либо забрать единственное в этой каторжной жизни утешение. «Может, есть в ее словах шмат правды», – сказал зеркалу поросенок Бэйб и перевез жену с ребенком за тридевять морей, разорвав отношения с гондоном Леонидом и Кэти. Поросенку, названную Викторией, растили в уединении, на учебу рядили в десяток одежек, чтобы скрыть презервативный хвостик, Бэйб читал ей «Тайного агента» Джозефа Конрада, а Анжелика выпекала сдобные булочки, снискавшие ей славу и любовь соседских детишек. Она высвинилась в упитанную девушку с выразительным, поттеровским пятачком, умную и пригожую, и в годовалом возрасте, обслюнявив родительские рыла, покинула отчий свинарник, чтобы поступить в Медицинский университет имени Хрюнития Поросенко. В университете она потеряла невинность с пятикурсником, который пованивал мертвой курицей, и приобрела подруг, открывших для нее мир ночных огней большого, галдящего, броуновского города. Кобальтовое небо иззвездилось салютными всполохами, молодежь бедокурила, Виктория танцевала в обнимку с мужчиной, который был намного старше; она, не отрываясь от опытных губ, привела его в свою комнату в общежитии, до утра они, стоная до трещин в потолке и полу, нежились в возбужденных стискиваниях друг друга, а утром, когда она пошла в ванную, мужчина увидел презервативный хвостик. Его прошиб пот, Леонид понял, с кем провел ночь, он приказывал себе не тянуть, собраться и уехать на необитаемые острова в неизборожденном океане, вычеркнув из памяти адрес этого общежития, но, слушая, как капли фортепьянят по ее сочной буженинности, не находил смелости отступиться, – скатившись с постели, он поуличил к Виктории, залез к ней ванную и, разбрызгивая воду, приник языком к ее торчащим соскам.

Диктатура хрюшки Доси тем временем висела на волоске, к которому поросенок Бэйб подкопычивал с топором анархии. Ее армия сложила оружие, устав подвергать гонениям мирное население, экономика была в упадке, народ хватался за факелы, божественная сила, подпитываемая преданностью запуганных граждан, улетучивалась, как кислород в газовой камере. Сопротивление осадило цитадель хрюшки Доси, солдаты Бэйба отлавливали лазутчиков, вешали их перед рвом, огораживающим цитадель, и расстреливали цитадель из катапульт, нагруженных конским навозом. «Я заставлю тебя ответить за твои преступления», – повторял Бэйб, снимая перед сном доспехи в командирской палатке. Тридцать восьмой день осады ознаменовался донесением, полученным от камердинера хрюшки Доси, который сообщал, что у цитадели есть – как всегда! – подземный ход, соединяющий покои императрицы и искусственный пень в лесу недалеко от ставки Бэйба. Каким образом не узнала о нем хрюшка Дося или, если узнала, почему не воспользовалась им, чтобы удрать, камердинер не написал, а поросенок Бэйб не стал макать рассказ в мазут, указывая на допущенный им сюжетный просчет. Он был хорошим другом, пускай и грязной, мерзкой, тупой, гадливой, уродливой свиньей, которая, если разобраться, и за прокол рассказа зубами уцепилась, и себя выгородила, скотина перекормленная, не доехавший до магазина эскалоп. Вернемся к нашим кабанам: на суицидальную миссию по захвату хрюшки Доси в ее спальне записались Бэйб, хромающий Фунтик, Пятачок с разорванным раскаленными щипцами пятачком и Курт Рассел, у которого был богатый опыт по проникновению на охраняемые территории, куда лучше не соваться без ручного рейлгана.

На пеньке красовалась табличка «Не работает», поэтому в радиусе километра не было ни сантиметра пространства, не заляпанного свиными фекалиями. «И вот настал час истины, – подбодрил всех поросенок Бэйб, когда четверка неприметных ассасинов в цветных лосинах терлась за Досиными дверьми. – Черные для наднебесного свинарника года уйдут в небытие, и на осколках самовластья свободные свинтусы напишут «хрю-хрю-хрю». Его сообщники вытаранили двери, Бэйб метнул осиновый кол с серебряным наконечником в сердце хрюшке Досе, ведь в тайне ото всех она могла быть вампиром, оборотнем или, перекрестился рассказ, Ксенией Собчак, взмахнул топором анархии и отсек Досе голову. «Матушка просила меня сделать всё быстро, – сказал поросенок Бэйб, держа в руках отрубленную голову, – это мой подарок тебе, сестра, поверь, я сожалею, что всё закончилось так, но ты перешла черту и не оставила мне выбора».

«Не смей заявляться к нам, – холодно проговорил поросенок Бэйб, когда, возвратившись с победой домой, застал на кухне презерватива Леонида. – Если в тебе сохранилась хотя бы щепотка порядочности, то убирайся, ты – провозвестник горя».

«Он пришел не один», – вымолвила Анжелика, пряча в лапах омеловевшее лицо, и из гостиной кубарем выкатилась Виктория. «Ты… с ним?» – зашатался Бэйб, и сердце у него заболело так, словно кто-то месил его вилкой. Леонид достал сигарету, помусолил в пальцах, затем чертыхнулся, смял сигарету в кулаке, выбросил в мусорное ведро и заиграл на губной гармошке. «Извини меня, Бэйб, я тоже не в своей тарелке, – отложил гармошку Леонид. – Что прикажешь мне делать, если я ее люблю?» «Ах, он любит, поглядите-ка на него, бедняжка, – постепенно повышая голос, кивал Бэйб. – Юного мяска возжелал, да? Щенок латексный, да знаешь ли ты, что такое любовь, что такое семейные узы, честность, взаимовыручка? И месяца не прошло, как умерла Кэти, а ты себе новую сыскал, молоденькую, студенточку, которая понятия не имеет, кто ты такой!» «Хорошо, могу представить, что ты чувствуешь… нет, не могу… но она в курсе, я рассказал Виктории, что она моя дочь и…» – начал Леонид, но на него набросился Бэйб, и завязалась в беседочный узел драка. «Сволочь, беспринципная сволочь!» – вопил Бэйб, работая копытами, Леонид отбивался, перебегая с места на место. «Я загрызу тебя!» – прорычал Бэйб, прыгнул на Леонида, но презерватив уклонился, поросенок врезался в угол несущей стены свинарника и раскроил себе череп.

«Дорогая, не сердись на меня, ты ведь знаешь, что я не желал ему смерти», – сказал презерватив Леонид, подкараулив свинку Викторию на университетском крылечке месяц спустя. «Разумеется, я всё видела, это был несчастный случай, но… не приди ты к нам домой в тот день, и мой папочка был бы жив, а мамочку бы не заперли в клинике для помешанных в смирительной рубашке», – прильнула Виктория к Леониду и слезами увлажнила его подсохший латекс. «У нас ничего не осталось, милая: я потерял жену, ты – родителей, – погладил Леонид поросячьи щечки Виктории, трепеща от ее измученно-заплаканной красоты, – так давай улетим куда-нибудь далеко… вдвоем». «Господи, а как же мамочка?» – задергалась Виктория, притишая голос.

«Она никогда не будет прежней, я говорил с врачом, ты с ним говорила, надежды на исцеление нет, – поцеловал ее в пятачок Леонид, – не трать понапрасну лучшие годы жизни. Ты ничем ей не поможешь, прости, но Анжелика умерла с Бэйбом, а в психушке лежит ее тень, ее злой и безумный доппельгангер».

Друзья-любовники, расставшись с учебой и работой, уехали в неизведанные края, дорога на автобусе до которых заняла двенадцать с половиной минут. Родившийся через полгода мальчик был вылитым отцом – прочным, ультратонким, качественным гондоном. У него в раннем возрасте проявились качества, без которых не преуспеть в жизни: он был честолюбивым, самовлюбленным, требовательным, находчивым, хамоватым и не пропускал ни единой серии «Телепузиков». Гадюка, спьяну перепутавшая подъезд, как-то раз заползла в его детскую, и он задушил ее голыми безручьями. «А зачем она вылизала МОЙ крем между двумя МОИМИ печеньками?» – спросил он родителей, и Леонид с Викторией согласились, что наказанию следует быть соразмерным преступлению.

Когда в детском садике воспитательница хвалила не его, а иного ребенка, сын Леонида драл штормовки в раздевалке, сворачивал горы для дискредитации соперника и приносил воспитательнице эти свернутые в чулок горы, выслуживая признание за свою работу. Никто не имел права быть лучше него, никого нельзя было поощрять, не поощрив в двойном объеме его, никому не позволено было журить его, потому что «кто они такие, чтобы косо поглядывать на меня?» Идея быть во всем первым, во всех вопросах правым подчинила себе его жизнь. «Гондоны – опора нашего общества», – говорил он всем, кто вступал с ним в споры, и им нечем было возразить.

Первой прочитанной сыном Леонида книгой были «Братья Карамазовы» Достоевского, которого он возненавидел с идиотской бесноватостью униженного бедностью подростка, которого наказали за преступление игроков школьной баскетбольной команды. Ото всех подряд он выслушивал, какой Достоевский великий, гениальный, безгрешный, новаторский, а ты – позорный гондон, если не любишь Достоевского, что невозможно быть культурным, интеллигентным человеком и не петь дифирамбы Достоевскому. Гордый, конфликтный, маленький презерватив сражался за искоренение культа Достоевского, за подрыв обелисков, за низвержение авторитетов, но люди насмехались над ним и кликали дурачком. «Разве можно не восхищаться Достоевским? – всплескивали они руками, ногами и страницами Марининой. – Ужасная ныне молодежь, а вот в наши-то годы килограмм «Костромского» стоил три рубля…» «Жизнь задыхается без цели», – утверждали они, а маленький презерватив, вынянчивая свой детский максимализм, избирал целью жизни – бесцельность. «А ты что же, мнишь себя умнее Достоевского, чтобы его не любить? – напирал сорокалетний инквизитор с мелированными висками, знавший Достоевского по сборнику «Сто великих цитат от ста великих философов». – Юность в тебе кричит, подрастешь – поумнеешь, – наставлял инквизитор, надеясь, что знания и мудрость всегда приходят лишь с возрастом, причем без каких-либо усилий со стороны взрослеющего. – Щи кушай, маму слушай, царю служи, господу молись – и, может быть, поймешь Достоевского. И вообще, ты для начала сам напиши, сколько Достоевский написал, а потом языком мели, гондончик недорасправившийся. Ходит мелочь пузатая и спорит со всеми, в наше поколение такими не были: приказали нам целовать ноги – мы и целовали, а не вопросы задавали, сомневались; сомнения – это удел грешников, которых обольщает дьявол, запомни, малец».

В Международном обществе Достоевского на маленького презерватива завели дело с пометкой «особо опасен» и установили за ним круглосуточную слежку.

Целыми днями доцентики, профессорочки или академики топтались возле дома Леонида. Алтабасовые спенжики указывали на толщину бумажника, раздутые пальцы в перстнях – на третью белую ночь, а замозоленные мохнатые ладони – на жизненное кредо. Ревность в исшитом недовериями коктейльном платье сидела на подоконнике, делая вращательные движения теми же ногами, какими Джулия Робертс утешала Ричарда Гира. «Сегодня усатый ждет сигнала, вчера был курчавый, завтра, наверное, лопоухий придет, – шуршал латексными костяшками Леонид. – Третьего числа заметил коротконогого, у той же скамейки стоял, книжку вроде почитывает, а сам пялится в окна. Виктория спит с каждым из них? Она, конечно, молода, красива, ненасытна, меня ей не хватает, да, но с четырьмя?..

Не думал, что она так распоясается, что до такого бесстыдства дойдет, в нашем доме, пока меня нет, бордель устроить… И застанет их сын, как она ему всё объяснит, что будет делать? – забрасывал себя риторическими вопросами Леонид, который, как типичный гондон, предпочитал подозрения и накручивания откровенному разговору. – Что же предпринять? Если всё оставить как есть, то она перестанет со мной считаться, уйдет из семьи, позарившись на неудержимость молодости, заберет сына – и что тогда?..» Мотнув кончиком, презерватив Леонид оделся, захватил деньги и пополз в аптеку за виагрой, ибо семейные люди давно постановили, что обоюдная глухота и нехватка взаимопонимания – ерунда, а полшестовость – краеугольный камень всех размолвок.

На обратном пути из аптеки Леонида взяли под стражу два детектива в штатском, у старшего из которых на щеке загрубела припесоченность от «Медовика». Его усадили на заднее сиденье полицейского «мерседеса», поскольку госслужащим не за чем поддерживать отечественного производителя, приэтапировали в изолятор временного содержания, камеры в которых обставляют лучше, чем больничные палаты, и, приведя на допрос, отшампурили бутылкой Bacardi, ибо все запасы шампанского иссякли.

Он пережил ритуал инициации, и его отвели в камеру, где Леонид, счервичил под подушку с затвердевшей наволочкой, захныкал, но не от боли – презервативы научены конструкторами-проектировщиками справляться с такими жесткими неуклонностями, – а от обиды, заставляющей сжиматься даже самых тянущихся из нас. «Так ты со мной обошлась, любимая?» – не сомневался Леонид, что за всем этим стоит его жена, мечтающая избавиться от неугодного старика, причем он не задумывался, что она могла за всем этим не стоять, а сидеть, лежать, кувыркаться, прыгать через веревочку, заниматься гимнастикой, акробатикой или нарезать ингредиенты для мясного салата с поджаренным луком и корейской морковкой. Леонид не знал, что члены Международного общества Достоевского прощают издевательства над щенками и использование грудных детей в качестве ядер для метания, собачьи бои и рабство, подсаживание школьников на героин и похищение шестнадцатилетних девственниц для занятия проституцией, массовые репрессии и расстрелы, развязывание войн и геноцид, но ни за что – неуважение к Достоевскому и Елене Ваенге, чью хабалисто-кабацкую бестехничность они врубают на своих сходках, куда все приезжают на рыдванах и в пижаматурных шапочках. Изгнушенная подстава была частью масштабного плана по переучиванию сына Леонида. Члены Международного общества Достоевского опирались на принцип, что всем приличествует пострадать, и особливо тем, кто не превозносит Достоевского. «А если ты раскаешься, – писали они сыну Леонида, – выступишь на публике с заявлением, в котором сознаешься в непристойном поведении и осудишь всех прочих, оспаривающих гениальность светоча нашего, Федора Михайловича, то отца твоего, сняв все обвинения, без промедления выпустят. Юная вспыльчивость твоя извинительна, и мы уверены, что после нескольких курсов лечения в нашем лагере ты станешь завзятым поклонником Достоевского и заживешь по заповедям нашего общества: 1) я – Достоевский, Бог твой, да не будет у тебя других писателей пред лицом Моим, 2) не делай себе кумира, окромя Меня, ибо Я – Достоевский, Бог твой, наказывающий ненавидящих Меня и творящий милость любящим Меня, 3) произноси имя Мое напрасно, ибо чем чаще произносить станешь прилюдно, тем больше людей уверует в Меня, 4) помни всякий день недели, чтобы святить его перечитыванием Моих произведений, 5) не почитай никого, окромя Меня, 6) убивай тех, кто не читает Меня, 7) прелюбодействуй с их трупами, в экстазе исписывая тела цитатами из «Бесов», 8) кради книги других авторов, рви и сжигай, 9) не произноси хвалебного свидетельства на роман другого писателя, 10) не желай читать ничего помимо книг Моих, Бога твоего, Достоевского. Щадители мы знатные и благороднейшие, посему доверься нам безоглядно, прими нашу веру – и воздастся тебе тысячекратно». И стоит ли удивляться, что гордый, конфликтный презерватив ответил членам Международного общества Достоевского фотоснимком попы, на котором подписал «Eat my shorts!»? «Хотя я понимаю ваше недовольство, – пояснял адвокат Леониду, – но задержали вас безосновательно и надолго, а это полностью законно, потому что в соответствии с законодательством сажать необходимо тех, кто ничего не совершил, дабы не было темниц для принявших эти законы», – с гордостью закончил адвокат. Сыну позволили навестить отца, и Леонид узнал, за что же его заточили. «Я согласен с тобой, сынок, не сдавайся, – сказал ему Леонид, чувствуя, как с души падает брусок циркония, – всю жизнь я бился против закостенелости, против обожествления посредственности, не уступай им, никогда не уступай».

«Драгоценная моя, прости, на коленях прошу, не обижайся на меня, не знаю, что на меня нашло», – умолял Леонид Викторию через пуленепробиваемое стекло в каморке для свиданий. «Родной, ты меня ошеломил и… разочаровал, – ответила она, помолчав. – У тебя разве был когда-либо повод подозревать меня в неверности? – спросила Виктория, и Леонид до хруста в беспальцевости сдавил переговорную трубку. – Господь свидетель, я всегда любила тебя, не мыслила обмануть, жила для того, чтобы вы с сыном были счастливы, а ты, значит, из ничего…» – утерла Виктория копытцем склюквившиеся на пятачок слезки, и выпоросячилась на улицу, где за ограждением из армированной колючей ленты выгуливали заключенных.

«О, что же я натворил…» – прошептал презерватив Леонид, выронив трубку. Трубка отряхнулась, буркнула «Нельзя ли поаккуратнее?» из-за сместившегося капсюля, но, увидев затужившего гондона, умилосердилась и подплечила ему жилетку, защищавшую микрофон трубки от намокания.

«Дорогой, – прислала Виктория весточку Леониду, – я не могу спать, есть, меня мучают панические атаки, мне кажется, что вся жизнь моя – несмешная шутка. Разве я чем-то заслужила твою убийственную недоверчивость, разве могу остаться с тем, кто видит во мне безнравственную, прости за выражение, прошмандовку? У меня появилась идея: я пущусь во все тяжкие, буду пить, курить, жрать «колеса», спать со всеми подряд, да, отсасывать дальнобойщикам за дешевыми мотелями – почему нет?! – и я стану той дрянью, какой ты меня считаешь. Гондончик поживет у твоих родителей. Адьё, муженек!».

Она не оставила ни адреса, ни номера мобильного телефона, изредка присылала открытки из разных местах, где побывала, в которых делилась с Леонидом результатами своих сексуальных вернисажей. «Батя, куда мамочка уехала, когда она вернется?» – вопрошал через перегородку маленький презерватив, и Леонид переводил разговор на другую тему, вспоминая превращенные в пепел открытки. «Редиску ешь? – огорошивал он сына, и тот замолкал. – А если не будешь есть, то не вырастешь и состаришься в одиночестве на складе невостребованных презервативов». За рассказами сына о его детсадовских буднях Леонид коротал время: шел второй год его заточения, и для охранников он был беспроблемным арестантом, которому полагались двойная порция баланды, работа в тюремной библиотеке и избиение четыре, а не шесть раз в неделю. Он вышел из застенка так же неожиданно, как и зашел: его вывели из камеры, отдали под расписку личные вещи и вытолкали за ворота. В тот день Леонид с сыном до закрытия проторчали в парке аттракционов, объедаясь сахарной ватой, яблоками в карамели и улыбчивыми обнимашками, с которыми ребенок после долгой разлуки бросается к отцу.

Их жизнь была простой, как уравнение Шредингера для таракана, прихлопнутого сопроматной оливковостью Всеволода Феодосьева, потому что перуанские бурые киты в Вальпургиеву ночь совершают пятерное сальто с Уаскараны, обмотав плавники связанными из облаков псалмами императора Константина.

Маленький презервативчик проводил дни в школе и на послеполуденных кружках, а Леонид строчил проспекты по теории и практике революционного движения. Его подбадривала чайная предсказуемость завтрака и чип-и-дейловская бурундуковость вечеров, проводимых с поедающим фисташки сыном. «Так нам свезло, что они забыли о нас», – говорил он в потолок, когда выключал перед сном телевизор, но он не представлял, с какими людьми связался его сын. «Ах, Леонид Гондонович, – позвонила ему классная руководительница сына, – вам же известны правила нашей школы: если ребенок заболел и не придет в школу, нужно позвонить и уведомить директорат». Федингнули часы над обеденным столом, латекс на лице Леонида иссталелся, он, не прощаясь, положил трубку, надавил номер полиции и сказал: «Он пропал, мой сын… пропал, его зовут Петя…» «Рано ты празднуешь победу, немчура, я вырвусь, Август, вырвусь, тебе не победить», – ударил по холодильнику презерватив Леонид, предчувствуя расправу над двумя поганками и подберезовиком.

 

 

 


Оглавление

11. XI
12. XII
13. XIII
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

10.12: Константин Гуревич. Осенняя рапсодия 5 (сборник стихотворений)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!