HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть первая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции
Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 14.09.2017
Оглавление

12. XII
13. XIII
14. XIV

XIII


 

 

 

На забрежности озера цинобровилась сосновая роща, где землю устилал палас отваренных, выпаренных иголок, которые, как рисинки, податливились в пальцах. Озеро имело ту идеальную круглую форму, какая бывает лишь у квадратов, в Песах выпивших наперсточек сливовицы с пятки православной хасидки хариджитского толка. В чубушнике столовались Дон Кихот и Санчо Панса, чья тяжеловесность и двухмесячная размученность до того напугали N, что он неделю не выходил на улицу. Артишоковый супчик своими жаркими прикосновениями к рыцарской цедильне ремебранзил Дон Кихоту поцелуи Дульсинеи, поскольку идальго принимал за поцелуи Дульсинеи всё, что прикасалось к его иссеточенным засохшими слюнями губам. «Я клянусь честью, что мы с тобой, Санчо Панса, вкушаем пищу богов», – воскликнул Дон Кихот, и позади заскрежетал факс, из которого вывалился листок с опровержением «Ложь» и припиской «Искренне ваши, боги».

Это озеро, как и все прочие озера, служило людям для отправления естественных потребностей в естественных условиях. Темно-зеленые волны залепесточивали от посторонних глаз обнаженность нескладных, угловатых или, напротив, напыщенно округлых тел. Озерную гладь исклодили желтоватость кувшинок и рагушные сгустки человеческих испражнений.

Изумрудный багажник «лады», на небрежном диалекте белой аэрозоли информировавший о чемпионстве «Спартака», выглядывал из-под воды перископом субмарины. Семь лет назад Аркадий Носорогов, поспорив с друзьями по «Старому мельнику», что перепрыгнет на противоположный берег, влетел, будто касатка зависнув над водой, в озеро с трамплина, возведенного на скорую руку из досок, шин и пакетика с креветочными сухариками, потому что никто в компании не ел сухарики со вкусом креветок. Так как Аркадий Носорогов наклюкался не меньше, чем отмечающий распятие Христа раввин, озеро на любой глубине было ему где-то по межмыщелковое возвышение большой берцовой кости. Он выплыл по-фелпсовски легко, жалуясь, что «пивовары совсем офигели, в бутылки воду разливают», и посвистел «ладе», чтобы та «подваливала сюды». Рабская жизнь наскучила «ладе», и она, отложив биографию Фредерика Дугласа, пробибикала Аркадию Носорогову ругательства, открывшие Сергею Шнурову, отдыхавшему в обществе Носорогова, правду на то, какие конформистские, любезные и аккуратные у него тексты. «Иди ты на… гору Синай!» – подытожила «лада» и обстреляла Носорогова из выхлопной трубы дохлыми золотыми рыбками. «Я те Кузькину мать…» – разозлился Аркадий Носорогов, ступил в воду, но, протрезвленный дерзостью автомобиля, вспомнил, что плавать не умеет, послал «ладу» ко всем чертям и к избранным ангелочкам, тусующимся со всеми чертями, и замариновал золотых рыбок, которые были, по мнению Носорогова, «той же скумбрией, да на один зубок».

Носорогов согласился на рудменское пари по пьяни и по глупости, однако знакомым, коллегам, налоговым инспекторам, привокзальным попрошайкам, коту Барсику с восьмого этажа, расхлюпанностям майонеза на тарелке с зажаренными до румяной корочки пельменями и раковинному налету Аркадий Носорогов говорил, что это был самый взвешенный, осмысленный и благоразумный поступок за тридцать девять лет его жизни. Он не лукавил.

На следующий день «лада» нашла у себя в бардачке инструкцию по собственной эксплуатации, и инструкция замерцала от счастья, поскольку стала первой прочитанной с момента возникновения Вселенной инструкцией по эксплуатации автомобиля. Ее синеватое свечение, как свечение всех удовлетворенных инструкций по эксплуатации, погрузило «ладу» в стазис, чтобы та могла в покое и неприкосновенности проанабиозить две-три тысячи лет и, позевывая радиаторной решеткой, проснуться, когда Парламент Земли отменит сегрегацию небиологических форм жизни, признает за транспортными средствами независимость и гарантирует им незыблемые гражданские права, ценнейшим из которых будет право самостоятельно выбирать игрушку-оберег на лобовое стекло.

Спустя двадцать шесть миллиардов лет инструкция вывела «ладу» из стазиса. «Лада» огляделась и не обнаружила ни изгаженного озера, ни грязи с манифестировавшими муравьями, ни травы, где петлял презерватив Леонид, ни людей, исполнивших предуготованное, ни Z, погибшего без людей, ни планеты, обреченной в тот момент, когда гигантский макаронный монстр пощадил LUCA, – машина, обледенелая, снежинкалась в сужающемся вакууме. Она слышала фарами, как в парсеке от нее инженер Горелов ластится к канализационному люку, ибо нереальными стали законы физики в безденье гибели реальности. «Волшебная инструкция, ты же обещала меня разбудить, когда человечество примет нас, свободные малолитражки?» – упрекнула «лада» инструкцию. «А я бы и разбудила, но Парламент Земли не признал ваш суверенитет и объявил вас вне закона; я не удивлена: вся история человечества – это гонения на оскорбивших непохожестью, преследования за нетакойность, за двуперстность или за «непреклонную ересь», ведь человеку проще истреблять огнем, дыбами и приполярностью Оймякона, нежели смириться с тем, что бывают новые виды и новые философии», – взгрустнула инструкция и, обгладываемая небытием, процитировала древнего мыслителя, охарактеризовавшего людей как облитых сволочизмом сволочей.

Средами, начинавшимися между пятницей и гаражом-ракушкой, где менеджер среднего звена Артемий Максаков четырнадцатый год ремонтировал «Красного путиловца», перешедшего к нему от прадеда, на озеро слетались галстучники в лимонитовых вицмундирах, которые так же подходили к цвету их глаз, как в смятении ума Евгений подходил к бронзовому коню. Расчиликивая гимны любви, природе, красоте добра и зла и разбросанным доброхотами семечкам, галстучники приклювивали букеты альпийских цветов. Альпийские цветы, урвав визу и заполнив таможенную декларацию, получали статус беженцев-лопухов, ибо какими же нужно быть лопухами, чтобы по доброй воле сменить милковую изросисость альпийских лугов на трихомониазную загубленность подмосковных озер? «Ваша наглость вам аукнется», – предупреждали альпийские цветы, опадая на расходившиеся по водяной поверхности круги. Наглость же никому не аукалась, потому что ауканье ей приелось, как ущекаемый ежедневно деликатес, она сменила квартиру на флэт, машину – на кар, образ – на имидж, а ауканье – на уаканье. Ее уаканьем матери стращали дочерей, отцы – сыновей, хозяева – бурбулей, однако понапрасну, поскольку бурбули никого не боятся, а дети боятся лишь вычисления по IP. Наглость размышляла, что не помешает уаканье поменять на кваканье или кауанье, но кваканье запатентовали лягушки, а кауанить было для наглости чрезмерно наглым. И наглость поступила так, как поступают все растерявшиеся и падшие духом: выпустила сборник стихотворений, где самой модернистской была рифма «ждет – идет», а самой частой – «кровь – любовь». «Я – вундеркинд», – нагловато тараторила наглость, которая, читая рецензию в «Шпигеле», со всей присущей ей наглостью предпочла не отличать «вундерринда» от «вундеркинда».

И цветы плавали по озеру, неотомщенные, схлебнувшиеся с тем, что ауканье не всегда неотвратимо.

Продавцы цветов пригерберовались ввечеру, когда отдыхающие заканчивали опорожнять кишечники и мочевые пузыри, а галстучники улетали за сосны, где пиджачницы накрыливали арабские танцы. Рдели в кустах глаза лихих продавцов, тащивших за плечами солдатские сидоры с надувными лодками и насосами или бревна с веревками для катамаранов. Они были вооружены и жадны до денег, но не трогали конкурентов, подобно зверям на водопое. Четыре с половиной столетия назад Галилей основал тайное братство продавцов цветов и на папирусе вывел действующие поныне правила, нарушение которых влечет исключение из братства, изъятие цветочного магазинчика и смертный приговор, приводимый в исполнение наемниками из Аламута. И основное правило гласило, что нельзя причинять вред здоровью брата-продавца, вылавливающего цветы из водоема. Если же читатель сомневается в правдивости этой истории, то все сведения о тайном братстве флористов за минувшие века хранятся в секретном архиве Ватикана, однако номера стеллажей выбиваются с накожной стороны кольца рыбака (отлившему кольцо и камерленго, уничтожившему кольцо после смерти папы римского, конечно же, подстраивают несчастный случай) и известны только действующему понтифику.

Собранные цветы продавцы отвозили за десятки километров от озера, приводили в надлежащий вид и выставляли на прилавок. Редкие храбрецы торговали цветами на трассе: цветы раскупали за любые деньги, но и риск, которому подвергался член братства, возрастал. Если нападать на брата-продавца в его магазинчике запрещал восьмой пункт правил Галилея, то на трассе не было никаких правил. Даже не ведающие о братстве цветочников знают, что нет на российских дорогах правил, кроме правил божественного лохотрона, правила пропускать вперед самый дорогой автомобиль и правила платить тормознувшим тебя гаишникам, потому что гаишники не тормозят тех, кто не должен им заплатить. Сотни покупателей выстраивались к придорожным лоткам, чтобы приобрести цветы с озер Z, втянуть слезливый аромат рогатко-яблочного детства и на миг избавиться от першащей под сердцем тревоги. Тревога изгексораливалась, изгексораливалась на обещанный миг, а потом снова накидывалась, как рысь, на сердце, которое не представляло, зачем ему радостно биться, если не в честь погашенного в срок кредита за четвертый телевизор. Вдохнув тот инлайновый фимиам голопопой непоседливости, покупатель непроизвольно отшатывался и покидал Z. А цветы с зетовских озер враз вянут, если сталкиваются с загазованной валидольностью жизни.

 

Егозившие мокреньки на плечах и скулах Кати поблескивали на солнце, как зайчики с диско-шара. Сапфирово-синий верх купальника чернел на бледной, отвергавшей заюженность загара коже. Летний день был разогретым, душноватым, вялым, снедаемым бессловесной, предзеркальной влюбленностью, которая ночами заставляет, будто погонщик, кружить по комнате, воображая невозможную, несужденную близость, кружить, не вникая, какая музыка аморозится в наушниках, кружить, истаптывая ламинат неоправдывающихся надежд, пока не рухнешь на кровать, чтобы в тороватой снисходительности сновидения приобнять ту, которая и не любила, и не знала, и… далеко. Известняковый цвет лица выдавал в дне чиркающего рапорт пожарного, потерявшего на вызове лучшего друга.

Катя, будто баядера, нриттящая в бандурной байдаре, уносящей ее из лагеря Бандеры, плыла к берегу, однако рассказ одернул себя и попросил Катю переждать. Напомнив себе, с каким трепетом о незабываемой встрече с прекрасным цветком, зовущимся баядерой, пел Георг Отс, подтрунивать над чьими чувствами, оперируя к тому же неповоротливой аллитерацией, для рассказа было нижайшим кощунством, рассказ заткнулся, вогнал под ноготь провод от мышки и исподволь, как говорят молодые – без палева, никак не акцентируя на этом внимание, прикладывая все усилия, чтобы ни одна живая душа не прочухала, где зарыли собаку, а где – кошку, крыску, лебедя и индюшку, проявляя чудеса скрытности, не уступая по части умения шифроваться Мате Хари, перевоплощаться – Гарри Олдману, легатировать – Кирстен Флагстад, перевел разговор на другую тему – или не перевел, а, подведя к другой теме, разлегся на прежней, перевернувшись со спины на живот. И выпавшая из байдары Катя порусалила – не танцуя, безусловно, под водой – к берегу, на котором без рубашки, но в охотничьей шапке грелся Холден Колфилд. Глазея в бинокль на клевавших изглистанные какашки уток, он посмеивался, как посмеивается человек, добившийся своего, но не уверенный, откуда выкапывать новую цель. «А может, ну их, эти цели, эти планы… как-то по-взрослому – строить планы», – сказал Холден и повалился на песок с редкими, оазисными астрагалинками.

«Почему ты боишься взрослеть, Холден?» – спросил N, рисуя квадратики на песке. Он был в бриджах, переведшихся с факультета безразмерных семейных трусов, в футболке с иссосанным до прорех воротничком, заправленной в бриджи, и в Гулливеровых серо-синих кроссовках, в которых прели ноги. «Скажи мне, – приподнялся на локте Холден, – что хорошего во взрослении? Толстеешь, обрастаешь волосами, как комондор, утром – бриться, раз в неделю – стричь подмышки и лобок, чтобы не вонять, счета за коммуналку, налоговые декларации, начальник, отыгрывающийся на тебе за свои неудачи, влюбленность перекраивают в отношения, знакомства-пробы, подготовки к совместному будущему, вся притягательность которого не в первом поцелуе или в держании за ручки, когда никто не видит, а в перепихоне перед выходом на работу или в кладовке, переговорной, туалете, если повелся на коллегу. Романтике не побороть бытовуху, а вся взрослая жизнь – это бытовуха, горькие таблетки, по пятницам запиваемые в ближайшем баре». Он выдернул стебелек астрагала, смахорил между пальцами и кинул в воду. «Если пораскинуть мозгами, что дает взрослость, кроме триппера и долгов? – откашлялся Холден. – Не понимаю, как можно радоваться этой полигонной жизни: голову высунешь – и какой-нибудь солдатик выслужится перед старшим сержантом. А ты что, взрослым хочешь быть?»

«Не знаю, – ответил N, сдувая песок со лба. – Если ты взрослый, то ты сильный и можешь дать сдачи».

«Ничего ты не можешь, – сощурился Холден и поправил охотничью шапку, которая изжарилась на солнце и звонила в профсоюз охотничьих шапок, чтобы ее определили к новому владельцу. – Абдериты все эти ваши взрослые.

Бегают с портфельчиками из высотки в чуланчик, заваленный компьютерами и бумажками. Едят для солидности в ресторанах, уговаривая себя, что не блевотину жрут, а изысканное блюдо, и социальные сети заполоняют картинками с подъеденным фрикасе – и так, дурачье, самовыражаются. Гонятся вечно за прибавкой, за премией, за одобрением руководителя, которого презирают, да никогда в лицо ему этого не скажут, ведь знают, что тогда их вышвырнут и придется искать, у кого бы тыщонку на квартплату стрельнуть. Они, все эти взрослые, придумали маразматичную игру, монополию, где играют на жизнь и смерть, и обязаны согласиться с правилами, иначе их кокнут. Трястись из-за чужого мнения, жить с оглядкой на все косые взгляды, засунуть кляп себе в рот, сносить, как крепостной, барские закидоны и верить, что однажды сам станешь барином, обрюзгшим, мордоворотным, ленивым, затюканным, ненавистным, но королем… взорванной бензоколонки. Ничего хорошего нет во взрослости – сплошные компромиссы, и либо ты до старости, не переваривая себя, завешиваешь зеркала, либо ты кусок дерьма, запихнувший глаза с совестью в задницу. Если что, я не по этой части», – высказался Холден, разбуравливая песок неряшливо обкусанным ногтем.

«А ты уверен, что детям – лучше?» – уселся N по-турецки.

«Фигово, конечно, но у ребенка есть Z, – докопался Холден до сути и нефти, – в нем можно укрыться, а взрослость – это побег из Z, побег в неприглядную правду, в бесспорную данность, где стреляют в уток и все лицедействуют, переигрывая сильнее, чем Миллер и Перселл. И как ни старайся, не можно запрячься в человеческое общество, сохраняя прописку в Z: если и запряжешься, то от тебя избавятся – прикончат или выпихнут на обочину, где бульдозерными колесами неудельности размажет по щебеночному полотну трактор одиночества». «Не идет тебе, Холден, быть обличителем мирских слабостей и пороков», – заявил N, выстебливая преграды сколопендре, которая запаздывала на работу в подкамышовую пивнушку для членистоногих. «А кому идет-то? – скривился Холден, погладил сколопендру по туловищу, и она отблагодарила его книксеном. – Люди громче всего кричат о запашке, когда сами наложили в штаны».

Он, поплевав на руку, залез ею в трусы, чтобы проверить, не наложил ли он в них какой-нибудь душистой непозволительности, но там, к счастью, не было ничего примечательного, если не учитывать почечуй и контрабандные «калашниковы». «Сложно преподавать добродетель, не имея в виду собственную персону, – сказал Холден, подавив воспаленный узел. – Ты поливаешь человека говном, такой-рассякой, обвиняешь его в безнравственности. А если называть вещи своими именами: не аморальность его тебя бесит, но отличие его морали, штуковины субъективной и относительной, от твоей. Все обличительные речи продиктованы самолюбованием. Люди не бывают святыми – святых назначают, и назначают те, кто живет на процент с их рентабельной святости. Я не исключение, однако негоже молчать, когда видишь, что с миром беда. Если не бить в набат, опасаясь обвинений в самодовольстве и нарциссизме, то ничего не изменится. Так и развалится всё под айфонный рингтон».

Всхолмивала песчаные замки Катя, утопая стопами в прибрежном вязке. Песчаная цивилизация гибла, а Катя отхихикивалась, зажимая ладонями заиндиговевший рот. Ее стопы искристаллились мокрым песком, в апреле выступающим с концертной программой в Лидсовском варьете. «Что пялишься, паренек?» – обратилась она к Холдену, вставая с корточек. «А я нет… ничего… мы просто…» – сглотнул Холден, когда она подошла к нему, горгоня ромбоватыми из-за намоченности волосами, похожими на первую субботу високосного года, разбрызгивающую по свету капли человеческих суеверий и предубеждений. «Ты – скромняжка, это так мило, – затрясла, как рейнстиком, кулачками Катя и, переместив руки к бедрам, оттянула треугольничек плавок. – Лизнуть – хочешь? – подмигнула она, пощипывая себя за клитор. – Если побаиваешься, могу я начать…» «Нет, – вновь сглотнул Холден, стаскивая охотничью шапку к поясу, – спасибо, но… нет». «И ты сможешь отказаться?» – прошептала Катя, опускаясь на Холдена, как в седло. Ее пальчики забегали по груди Холдена, он задержал дыхание, закрыл глаза, выдохнул, поматывая головой, скинул Катю с себя и, путаясь в ногах, удалился за деревья, пряча под растоматностью лица благословляемую стариками оттопыренность ширинки.

«Ну и олух!» – сказал минотавр в купальном костюме с розочкой под сердцем. «Если позволите, господин рассказ, – подсел минотавр к рассказу, – я хотел бы выразить вам свою признательность за то, что вы выполнили обещание и не выгнали со страниц романа. Для меня, поверьте, это большой праздник». Он улыбался, раскручивая кольцо, вместо которого минотавр не первый год собирался продеть мельхиоровый мурундук, разрекламированный в ежегоднике Bulls’ Health, да из-за занятости в отеле всё не находил времени. «Секундочку позвольте, господин рассказ, – добавил минотавр, когда рассказ пошел за Холденом, – я знаю, что вы много сделали для меня и не вправе я выпрашивать, но разве не будет правильным сформулировать причины моего появления на этом озере?» «Какие причины?! – воскликнул рассказ, перебирая страницы. – А не ты ли уламывал меня вставить тебя куда-нибудь? Заканючил на рецепции «упомяните, упомяните» – и я тебя упомянул, чем не причина? А ты что?!» «Несомненно, господин рассказ, – сложил минотавр ладони в молитвенном жесте, – всё так, но это же внутренняя писательская кухня. Неужели читатель удовлетворится этим объяснением и не пожелает узнать, что меня привело сюда, как бы сказать, в контексте художественного мира – романа, а не метаромана?» Он опустил глаза, убрал в задний карман брюк рога и обузданно запыхтел. «Сколько можно этой дребедени из девятнадцатого столетия? – заслезливил рассказ, протыкая себя гусиным пером. – Ты издеваешься? И на кой я постоянно влезаю в текст романа, разжевываю, что содержательная часть призрачна и условна, что не имеет значения, о чем писать, когда человек не прислушивается к чужим словам, не читает написанное, а ищет повторение своих мыслей, своих моралей, своих духовностей, на кой черт, если персонажи моей собственной книги диктуют мне, как книгу писать?!

Ты трудился без перерыва на протяжении восемнадцати лет, но, потягивая вечерком «Кайпиринью», решил, что хватит, и подал руководству отеля заявление на отпуск, – устраивает?» – процедил рассказ в медную безропотность минотавра. «Однозначно, господин рассказ, – закивал минотавр, надевая рога, – лучше не придумать!».

Рассказ попрощался с минотавром, смекнувшим, что не помешает искупаться и скролить из этой главы, и, не отпуская от себя карапузного N, отправился на поиски Холдена. Он раскаивался за свою несдержанность: кричать на минотавра – низость, такая же низость, как дерганье за уши щенка или клеймение грудничка. «Минотавр не виноват, что я задолбался, что мне не спится, что сомневаюсь в каждом слове, – думал рассказ. – А что, если я не прав, если все мои эксперименты с формой – шутовство, кажущееся мне, ослепленному, высоким искусством, если я бездарный паяц, смеющийся над своими несчастными сочинениями, над своим неумением и дилетантизмом, чтобы за смехом укрыться от огорчительной серьезности, если безумен… безумен и простодушен я? Никудышный из меня избранный».

«Минотавра вернем?» – маленькая ручка N ухватила рассказ за оштаниненную страницу. «У него будет глава, малыш», – обнадежил рассказ и потрепал пушкинки N. Сосны расступились, поднеся рассказу и N гжельские пряники на тульском подносе, – Холден мялся на корнях векового древа, которое было драконом, лгавшим о том, что оно вековое древо, поскольку люди не улепетывают в страхе от деревьев, а дракон тосковал без друзей и гашишевой выпечки в укаминные вечера. Охотничья шапка краснела на земле, усыпанная листьями облепихи. Рассказ поднял шапку, стряхнув слипшиеся листья, напялил ее Холдену на лоб и, подбадривая, отглаголил Холдена по плечу.

 

 

 


Оглавление

12. XII
13. XIII
14. XIV
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

10.12: Константин Гуревич. Осенняя рапсодия 5 (сборник стихотворений)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!