HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть первая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции
Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 14.09.2017
Оглавление

13. XIII
14. XIV
15. XV

XIV


 

 

 

В середине озера флагштокался остров погибших кораблей.

К корабрегу центрально-озерным течением, приходившимся восьмиюродным правнуком Гольфстриму, прибило раскуроченную деревянную дверь. От холода дверь задубела, хотя шерхебелили ее из бразильской вишни, а после своего совершеннолетия она отважилась на операцию по смене древесности, став, чтобы кормить голодных нигерийских детей, дверью из молочного дерева. На ней льдышкалась Роза, спрашивавшая себя, почему не потеснилась и обрекла Джека на смерть, и все вопросы затихали в июльском воздухе взвесевой бисневостью маслинового пара. Центрально-озерное течение было выходцем из семьи тех дрейфовых течений, которые, с засалаченной подгузничности детства завидуя градиентным кузенам, спиваются или, рассчитывая излечиться от зависти, подтекают к кафедре психиатрии какого-нибудь института. Ему дул попутный ветер, ибо для дрейфовых течений всякий ветер – попутный, и, когда центрально-озерное течение оттрубило водовозом в клавишные струны астролябии в университете Сеченова, его по программе для абитуриентов-льготников зачислили на первый курс.

«Брызги мне в нос, – поприветствовал его первокурсник Егор Мошко, полагавший, и небезосновательно, что девушки влюбляются в плохих юмористов, – юнга на корабле!» У центрально-озерного течения был готов ответ, который окончил Вест-Поинт и знал три вещи: как отдавать честь, как гладить форму и как сталлонить мышцы лица при исполнении национального гимна. «Друг, всё течет, всё меняется», – сказало центрально-озерное течение и, щелкнув волной, унесло студента Мошко в открытый океан, куда детей и ветеранов пускают со скидкой. Егора Мошко не нашли, этот случай оброс легендами и ходил к парикмахеру трижды в неделю: первые говорили, что Мошко уцелел и живет на райском атолле, заласканный ундинами, вторые – что он пошел на корм рыбам и теперь продается вразвес в зоомагазинах, третьи, не выносившие Мошко, – что он стал Акваменом, поскольку «Аквамен сосет», четвертые – что он подлизался к Нептуну и тот принял его своим заместителем, пятые – что он Канье Уэст, шестые – что господь их пастырь и они ни в чем не будут нуждаться, а седьмые не трепались целыми днями и иногда учились. Течение же с тех пор шутками не донимали.

Работоспособное, пунктуальное и педантичное, центрально-озерное течение к концу семестра удостоилось рукопожатия декана, портретика на горбыле почета и анальной фиксации, профессионального отклонения старост. Аккуратное заполнение списков и пони-наклейки с ароматом свежевыпеченного бисквитного кекса, которыми центрально-озерное течение уняшивало бумаги, восхищали преподавательский состав и чаевниц из учебной части. Златокудрые студентки, омывая ладошки в его междуречье, пользовались тем, что если центрально-озерное течение вежливо попросить прикрыть или посодействовать с экзаменационными билетами, то оно не откажет, ведь течения любят плыть по течению. Они – и этому, наверное, есть научное объяснение – чувствуют с течениями какое-то (но отчего же?) родство и возбуждаются до сулойной харибдности, нависнув над пеноволосым течением в пеньюаре из заводоросленных волн. Безленостное центрально-озерное течение было круглым отличником, потому что приезжало на занятия в сферическом, а не в кубическом аквариуме. Лилия Тараманчук, профессор кафедры, заявляла, что центрально-озерное течение ждет блестящее будущее. «А я не сомневаюсь, что течение будет выдающимся психиатром, передовым специалистом, первооткрывателем», – утверждала Тараманчук, не поддаваясь ни переубеждению, ни внушению со стороны мужа, который доказывал ей, что течение не может работать психиатром. «Что ты бормочешь, милая? – убаюкивал ее муж. – Если ты забросишь терапию, то не выйдешь из больницы. Ну сама посуди: как оно будет принимать пациентов, если им с аквалангами придется заныривать к нему на глубину?» И всё же Лилия Тараманчук верила в центрально-озерное течение, подсовывая ему дополнительную литературу – шеститомник «Психология жителей планеты Нибиру», «Личностные расстройства жидорептилоидов» (восьмое издание) и философское двукнижие «Парафрения, или Как найти смысл в надпоясном кармане слаксов». Ее вдохновляющие крики из расцарапанной войлочности изолятора выжали из работников кафедры литры слез и остатки здравомыслия.

Работники кафедры нашли точки соприкосновения с главой лечебницы (точки упали за гардероб), и Лилии Тараманчук позволили обучать студентов в палате. «А с тобой мы будем заниматься в индивидуальном порядке», – сказала она центрально-озерному течению, писавшему диплом на тему «Социопсихологический феномен бестемности». Диплом течение защитило на пятерку и под аплодисменты получило три рекомендации в аспирантуру и четыре рецепта на атаракс, чтобы как следует отглючить на выпускном. И пока центрально-озерное течение, витая в тошнотворной подоблачности озера, несло Розу к острову погибших кораблей, а Роза несла околесицу, которая несла черепашьи яйца, оно сделало кое-какие выводы, которые, однако, после прибытия к острову обвинили течение в шулерстве и запросили созвать комиссию по этике для пересмотра результатов покерно-сигарного вечера.

Когда дверь врезалась в фок-мачту брига, завтракавшего глазуньей и черным чаем без сахара, центрально-озерное течение санкционировало полное психиатрическое освидетельствование Розы и подтвердило свои догадки. Оно применяло новейшие лечебно-диагностические методики: электрошок, капельки по темечку, садо-мазохистские практики, старую-добрую кулачно-физиономическую терапию, затравливание доберманами, погружение в транс ломом по голове и пытки членов семьи на глазах у пациента. Течение неоднократно ругали за излишнюю гуманность, за непомерное человеколюбие, за либеральный подход в лечении, обязывая быть жестче, строже, непоколебимее и ограничиваться зарекомендовавшим себя забиванием больного киркой или монтировкой, в документах на выписку в морг заявляемым как суицид вследствие тяжелой клинической депрессии. Однако центрально-озерное течение не было сторонником этой средневековой свирепости и старалось вывести пациента на контакт… со стамеской под ребро. Роза была откровенна и окровавлена. Она не юлила, не замалчивала, не отпиралась, и центрально-озерное течение узнало всё: и почему Роза не затащила на дверь Леонардо Ди Каприо, и зачем выбросила ожерелье в океан, и отчего карьера Билли Зейна пошла под откос, и кто подставил кролика Роджера. Гениальным в Международной психиатрической ассоциации признали диагноз, который центрально-озерное течение поставило Розе. «Она – сука», – записало центрально-озерное течение, и призрак Сербского поздравил течение с фантастическим прорывом в психиатрии.

«По какому праву это безымянное течение, не считаясь с моим мнением, выдает хульные трактовки? – хрипел Джеймс Кэмерон в батискафе на дне Байкала. – Идиот! Шепард, – связался Кэмерон по рации с капитаном корабля, с которого спускали батискаф, – свяжите меня с Терминатором… да, с ним… СЕЙЧАС». Его соединили с Терминатором, постигавшим людей по «Говорим и показываем» и не разумевшим, почему Джон запретил ему их убивать, «ведь… снимают… снимаются… смотрят… заслужили… выродки»? Терминатору приказали доставить Кэмерону голову наглеца, надегтившего в бочку с одиннадцатью медовыми Оскарами, но Терминатор вернулся ни с чем, поскольку у течений нет голов, отчитался перед Кэмероном и взорвался, не пережив алогичности парадокса. «Стоит ли Чужого посылать? – призадумался Кэмерон. – Я, парни, отступлюсь, назвал он Розу сукой, тоже мне трагедия, а она не сука, что ли? – понял Кэмерон, что с центрально-озерным течением ему не тягаться и облапошил Кевина Костнера на три миллиарда долларов.

Розу течение привязало к двери подфильтрованными флешбэками. Одну ногу Роза свесила в воду, в беспамятстве нащупав ею скелет громадной рыбы, забытый Хемингуэем, который семьсот сухих мартини доказывал рассказу, что история должна быть простой, честной и реалистичной. «Может быть, – экивокил рассказ, подцепляя к скелету рыбины ожженный труп Фергуса Слейтона и раздувшегося Вилли, не которого нужно было спасти, а окаянного немца. – Алкоголь все лечит, Эрнест… кроме алкогольной зависимости. Не кручинься, пей, будет тебе история и простой, и честной, и реалистичной, и с Кубой, и с кошками, ты пей – в алкогольном сне тебе и не такие чудесности причудеснятся».

 

Индейская сноровка и мирмидонянская шустроногость, которыми отличались мармозетки, Фред Астер и грузовик БелАЗ 75710, заводили N в голкондовые потаенности острова.

Змеи в кольчугах и с адамантиевыми протазанами сторожили перенесенные в межпалубные катакомбы сундуки. Арахниды в восьми кожаных оплетках каждый накоклюшивали в щелях паутинные ловушки, и при виде их пестро-изволосых члеников сердце N останавливалось, встречалось с нотариусом и отчаливало на Северный полюс, где нет этих «пучеглазых бррышек». «Гадость», – брезгливился N, когда пауки отвлекались от работы и махали ему передними лапками. Он думал, что пауки берут его на прицел, а они брали его на понт. Вычитав в Интернете, что такое арахнофобия, пауки беззлобно подразнивали N. Они салютовали гостю, разыгрывали, как подобает старожилам, новичка артели, звали в перерыве разложить пасьянс и разделить с ними трапезу – тушеных мушек и «Колокольчик», но N не разбирал паучьи речи, потому что неконтролируемый страх отупляет. «Ребята, не ползайте по мне, пожалуйста, – молился N, – давайте жить в мире». «Щщщщщщщщ», – слышал он в ответ, уверенный, что пауки дают зарок сожрать его и всех, кем он дорожит, хотя пауки, чтобы не захандрить за рабочую ночь, напевали первый романс Демона из оперы Рубинштейна. Их паучий ансамбль выиграл вторую премию на конкурсе музыкальных коллективов в Сингапуре, пропустив вперед «Хор Турецкого». «Какую им победу? Им за профанирование «Памяти Карузо» эшафот полагается, а не приз!» – бесился рассказ, в гневе подзабывая, что испохабить песню Лучо Даллы – это гражданский долг большинства эстрадных дундуков.

Пауки были рассудительными, не лишенными самокритики ползучими гадами и на обратном пути из Сингапура согласились, что поражение было заслуженным. Акромантул Арагог, дирижировавший оркестром, выдвинул предположение, что выступать с бас-баритональной арией, когда все в хоре лирические тенора, – заведомо проигрышная идея. Другие пауки его поддержали и закусили мертвой овцой. У живой овцы, которой за двадцать лет занятий музыкой не втемяшили, в чем разница между колоратурой и меццо-сопрано и как петь на опоре, было иное мнение. «Тебе, Арагог, мордашку бы посмазливей, сдружиться с Фадеевым, Меладзе, засветиться в «Фабрике звезд», пролезть на «Евровидение» – и кто бы следил за вокальным несоответствием?» – пересказала этапы своей карьеры белокурая овца, и в Палм-Бич парамедики примчались к Вирджинии Дзеани.

Овца была мадамью вилявой и жила по библии всех прохиндеев – фолианту «Как напеть лапшу на уши тугоухому» Пласидо Доминго, опубликованному в 1978 году. Тираж первого издания составил полтора миллиарда копий, и раз в пятилетку эта книга-рекордсмен переиздавалась, ибо кто в наше время бесталанных наполеонов не мечтает прославиться и сняться в рекламе шоколадных конфет?

Рифленая обложка препровождала к эпиграфу «Дар ты можешь не иметь, но бизнесменом быть обязан». Ушлый, практичный Доминго писал: «Какой смысл тратить годы на растрясывание голоса, на совершенствование вокальной техники, на тренировку верхнего регистра и пианиссимо, если и зрители в театре, и покупатели дисков, и директора оперных домов дорожат лишь именем артиста? Идиотская манера певцов прошлого – брать голосом и мастерством – не оправдывается, когда публика без подсказки музыковеда не улавливает, кто поет, а кто, задыхаясь, просит звукорежиссера подстраховать: Николай Фигнер или Николай Басков.

Гонитесь за аплодисментами тех, кто слушает модное, трендовое, раскрученное, наймите репрезентанта, который раскрутит вас по последней моде, чтобы вы были в тренде, светитесь в самых позорных телевизионных шоу, участвуйте в любых трехголосых проектах, потому что узнаваемость, а не искусность – ваш главный актив, пойте что придется, не давайте интервью честным журналистам, настаивайте на соседстве вашей фамилии с такими аллилуйностями, как «дива», «золотой голос», «непревзойденный», и не тратьтесь на репетиции. Если вас мучает совесть – зарежьте ее пятитысячными купюрами, если к прекрасному вас влечет сильнее, чем к деньгам, то перечитайте жития Моцарта и Шуберта. Рветесь к посмертному величию? Однако после смерти помнить будут тех, кого прикажут помнить музыкальные продюсеры и звукозаписывающие компании. Я, Пласидо Доминго, не научился петь, но через пятьдесят лет мои записи будет скупать ендовками, а на Никандра Ханаева все плюнут».

 

Днем пауки почивали, закутавшись в казачьи саквы, которые в поддосочности шельтердека заменяли им спальные мешки. Эти саквы изготовлялись не из парусины, а из космической пыльцы, разлетающейся по планетам при чихании цветущих в начале июня звезд, и восемь часов пергованного сна наделяли спящего уорлокским Камнем Души. Но пауки-работяги с острова погибших кораблей не алкали власти или судейских мантий, членства в Стражах Галактики или вселенской известности, они довольствовались возможностью плести шелковые сети да раскладывать «Паутину», а Камнями Души играли в чатурангу.

Без пауков N мог дышать полной грудью, не опасаясь при вдохе проглотить любознательного арахнида. Ринотифлопсы с протазанами не мешали N вскрывать сундуки и копаться в их содержимом, поскольку рассказ не стал с ними сюсюкаться и поставил перед фактом, что если с N в катакомбах случится какая-нибудь ядовитая история, то кое-кто получит ластиком по своей слепунской морде. Аспид Корнелий, перекантовывавшийся у ринотифлопсов, пока в его норе травили термитов, проигнорировал распоряжение рассказа, говоря, что он-де не слепун, подкрался к N, чтобы куснуть его в икроножную мышцу, но рассказ приперил паршивца-буквоеда к гафели, обезглавил, освежевал и подал в супе, которым на дорассветном ужине полакомились пауки. Успокоенный заступничеством рассказа, N рылся в сундуках с утра до вечера. Находя там револьверы, N воображал себя Клинтом Иствудом, из которого воображение Стивена Кинга сверстало Роланда Дискейна, которого воображаемое благомыслие голливудской братии окрасило в Идриса Эльбу, чей невообразимо изворотливый агент напахал на невообразимую прибавку.

Эти револьверы были многофункциональны, как дреддовский «Законодатель»: голосовой командой N заряжал не обычные патроны, а разрывные, не разрывные, а зажигательные, не зажигательные, а ракеты «земля-воздух», не ракеты «земля-воздух», а ромашки, перед которыми капитулировали хиппи, не ромашки, перед которыми капитулировали хиппи, а овощные сэндвичи с низкокалорийным сырным соусом, не овощные сэндвичи с низкокалорийным сырным соусом, а «кошки» на пятидесятиметровых тросах. Террористы, киллеры, мафиозные главари, мелкие преступные сошки – всех повергали револьверы из сундука, и N больше не третировали, не выбранивали, не шпыняли, президент вручал ему медаль и детский электроквадроцикл с красными, желтыми молниями, а L лукалась в него повидловыми поцелуями. «Ах, дурашка-промокашка, я чуть с ума не сошла, – обнимала она N, и ледяная пустота над диафрагмой заполнялась чем-то солнечно-жарким, как бифштекс. – Люблю тебя, люби меня и не рискуй, мой герой». Она прикладывала крохотные ручонки к его щекам, и N пробонисолливал «…se la lasci riscaldar…». Начернялся экран, опадали финальные титры, N завладевала новая фантазия, и L могла сесть за тетрадь-анкету одноклассницы Карины.

Сдвинув заслизнившиеся сундуки, N находил сонных голодных перепелок, которых выносил из катакомб на свет и разводил, смастерив вольер из прутиков, артиллерийских ядер и корветного трухляша. Он представлял себя путешественником из викторианской эпохи, выброшенным после кораблекрушения на необитаемый остров. В затрепанном, поизносившемся костюме-тройке, с разодранными манжетами на дымчатой сорочке, с моноклем без линзы на бронзовой цепочке, N робинзонил, поглощая на завтрак свежеснесенные перепелиные яйца с желтком, похожим на ржавый Меркурий. Робинзонада включала весь спектр выдуманных услуг: возведение шалаша, сбивание кокосов с пальм, охоту на диких птиц и грызунов, прятки с ягуаром, купание в бухте с водопадом, спасение скромного хозяйства от пиратов или наглецов-аристократов с мушкетами и в пробковых шлемах, которые, оказывается, пообитали на необитаемом острове до N. Его преследовали опасности, одинокие, заволчившиеся, угрюмые, потому что все стараются держаться в стороне от опасностей. Маршируя в глубь острова, он набредал на рабовладельческие плантации, где неграм выжигали глаза и языки. Его прикрывали Джейми Фокс и Кристоф Вальц. Ни одного из них не настигала смерть: втроем они освобождали рабов, перебивали охранников, у причала болтался на волнах парусник, куда помещались все, кроме N, поскольку N не должен был покидать свой остров. «Нечего мне делать среди людей, – смотрел N на уплывающий по закатной речке корабль, – здесь мой дом». Он оттягивал момент неизбежной репатриации, когда придется идти в кроватку, отрекаясь от фельдмаршальских эполетов с бахромой из мармеладных червячков. Грубость в стране воображения наказывалась суперменским плащом или милостивой рапирой, искупала грехи продажей газировки и хот-догов, а в жизни она сопровождала N, как тень, попинывая под колени. Она изгоняла его из толпливой, оскалистой, крикливой, перегарной жизни.

Под островом погибших кораблей, в недрах озера, в резиньяции и труде плавали сильфы, за пять веков не выучившиеся остерегаться надводных жителей. Им не показывали «Даму Пик» Павла Лунгина. Счастливые в своем неведении, они полагали, что люди могут творить добро, что люди небезнадежны, однако надежда, прихватив тулуп и рукавички, эмигрировала на Денеб. «Ахахахахахахахаха!» – прочитали земляне в коммюнике надежды с Денеба, кадры с которым прокрутили в новостных программах после сюжета о том, как Патриарх Кирилл призвал россиян не быть гневливыми и расточительными, повелел телохранителям избить телеоператора, который напортачил с ракурсом, уехал в кортеже из двадцати внедорожников в свою резиденцию, где на карачках стоят в линию сто пятьдесят десятилетних мальчиков без одежды, а паства возликовала: «Ты слуга божий, да благословит тебя бог!». Если N спускался на дно озера, играл в капелочнице с сильфами-ровесниками, угощался мороженым с пистией, ему дозволялось всё. Люди были для сильфов ангелами, и когда люди-ангелы забирали дочерей сильфов наверх, увозили в Европу или Америку, где подкладывали под лимитчиков и гастарбайтеров в краснофонарных притонах, сильфы скороговорили поверье, что посланники надводес посылают испытания лишь своим любимым сильфам. «Я отмечена печатью свыше», – крестилась набожная двадцатилетняя сильфа, которую Алдык и Джархаз, заплатив в Дюссельдорфе восемьдесят евро, за пятнадцать минут избавили ото всех девственностей.

 

Если на острове погибших кораблей N становилось скучно, то к нему приходили друзья – Холден, Маленький принц, дракон, лгавший о том, что он вековое древо, и чернокожий мальчик по имени Ричард. Группка оборвышей шалила, лазая по грот-мачте бригантины конца семнадцатого столетия, играла в салки, в чехарду, в шишечный волейбол, в квадрат, но Ричард играл меньше всех. Он беднородствовал в уголке, часто плакал, упоминая котенка, которого он убил, потому что папа сказал его убить.

Котенка нельзя было оживить и… N с обидой уколол рассказ локтем в поясницу. «Нельзя?» – сердито переспросил N, упер руки в боки, а рассказ подкатил глаза под лоб на премиумной «мазерати», чтобы глаза не стушевывались в обществе зажиточных прыщиков. И тут же к Ричарду подпушил котенок, мяукнул, лег на спину, выставив животик солнцу, и лизнул лапку бледно-розовым язычком. «Господи, он живой, я не верю, он живой, спасибо, спасибо!» – смеялся Ричард, расцеловывая усики котенка, который Ричарда простил, поскольку на этом настоял N. Изгладились на лице Ричарда морщины сожаления, которые состаривают ребенка и изворчаливают старика, он побежал к ребятам, обводя с мячом отломанные бушприты, а котенок поскакал за ним на барашке Маленького принца, горлопаня «Урук-хай!».

Принц был чемпионом ватаги по бадминтону. Ловкий, маленький (и как же Антуан рассмотрел эту деталь?), удаленький, точно Соник, принц доставал ракеткой любой волан – белый, черный, синий, оранжевый, малиновый, съемный, но с последним возникали загвоздки: женщины, с чьих платьев принц изымал воланы, сатиновые, бязевые, дамастовые, жаловались полицейским. Они присиренивали, перегораживая выезды с озера, подключали переговорщика, который после двенадцатичасовых прений договаривался, что принц отдает дыневый баблгам, но получает свободу, коповскую тачку с мигалкой, должность главы ОВР, все движимое и недвижимое имущество переговорщика, ведь переговорщик соглашался со всеми требованиями принца, лишь бы тот перестал заваливать его вопросами. Дракон, лгавший о том, что он вековое древо, похлопывал в ладоши и робко улыбался, как улыбается замкнутый человек в разомкнутых объятиях незнакомца.

У него с бадминтоном не ладилось, потому что в младенчестве бадминтон видел три части «Парка юрского периода» и преисполнился страхом перед динозаврами – Годзиллой, Гванги, Крузо и Харрисоном Фордом. Страх, преисполнявший бадминтон, носил косуху и джинсы с потертостями. Его заботило баночное пиво из рефрижератора, починенный толчок, сосиски в микроволновке, результаты футбольных матчей, предоплаченный канал эротических фильмов и бесящиеся из-за гормонов малолетки, согласные провести с ним двенадцать секунд ночи, не замечая его тюковый пузень, перетянутый облезлым кожаным ремнем с пряжкой в форме головы скунса. Рассказ умасливал страх всеми благами цивилизации, дабы тот выисполнился из бадминтона, однако страх был хрестоматийной сволотой, черпающей удовольствие в страдании, если страдает не один. Дорогие спортивные автомобили, самые утонченные женщины, самые желанные мужчины (кто из нас разобрался в своих страхах?), наличка, кредитки, влияние – ничего не заинтересовало страх. Никакие уловки с ним не срабатывали: так велики были глаза у страха, что он видел и прошлое, и настоящее, и будущее, и десять казней египетских, и сорок шесть совершающих сеппуку ронинов, и Сергея Безрукова в его постановке «Сирано де Бержерака», и Ким Кардашьян без макияжа. «Он познал столько боли и несправедливости, что мне нечем ему угрожать», – признался рассказ бадминтону, приобнял, как отпрыска перед отъездом, драконий хвост и запил. «Годится», – сказал дракон, лгавший о том, что он вековое древо, не желая быть кому-либо в тягость. Он был тихоней, млевшим от того, что его не вышвыривают с острова погибших кораблей.

Травоядный дракон, лгавший о том, что он вековое древо, по части безобидности утирал сучок вековому древу, лгавшему о том, что оно дракон, чтобы монголы не сожгли его приют для зелененьких побегов, вырванных с корнем и сграбленных садоводами перегноиться в снопах. Раскосые шафрановые глаза дракона, лгавшего о том, что он вековое древо, почти всегда были опущены, как уши спаниеля. Утром дракон, лгавший о том, что он вековое древо, приваливался к борту каравеллы и на листе ватмана выводил письма придуманному другу, в которых ни о чем не лгал. Дракон, лгавший о том, что он вековое древо, делился с этим другом всем: и тем, как играл с N, Маленьким принцем, Холденом и Ричардом, и успехами в школе драконов, где его иссинячивали старшеклассники, и тем, что любит молочные коктейли, и тем, что убить пересмешника – величайшая низость, и тем, как гнал в «пикапе» по бликовой подсвеченности подмостового туннеля, ощущая бесконечность, кончающуюся на педали тормоза. Анаша в маффинах, которые дракон прихватывал из школы на остров погибших кораблей, развязывала дракону, лгавшему о том, что он вековое древо, язык, хотя ему казалось, что язык у него, наоборот, завязался в пять узлов, и дракон, откладывая лист ватмана, рассказывал ребятам свои секреты, в частности – что он дракон, а не вековое древо.

«Лгать меня научила тетя, – скалачившись, вспоминал дракон, не лгавший о том, что он вековое древо. – Жабьеликая, изможденная дракониха с трудной жизнью, которой не везло с мужчинами. Им были нужны ее деньги, пещера, мясцо пойманных в горах коз, а не она. В праздники тетя гостила у нас, в пещере моего отца, и, когда все засыпали, приходила в мой рукав. Она трогала меня… там… ну, вы понимаете? Говорила, что в этом нет ничего предосудительного, что не сделает мне больно. Она была хорошей, но…» – дракончик бился в судорогах, и Холден ладошил его по переносице, на которой у драконов вращаются игральные кости, вращаются потому, что иссякли у рассказа запасы горячительных напитков и он созрел для вылазки в казино.

С носа искореженного линкора, который был в тринадцать раз длиннее «Мусаси», имел водоизмещение в восемьсот тысяч тонн и перспективы попасть в список приглашенных солистов «Метрополитена», ибо по сравнению с его орудиями калибра 2200 миллиметров Корнелл Макнейл, как утверждают оглохшие очевидцы, пел в распространенной эстрадной манере безголосого байбака, открывался прекрасный вид на всё озеро и, не выставив защиту, огребал классическую «троечку» и нокаутирующий апперкот. «Твою ж мать…» – очухивался вид, и тренер подбадривал его испоконной боксерской пословицей: «И только тот не открывается, кто пояс верности». «Ладно, иди в душ», – говорил тренер, а вид, отмывшись и заватив разбитый нос, был всё таким же прекрасным, словно жестяная миска с ухой при простуде. Исчертив меловыми полосками нос линкора, ребята играли в бейсбол. Синий кепарь «Нью-Йорк Янкиз» замещал красную охотничью шапку, которая тратила выходной на ванну Клеопатры и пилинг для козырька, Холден обивал битой шиповки, прокручивал мячик в насопливленных пальцах и обучал четверку несмышленышей азам бейсбола. «Ты не зажмуривайся, когда мяч к тебе летит, – дубасил он по крылу дракона. – Или ты наугад собираешься отбивать, м?» «Что ты творишь? – подбегал он к Ричарду. – Если ты будешь держать биту посередине, а не за рукоятку, ты и ударить не сможешь, и фаланги себе мячом перебьешь». «Слушай, принц, нельзя кидать мяч куда-нибудь – меть в страйковую зону, – учил он Маленького принца контролировать положение тела при броске. – Кончай со своими почемучками: не я правила создавал. Они мне, может, тоже не нравятся, но если прибухлился на вечеринку, то уважай хозяина!» «Грудь не выпячивай: не ей же мяч принимать», – подсбивал прокисшую спесь с N Холден. Он чувствовал себя в своей тарелке, а в тарелку наливали кока-кольную окрошку, которую Холден с мелконарезанным на ломтик Измайловского чесноком в подсолнечном масле уминал цистернами.

Строгим, требовательным, но сострадательным тренером был Холден, и отменным игроком. Крученые он бросал лучше Адама Уэйнрайта, а по мячу бил так сильно, что тот улетал за сто семьдесят метров и, упав в воду, катился по ней, по песку, по траве, по сосновым корням, по крылышкам фей, которым можно загадывать желания, по клоунским «утконосам», по гладкошерстности веймаранеров, рыскающих в лесу, по шоссе, которые ведут в никуда, по никуда, вклинивающимся в шоссе, и подкатывался к лидерам профсоюза, увещевая их «приструнить и засудить этого молокососа». Очень скоро родители Холдена взревели «Баста!» неподъемным судебным издержкам, переселились в Тампу и предоставили Холдену самостоятельно улаживать конфликт. Подросшая Фиби, у которой появился бойфренд (на «обожателя» или «кавалера» ее эпилированный макак из университетской баскетбольной команды не походил), встала на сторону родителей, ведь на той стороне, в коробке и под бантиком, лежала стильная подростковая сумка с совенком. Целогины, которые Холден срезал на перелесье и послал ей с горихвостками, она загербарила в газетную бумагу и вернула через FedEx. «Амиго, – выхаживал N Холдена, эврикнувшего разделаться с собой, сбросившись с шестидесятиметровой сосны, – мы справимся, без них справимся, что-нибудь да придумаем, переживем, разве нам впервой, Холден?»

 

Небо задыхалось. У него, помучневшего, была тахикардия: подгоняла скрипкой мелодию «Интродукции» Сен-Санса в той же шкатулочке, в какой небо хранило помолвочное кольцо, которое так и не решилось преподнести земле.

«Ах, любимый, останься со мной, не умирай», – прошептала земля, и огромный оползень разрушил Нижний Новгород.

Льды на Южном полюсе растрескались, раскололись, уплыли к Африке и, растаяв, затопили Йоханнесбург. Южный полюс стал Средним, Северный – Южным, Канберра – Северным, а павианы – улитками. Деревья в Йеллоустоне скульбитировали и вросли в почву кронами, развязно выставив перед праздношатающимися в парке корневищное исподнее, потому что это были первые слова земли, сказанные не дерновой глубоководностью зрачков, а губами, поросшими багровостью крокосмии. И минуту спустя по всей земле разразилась первобытная тишина – тишина из тех мест, где не изобрели ни покряхтывания автомобилей, ни гула самолетных двигателей, ни чавканья стиральных машинок, ни воплей сигнализаций, ни змеиности электрических бритв, ни саксафонности загружаемых операционных систем.

И лишь один звук, высокий, резкий, пунктирный, звук железнодорожного светофора откуда-то издалека, из-за долговязых берез, окудрявивших платформу, напоминал N и ребятам, в каком времени они находятся. Наальтиссимившись, звук сурьмел, сопротивляясь смертоносной затянутости узорчатого кашне, его обертоны восковели, видимый свет темнел, а темнота обхаживала тазиком с горячей водой да чашечкой «Даржилинга», – и звук приносил себя в жертву мерклой, интенсивной тишине. Она ценила пятерку друзей, которые ценили тишину. Годами, пролетавшими за секунды, ребята просто молчали, принюхиваясь к музыке тишины, которая для каждого звучит по-своему. Одинокий дракон слышал дискотечные синглы восьмидесятых, когда молодежь объединяла расклешенность брюк и безбрючная сексуальная раскрепощенность.

Испуганный Ричард внимал Фрицу Вундерлиху, распевавшему «Колыбельную ручья» тем пасмурным голосом, что шумит по осени в Пфальцском лесу, заглушая посулы лесного царя.

Нэт Кинг Коул говорил Холдену, что увлекся девушкой, мывшейся светом луны, а Маленький принц не хотел ничего спрашивать: для него тишина звучала увертюрой к опере «Дидона и Эней» Генри Перселла. Его очаровывала каблучная переливчатость барочной музыки, отвлекающая от ломочной озлобленности мира.

Железно-винайной была тишина для N, интеллектуально-романтическая тишина, в которой двое, укрывшись под стенами королевского замка, в ночи, оклеветанные побратимом, воспевают бессонную любовь. Дыхание неба, надрывистое, спастическое, вдребезги разбивало произнесенную землей тишину. У неба случился гемоторакс. Тускло-розовые халаты забили тревогу, интубировали небо, откачали кровь из плевральной полости, ввели дренаж, подключили к аппарату искусственной вентиляции легких, и лицо земли приобрело – с пятнадцатипроцентной скидкой, ибо в физиогномическом отделе супермаркета устроили предновогоднюю распродажу, – какой-то землистый цвет.

 

 

 


Оглавление

13. XIII
14. XIV
15. XV
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

10.12: Константин Гуревич. Осенняя рапсодия 5 (сборник стихотворений)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!