HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть первая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции
Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 14.09.2017
Оглавление

14. XIV
15. XV
16. XVI

XV


 

 

 

Литература подрабатывала крупье на рулетке в Bellagio, где фонтаны выстреливают не водой, а текилой, заливающей разум горьковатыми предвестиями звоноушного провала. Юбка, отесьменная монте-карловскими сутками засукновевшей француженки, доставала до голени, обволакивая тоненькие парцелляции литературы, облапанные точками тысяч эпигонствующих лапидарщиков. Дхаулагири из фишек номиналом в десять тысяч долларов закрывала от рассказа рулетку, но рассказ знал, что сорвал куш, налившийся соком на огуречной грядке в Егорьевске. «Я, возможно, выигрываю потому, что рулетка подчиняется моим желаниям, а проигрывать я не люблю, или потому, что на рулетке в накарябанном моим пером казино есть только число «12», на которое я за неимением альтернативы и ставлю», – усомнился рассказ в реалистичности художественного мира; да, он был не слишком умным рассказом. Может, и не слишком даровитым, и не слишком метким в выборе слова, и не слишком поэтичным, и не рассказом, а перечеркнутыми намётками городского сумасшедшего, чье сумасшествие – обычное помешательство, а не божественная искра, и любящим поругать себя, как кокетка, напрашивающаяся на комплимент.

«Почему я такой дуралей? – думал рассказ, ставя на «12» все свои фишки. – Отчего взялся за эту работенку, за эти эксперименты, за эти копания в выгребной яме лингвистики? Тоже мне – избранный! Ротозей, добровольно притащивший крест на Голгофу, крест установивший и себя же к нему прибивший. Если все мои находки – галлюцинации воспаленного ума, если все мои искания – бесплодны, бесполезны, если я перебираю фекалии, обманываясь, что промываю золотой песок?.. Боже мой, я дошел до точки (или до вопросительного знака с многоточием?), как много (лишних?) слов, мне недостает сжатости, а выжатости хватит на фуру лимонов, все вокруг торопят, подгоняют, силы меня покидают, а сколько предстоит написать? Но стоит ли продолжать? А могу ли я не продолжать, не насиловать себя, не помнящего, когда в последний раз смеялся или плакал, в кошмарах видящего, как авторский ступор выкручивает суставы и ломает кости, не выдавливать эти слова, образы, подгоняемые под акротекст, идеи, неологизмы – как вы все мне противны! – если без этой пытки мне уготована пытка более мучительная: не писать и тараторить с собой, чтобы перекричать голоса, велящие писать?»

«Заткнись ты, баба, рассказиха, – не выдержала литература и запулила шариком в переносицу рассказу, – ноет и ноет, ноет и ноет, бедненький я, – литература сдомила бровки и надула губки, – устал, надоело, не хочу трястись над каждой буквой, не хочу засыпать с опасением не выстрадать ни строчки поутру, просыпаться с нервным бурлением кишок, не хочу думать, обдумывать и передумывать написанное, часами решая, переписать предложение или издосадованно закусить костяшку кулака, ведь качественнее (мне!) не сделать, не хочу сгорать от стыда при мысли, что где-нибудь ошибся, сблизился не с тем словом, криво выстроил фразу, косноязычием своим слизал всю прелесть, извратив книгу до безжизненной, безвдохновенной, беспоэтичной скелетности, не хочу читать рецензии, в которых критик-лоботряс, не вчитавшись, издевается над признаниями моей души, не хочу – как не хочу! – читать рецензии, в которых критик-нелоботряс, вчитавшись, анализирует неувиденные мною недостатки романа, после чего тону в сыромятной пустопорожности собственной души. А чего ты ждал, когда щемлением сердца подписывал писательский контракт с судьбой? Щепотку кокаина, гарем моделей, роман с Марлен Дитрих, гламурные афтепати, десять минут согбенности над клавиатурой и месячные турне-круизы с поклонницами, лезущими языком тебе в ширинку? И что, легче бы жилось, счастье бы обрел? Ты не безмозглых фанаток ищешь, но ту рыжеголовую хулиганку с ореховыми глазами, сияющими ярче квадриллиона квазаров, которая ждала, которую не забыть, которая твои муза и смысл; ты не известности, не признания, не веселья ищешь, но страдания, измученности, издерганности, треморической сладости сомнения, ведущей тебя к новому, необыкновенному и краснострочному. А раз так, то крепись, борись с нехочучками, с неполучачками, изводи себя, но пиши, пиши, пиши…» – литература изменилась в лице, словно и не было этого менторского монолога, крутанула колесо рулетки и профессионально-сухим тоном, натренированным в «Групповом портрете с дамой» Генриха Белля, оповестила, что ставок больше нет.

 

Юный принц был из тех, кто любит жизнь, любит праздники и громкий смех, музыкальные каверы и цветную капусту под плавленым сыром, от которой разит булимической тоской по утраченной в карапузовых распашонках дружбе, той полуночной, нестийной, торпедной дружбе, что развозит в колясках академиков и комаров. В цветной капусте был шоколадный банан с натопленным привкусом покрывального уюта. Его разламывали, кусочками отправляли в рот, и он таял на языке, шуршащем по корешкам плохих книг, где все бегут, чтобы не опоздать к развязке. Листья берез, обтираясь за окнами, дрались за шанс одной прожилочкой сквозь газетношовную застекленность балкона, заставленного горными велосипедами, горными лыжами и разбитым в горном походе синтезатором, узреть истекаемость покойных лет, когда в солнечный день ты не молишь дождь саккомпанировать изнывающему от напридуманной серости неба нутру на керамических блюдечках цветочных горшков, а смотришь в зашнурованное молчание вымерших дорог и благодаришь жизнь за все секунды, что тебя не выпроваживают за дверь. И речной пейзаж на стене, за которой гуторил низенький, бонсайный унитаз, и постер из «Секретных материалов» с измышлениями Малдера об истине, и кровать с подпорками для прыжков за мячом, и расшатанный кран в раковине на кухне, и две полки икеевского шкафа с настолками, и выглубленный гардероб с корзиной высотой в метр для грязного белья, и две кошки, дремлющие в пододеяльнике… Рассказ делился с Маленьким принцем своими воспоминаниями о дружбе, переодевшейся затем в лохмотья отчужденности, в рваньё агрессивности и раздражительности, на которые никто в своем уме не подпишется. «Не хочу того же для своей дружбы», – зазубривал Маленький принц, прохаживаясь с руками за спиной в ботаническом саду, мимо которого рассказ шел, убыстряя шаг, к испарившейся в неразговорчивой подоблачности дружбе. «А что ты сделаешь?» – покатил к нему рассказ цилиндрическое полено. «Я сделаю всё, что придется», – сказал Маленький принц, выставил ногу, чтобы остановить полено, но полено было крупнее, чем принц, и переехало его, выбив ему один из нижних зубов.

Когда N прискакивал на надувном осле из реального мира, он уходил в себя и был не в себе. Он сторонился ребят, игравших в бейсбол без него, парнокопытных птиц, кленов не с ветками, а с лошадиными хвостиками, быков, носившихся на тучах, как на колесницах, вод озера, впадавших в космические червоточины, звезд, падавших с неба в фантики из-под конфет, которые, впитав энергию звезды, из фантиков гоугоушили в могучих рейнджеров. Никому N не раскрывал, что видел за пределами Z. Трясся под сосной у озера, лечил синяки подорожником да еле-еле слышно повторял, что он «плохой, виноват, заслужил». Реки текли вспять, океаны высыхали, кусты чернели голубым. Акации ивавились, груши каркали по-вороньи, обесточивались поезда. Целиком отдавался ночи ставший гетеросексуальным день, и люди плелись на работу не для того, чтобы прокормиться или поразвлечься с зарплаты, а чтобы покрыть счета за электроэнергию. Ее укладывали в коробки, трехлитровые банки, комоды, сейфы, под матрасы, подушки, стопки с маечками и носками, на антресоли, телевизоры, маршрутизаторы, – укладывали туда, куда можно было, не растеряв, уложить. Питер Джексон предложил кинокомпании «Юниверсал» поставить фильм в стилистике «Безумного Макса» о том, как разваливается общество без электричества, ему выделили бюджет в двести пятьдесят миллионов долларов, но съемки застопорились через неделю, потому что все деньги ушли на погашение долгов за свет. «Цель была так близка», – жаловался Питер Джексон, когда управляющий тиром отодвинул мишень на дюжину метров. И приходя в норму на руинах Z, N отщелбанивал время к моменту своего возвращения. «Я играю с огнем», – говорил N, убирая спички за резинку шорт.

«Что же там происходит?» – гадал Маленький принц, выгуливая барашка на костровой дымке. «Ты не обязан сносить всё один, я подменю тебя на той стороне, пусти меня», – уговаривал принц N, тревожась за своего друга. Он докучал N расспросами и просьбами, выклянчивал у него пропуск в запредельный мир, жители которого насоставляли сотни и тысячи томов с перечислением запретных для пересечения пределов. «Беги от этого мира так далеко, как сможешь», – отвечал ему N и, поеживаясь, плыл по радуге за бейсбольным мячом-доносчиком.

«В чем же фокус?» – спрашивал и спрашивал Маленький принц у N, у себя, у Холдена, у Ричарда, у дракона, у презерватива Леонида, вспоминавшего ненаступившее, у Чака Норриса, наступавшего на ветви ленившихся баобабов, у месяца, накрывавшего стол луне ветвившимися воспоминаниями солнца, но все держали рты на замке, открывавшемся отпечатком пальца десантника Александра Грибошеева, беспалого из-за взорвавшейся у него в руках винтовки. Их молчание бесило Маленького принца, привыкшего во всем дорываться до сути. Ричард чувствовал, что эти поиски не доведут принца до добра, ибо поиски сами говорили ребятам на пикнике, что не в курсе, куда запропастилось добро, но принц не воспринимал чьи-либо советы или уговоры. У него родился план. «Следовало предохраняться равнодушием», – сказал Холден, кормя детской смесью план, в котором был пятьдесят один пункт и четыре килограмма изведенной бумаги.

Принц пригласил N в шалаш, где, как в чертоге людоеда, махал обрубком дубины кот в сапогах – намоднившийся котенок Ричарда. Он носил сапоги из шкуры марсианского гепарда, который полдничал силикатной хулахупностью колец Сатурна. Эти сапоги покрывали льдом всё, к чему притрагивалась их подошва. «Ты заходи, не стесняйся, садись где удобно», – пропустил принц в шалаш своего гостя. И N, в Z отгонявшийся от себя свистом подозрения, вошел, поскользнулся, упал и ударился затылком о лед. «Что же ты не желал уладить всё по-хорошему? – навис над ним Маленький принц, подбивая под голову N подушку. – Неужели без всего этого нельзя было договориться?» Он очутился в реальном мире… как? Скажем… скажем… а какая, к чертовой бабушке, разница, как он там очутился? «Ты сиди и прорабатывай каждую деталь, – завыл рассказ, – всё объясни, от сценаристов не требуют объяснений, ведет себя персонаж по-идиотски – и всех устраивает, а ко мне же обязательно придерутся, что не мог – ну не мог! а! – Маленький принц просто взять и там очутиться, даже если он просто взял и там очутился. И действительно, он просто захотел, просто взял и просто очутился в реальном мире, ведь в Z случается всё, стоит того лишь захотеть, но вы же не поверите… надо… эх, будет вам…»

Например, принц вызвал сфинкса и забросал того вопросами, а сфинкс, чтобы «отвязаться от настырной шмакодявки», воплотил в жизнь его заветное желание – увидеть зазэшный мир… нет! Его придется тем же способом вернуть, а сфинкс второй раз на призыв не явится...

Принц вселился в тело N, потому что эммм… был частью N и… эммм… да, подойдет. Он был порожден разумом N, захватил, пока N был без сознания, его разум и под видом N пересек границу двух миров. Причем никто не будет спрашивать, в чьем обличии он путешествовал по реальному миру или почему ни тэвэшники, ни в Интернете не сообщали о появлении в реальности Маленького принца? «А как же быть с тем маленьким принцем из “Игры престолов”?» – возмутился минотавр, который совсем не знал, как вести себя в приличном обществе и не задевать за живое лилипут… мелк… пигм… недорост… «Ладно, минотавр, обсудим позже», – отреагировал рассказ, который не лучше минотавра знал, как вести себя в приличном обществе и не задевать за живое коротыш… гно… полум… Паспар… да идите вы со своими толерантностью и манерностью на… в… куда-нибудь идите уже, не приставайте, иначе Маленький принц в реальном мире затеряется – и вы, ага, вы, будете себя корить…

В повседневности нельзя задерживаться.

Из-за халатности и конформизма рассказа Маленький принц провел в реальности непростительно много времени и увидел столько… Хотя нет нужды вдаваться в мерзкие подробности, которые, разадидасованные, балисонгом поджимают банковского клерка к запитой облупленности сводов подземного перехода.

Он задавал больше вопросов, чем позволяется задавать в реальном мире, и не отставал, не получив ответа – в глаз, в бровь, в нос, в челюсть, в ухо, в живот. Ричард видел, как Маленький принц менялся: взрослел и искалючивался щетиной печальной обреченности, от которой ляпис-лазурные глаза делаются карими, а карие – кукурузными с нистагмом. Голдовый шарф принца поистрепался, он был весь в мокростях от раздавленных насекомых, в пустулах и корочках заскорузлых нечистот, в слезах уставшего сердца. Алкоголь выручал принца, когда тому было невмоготу, а невмоготу ему было всегда. Надирался он в одиночку, с матюгами выталкивая из шалаша барашка и кота в сапогах, чтобы его не упрекали, не осаживали, не поучали. И всё бухтел, что устал от Земли, что реальный мир невыносимо жесток и мелочен, невыносимо быстр, тороплив и слеп. «Зэт наш сотрут, он растворится в прошлом, извчерашнится: подбульдозерят к нему рабочие, вырубят все деревья, осушат озера и болота, переловят птиц – и возведут торговые центры да офисные касбы», – пророчествовал принц и сморкался в свой некогда золотой шарф. Маленький принц раскабанел, заплешивел, его перегар был слышен за полсотни метров, он не улыбался и выглядел уродливым близнецом Дэнни Де Вито.

 

Дебелый принц повесил нос. Его дедморозный, пропойский, словно разжаленный осами, нос был тяжелым, и крючок в прихожей шалаша, на который принц, как шляпу, повесил нос, оборвался. Фиолетовый нос соплюшнулся на пол, отбив левое крылышко, привинтил полоз от хоккейного конька, поминая всех родных Маленького принца, к колумелле и схарламил на волю. Лев Лосев в очерке «Истина в носу» из книги «Солженицын и Бродский как соседи» высказывал мнение, что этот нос, нос Маленького принца, сбежавший от принца в середину девятнадцатого века, подвигнул Гоголя на написание повести «Нос». Он поведал Гоголю обо всем, что грозит человечеству – о двух мировых войнах, об испытаниях ядерного оружия, о назальных каплях, после которых в пазухах разгорается Вьетнам, о Вьетнаме и Афганистане, о Киркорове и Пугачеве, об Олеге Рое и о Рое Норрисе. Ранимый Гоголь лишился рассудка, сжег второй том «Мертвых душ», свои ресницы и порнографическую поэму в семнадцать тысяч строк, которую перед дуэлью с Дантесом переслал ему с нарочным Пушкин. Алкоголизм безносого принца между тем перерос в баловство насваем. Циклобарбитал, опий, катин, эфедрон, кетобемидон, оксиморфон, ацеторфин – принц переколол, навдыхал и зализал все порошки, жидкости и смеси, какие можно достать за деньги. Изометадоном он завтракал, на ланч был дигидроморфин, на обед – PMA, на ужин – левометорфан, а чтобы заснуть – метаквалон. «Я в последний раз, уколюсь и завяжу, мне бы забыть, забыть…» – зарекался принц, разжижая в ложке героин не на воде, а на взятой из вены крови.

Принц голодал: все средства уходили на дозу, а занимать, брать, просить у Холдена или кого-либо из ребят безносый принц считал ниже своего достоинства. У него сохранились остатки царской гордости, которые он, постепенно переплавляя в слитки, обменивал на шприцы. Голый, продавший даже шарф, он пощипывал барашка и концентрировался, чтобы навоображать себе забитые долларами сумки и чемоданы. Аллилпродин отбил у принца желание спрашивать, идти, бежать, ползти, но всеми силами стремиться к правде. Его правдой было забытье, свинцовое, вертижное забытье, когда кажется нелепым и преступным чего-то хотеть, чего-то искать. «Ты умрешь, если не остановишься», – предупреждал его дракон, ремонтируя часы с кукушкой.

Дракон снострадамусил верно: Маленького принца не стало. Он скончался от расслоения аорты, орально удовлетворяя своего наркодилера на автостоянке вертепного клубешника, где за пятьсот рублей официантки облобызают любую часть вашего тела, а за тысячу, если клиент заинтересуется, – убьют собственную мать и чпокнут ее труп ломом.

«Черт, а ты не переборщил? – вслушался рассказ в голос седоволосого стыда с аристократической бородкой, походным ранцем на плече и бокалом сухого вина, прописанного стыду врачом для лечения диабета. – Если с принцем обойтись подобным образом, кое-кто не поймет, не оценит, возмутится, заугрожает расправой». «Разве? – сказал рассказ, беря из рук стыда яблочко. – Ты думаешь, что, попади Маленький принц в реальный мир, он не кончил бы так, как у меня?» «И не знаю, если честно, – присел стыд поближе к рассказу. – Кончил бы, пожалуй». «Отлично! – возрадовался рассказ, предпочитавший не быть мучимым стыдом. – В таком случае о чем мы диспут ведем?..»

 

Итагин сиеновыми лапками набренькивал на гитаре мелодию Baby Goodbye.

Принца хоронили на возвышении, на полянке с пятью тысячами роз, которые увядали под вечер, чтобы расцвести к восходу. Он был таким крохотным в гробу из разрисованных альбомных страниц. Таким беззащитным, уязвимым, карликовым фантошем, не вытащенным из упаковки. Он отощал, его голова обросла золотистыми волосами, которые любил трепать Экзюпери. Маленький принц стал прежним, тем же милым, носатым, бледным мальчуганом, что жил, поливая цветы, но… мертвым. У него на груди, поверх этих клятых сложенных рук, пушился новенький шарф, связанный драконом из сердцевины дуба, проросшего на поверхность блуждающего в космосе астероида, на котором не растет ничего, кроме ледяной беззачурности смерти.

От него пахло старой книгой с пыльным переплетом и пожолкнувшими страницами, книгой, с прадедушкиных времен заставленной собраниями Симонова и Твардовского, выуженной без умысла, случайно – и без умысла, случайно перевернувшей жизнь. Барашек был в черном смокинге, облитом можжевеловым соусом. Рожки барашка осыпались, как снег с крыш, шлепнулись в траву, и их растащили, подравшись за добычу, муравьи. У барашка почернела, загрубела шерсть, он напоминал некормленого, хлебающего мазут на свалке фокстерьера. Барашек поджал под себя передние копытца и укопался носом в шипы диких роз. Они пребольно кололи его в мякоть ноздрей и губ, но барашек алкал боли физической, притушающей бесслезную боль расставания. Кот в сапогах надел на похороны кроссовки, потому что для котов в сапогах кроссовки – установленная обычаем обувь на праздники, похороны, похороненные незваной трезвостью праздники и праздничные похороны для тех, кто не боится смерти или буддист.

Люди не обратили внимания на исчезновение Маленького принца. Их волновали хрустнувшая ножка дивана, спущенное колесо малобюджетной иномарки, акция в «Магните» «три по цене одного» на печенье, провоцировавшее изжогу, задержка после вечера, который смылся из памяти красно-синими волнами коктейлей, посетительницам наливаемым со скидкой, повышение цен на бензин, видео с кувыркающимися котятами и сурововзорными хаски, вейперы и ток-шоу. Тысячи косыночниц перегораживали городские улицы, чтобы дотронуться до стекла, под которым лежит тряпица, кость или поклонение заведенному, тысячи камуфляжников высаживались где-то, чтобы как-то сделать что-то, ведь так приказал кто-то, тысячи пиджачников пили кофе и флиртовали с блузочницами – и никто из них не положил цветов к гробику Маленького принца. Его затолкали подальше, за энциклопедии и книги рецептов, за Жоржа Сименона и Агату Кристи, за быстротекучесть и безвантузность дней. Рассказ пристроил на могилку «Петера Каменцинда» в твердой обложке, но судья Александра Лапсусова, не читая книгу, внесла ее в список экстремистской литературы, поскольку была наделена полномочиями внести, направила приставов изъять книгу с могилки и приговорила Германа Гессе к семи годам в колонии общего режима. «Александра Викторовна, – возразил помощник, – гражданин Гессе умер лет пятьдесят назад». «Ты уверен? – замахнулась судейским молоточком Лапсусова. – У вас есть заключение патологоанатома? Расследование прокуратура провела со всей ответственностью?» «Не извольте беспокоиться, всё – в деле», – помощник подсунул папку Лапсусовой. Она перебрала горсточку листов, уложила гребнем волосы, протерла очки и огласила вердикт: «Германа Гессе признать виновным в несовершении преступления и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на тринадцать лет». «Он проявил неуважение к суду, умерев без законных на то оснований, – это должно наказываться по всей строгости», – прокомментировала свое решение Лапсусова в интервью «Ведомостям».

На проселочной, каменисто-песочной дороге, между двумя рядами подуглившихся тополей, поблескивала лужа. Ей шел четырехтысячный год: она не высыхала, никогда не высыхала, каким бы жаром ни изводил ее воздух. «Достойный противник», – приговаривало солнце в те часы, когда к нему возвращалась память. Оно отражалось в воде миллионом желто-белых фейерверков, как, бывало, отражалось у Висконти. Маленького принца погребли в тридцати четырех километрах северо-западнее той затененности, в которой располагалась лужа, она не влияла ни на сюжет, ни на раскрытие образов, но отливала такой виржантиевой красотой, что любой порядочный подлец (что уж там рассказ?) возненавидел бы себя бесповоротно, решив смолчать. Если поинтересоваться у рассказа, какое значение у слова «виржантиевый» (может, от «виржинити»?!), он соткровенничает, что без понятия. Рассказ взял его с потолка, выкрал у призадумавшейся над историей портрета Лопухиной цецешки, и отдраил скипидаром от перегруженности непроизносимыми согласными и неблаговидными префиксами. «Конечно, мой поступок можно счесть якобинским, разбойничьим и вандалистским, но я готов поклясться, что мое наитие не врет и нет слова, которое вернее бы выражало умиротворяющую оазисность момента, – внес ясность рассказ на свой банковский счет. – А что есть искусство, как не наитие, пойманное ручкой, кистью или вспышкой за купанием в фурако?..

Из всех людей почтить память Маленького принца приехал лишь наркодилер. Холеное лицо наркодилера, дважды в день увлажняемое кремом на основе подкожного жира месячных телят, помрачнело, потемнело, ибо по дороге на погост принца наркодилер провалился в чей-то иззоленный дымоход, который, как все дымоходы в Z, был выведен из-под земли на манер канализационного люка.

Зеленоватые криперсы наркодилера были оранжевыми дезертами, задуманными черно-белыми винкл-пикерами, но сшитыми бордовыми лоферами. «А у вас тут все не как у людей», – сказал наркодилер и раскурил клубничную сигарету-жвачку, которая имела вкус кишевого борща, сваренного на ананасовом бульоне в ночь осеннего лунолежания. В кармане у него смялась прозрачно-туалетная бумажка с заготовленной речью – с рваными краями страничка, наспех выдернутая пассатижами из телефонного справочника. Он прочистил горло… ершиком, адъютанте при персональном унитазе Мартина Бормана, семь раз награжденным Рыцарским крестом с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами. «Делать нечего», – зевнул ершик и до блеска натер голосовые связки наркодилера, приглашенные на свидание студентом-второкурсником Толей Носовым, учившимся на фониатра. И звали его по паспорту – без шуток! – Толей, не Анатолием. Толины родители были натурами околотворческими: они, болезненно мнительные, мнили себя творцами, в мечтах видели себя художниками, не видя очевидного несоответствия, не обладали ни склонностями к каким-либо искусствам или ремеслам, если не считать таковыми ношение берета а-ля франсез, ни выдержкой с упорством, без которых любой талант – свечка на сквозняке, и в ребенке распознавали не человека, но материал для своих потужных экзерсисов, приодевая его в самопальное шмотье, перекроенные наряды модельеров, или подбирая оригинальные, святополко-нефертитивые имена.

«Ассхолы!» – классифицировал родителей Толя Носов, который в свидетельстве о рождении был записан как Нософф и бранился «вери стайлишно» на языке английских лордов.

Чарка с ртутью выпирала из нагрудного кармана наркодилера. Лимонно-кремовую ртуть рассказ налил в чарку без всякого символизма, но затем, чтобы потянуть время. Его лущили сомнения, что читатель не подготовлен к цицероновскому красноречию и сократовской прозорливости наркодилера, не свыкся с сакраментальностью грядущих мгновений, поэтому рассказ вписывал в текст персонажей, подробности, события, которые в другой ситуации надлежало бы вычеркнуть, но страшно вычеркивать мамонта Паскония, чей пулемет Mark 48, ушедший в самоволку в период миротворческих боевых действий то ли в Ираке, то ли в Иране, то ли в Сирии, то ли в Палестине, то ли в спальне генерала Лайонела Макдермотта, продававшего террористам оружие, боеприпасы, разведданные, фильмы Эдварда Цвика и пончики с глазурью, помогавшей советским войскам форсировать Днепр, а рок-музыкантам – звук, был приставлен к подбородку рассказа. «Не вычеркнут тебя, Пасконий», – говорил рассказ, наклеивая на бивень мамонта картинку с гоночной машинкой, которая на ялике первой пришла к финишу в «Тур де Ски», хотя на эхолетоносце стартовала с конца пелотона в «Тур Даун Андер».

Хорошая погода за окном, не так ли? У рассказа из-за тропического ливня и шквального ветра (почему ветер обязательно шквальный, может, ему по душе быть шальным?) выключили электроэнергию. Дрынькали капли по стеклам, стекали дрыньки по каплям, капали стекла на дрыньки. Облака слились в одну бесконечную серо-голубо-черноватую кляксу, шершавую, мраморную, барханистую, словно прифотошопленную или пририсованную ребенком, который, воссоздавая акварелью небо, мазками маляра закрашивает половину листа, к блекло-зеленым верхушкам деревьев, малость подгоревшим в тридцатиградусную полуденную жару. Жара была жадной, желтой и жирной, как жаркое на жестяном ноже. Нездоровилось жаре (врач диагностировал тепловой удар, но врач был терапевтом, а кто на слово верит терапевтам?), и она повисала на рассказе, сползая с плеч на талию, будто просительница на властном господине. И когда набурела гроза, жара смогла удалиться в опочивальню, где есть купель с нетающими кусочками льда, прикорнуть, отпившись имбирным элем, народ поскорил к воротам, а Владимир Атлантов поклялся отобрать Тамару Милашкину у Андрея Федосеева. Кваркала молния, подначиваемая бурчаниями грома, не съевшего ни крошки со вчерашнего дня. А на проводах сидела птичка… хорошо, не злитесь, промотаем до речи наркодилера, который, считая, что оказывает всем милость, показывал всем кукиш.

Триллион раз мне делали минет, – начал наркодилер, – но Маленький принц был первым, кто своими губами и языком растрогал меня до слез. В его рту мой член тонул, как в зефире, размякшем в горячем шоколаде. Он знал, как доставить удовольствие, как подарить ближнему улыбку облегчения. Работать языком так, чтобы человек забыл все горести, дано не каждому, и не каждый может этому научиться, сколько бы времени он ни уделял упражнениям. Царевич же на интуитивном уровне понимал, как обхватывать, облизывать, заглатывать, не шалить зубами, и, несомненно, смерть Маленького принца – невосполнимая утрата для всего человечества. А в завершении я бы…

«Сученыш! – не сдержался дракон и, как набедокуривший малыш, прикрыл пасть, когтем расцарапав под носом. – Ты… ты… ты…» – растерялся дракон и, подняв крыльями песчаную бурю, шагнул на наркодилера. Рассеялась пыль, все прочихались, промыли глаза минеральной водой – от наркодилера не осталось и следа. «А нет, след остался – и какой след!» – извинился рассказ за недостоверность после того, как дракон убрал лапу с того холмика, где зачитывал свою речь наркодилер. «Шестьдесят килограммов, а вонь на все пятьсот», – сдавил пальцами нос Холден. «Имбецил получил по заслугам», – сказал Ричард, и замурлыкал укрывшийся за его ногой кот в кроссовках. «Тварина пидормотская сгинула навек…» – засопранила птичка с проводов, потесненная речью наркодилера, который никак не мог пережить драконью лапу, поскольку не был Хэнком Азариа.

И все разбрелись кто куда, позволив ливню позаботиться об осмятках наркодилера.

Погибший принц являлся рассказу во сне. Рассказ, как выяснилось в начале главы, был не слишком умным, но все-таки не отпетым дебилом, поскольку отпетый дебил принял бы эмоциональное потрясение, угрызения совести и булыжное сожаление за предзнаменование смерти, отпугнуть которую может только сожжение пред амвоном церковных свечей, раздариваемых, по мнению налоговиков, прихожанам за шестьдесят-семьдесят рублей при себестоимости в пять копеек. Он винил себя в смерти принца, и был прав. Бедняга Холден, не приспособленный справляться с житейскими пертурбациями, обособился, как вводные предложения, заарендовал домик в кедровой глухомани, заплатил проститутке за утешительные ласки, но вмазал ей пощечину и выпихнул за ограду прежде, чем она приступила к делу. У Ричарда подскочила температура, началась рвота и головная боль, его знобило, а лицо распухло. Желтая лихорадка пришла негаданно и вряд ли бы отпустила Ричарда, если бы дракон, знаток народной медицины, не отметелил бы лихорадку хвостом. Дракон решил сменить обстановку, продал все стулья и комоды, настрогал, напилил, налобзил себя новые, но понял, что не стоило играться с двусмысленностью фразеологизма. «Аривидерчи, парни», – рыкнул на прощание дракон и улетел постранствовать в «Скайрим», где, слыхивал он, жили-поживали драконы. Его разработчики нарекли Вультурьйолом и заперли в Черном Пределе. «Тебе не сбежать от нас», – смеялись разработчики, очищая зубы кольцом Намиры.

Тициановые сапоги кота прохудились, он чихнул на все седыми усами, стал не котом в сапогах, а сапогом в коте, пожил так с годик ботфортом в каком-то облезлом Барсике и, потопив ножичек в бадье с мидиями, заделался котом в мунботах. Ричард заклинал его не уезжать, но кот в мунботах вырос, он не был уже тем бессапожным котенком, погонщиком барашка. Его зазывали в Голливуд посотрудничать с Антонио Бандерасом, замаравшимся сотрудничеством с Сарой Брайтман, которая подтвердила, что и в академическом вокале неумение петь пиано и тележка музыкальных наград могут быть совместимы. «Молодым умер – и радуюсь этому, diavolo!» – сказал Энрико Карузо, которого рассказ заиисусел на четыре секунды, чтобы он сказал «Молодым умер – и радуюсь этому, diavolo!», а рассказ добавил слова автора с ремаркой, что Карузо рассказ заиисусел на четыре секунды, чтобы… Опять белобычкую, выдыхаюсь… Рассказ промокнул платочком вспотевший лоб и перевел действие через ущелье пустословных описаний.

В барашке что-то надломилось – вероятно, копытце, которым он в истерике бил по забору.

Ранним утром барашек прихрамывал на могилку Маленького принца, клал голову на утрамбованную землю и несколько часов вслушивался в бесхрапие смерти, под которым журчали грунтовые воды. У него на ошейнике был не колокольчик, а том Большой советской энциклопедии, которую барашек читал Маленькому принцу, дабы на том свете принца не одолевали земные вопросы. Кругом цвели розы, пять тысяч вкусных, росистых, разбутонившихся роз, но барашек знал, что Маленькому принцу не нравилось, когда кто-нибудь покушался на розы. Его соблазняли шипчики и лепестки, однако за все дни, проведенные на полянке, в королевстве полном родонов, барашек не съел ни одной розы.

Кусты на границе между полянкой и лесом зашумели, как от порывов ветра, хотя день был безветренный. Он был в меховых наушниках со стразовой перемычкой. Горюющий барашек обернулся, покрутил копытцем у виска и зажмурился, потому что втихомолку выпил бульон рассказа, пролистал его брульон и знал, что из кустов посверкивает карабиновый ствол. Дуло вскинулось, приклад ударил в плечо, пуля вошла барашку в левый глаз, а вышла через кабину пикирующего на американские корабли в Перл-Харборе бомбардировщика «Аичи», ибо пулю-камикадзе произвели на оружейном заводе в японском Коти. Английский охотник сэр Джозеф Альман вылез из-за кустов, поправил твидовую куртку, подтянул брюки-гольф, надраил носовым платочком резиновые веллингтоны и угостил гончую, приволокшую трупик барашка, вяленостью говяжьего желудка.

Он уложил барашка в холщовый мешок, холщовый мешок – в старый козий мех, в котором бродило новое вино, старый козий мех – в нейлоновый вайчак, а нейлоновый вайчак – в бирюзовый чемодан из алюминиевого сплава. Надрессированная гончая по команде Альмана отрастила себе клюв и крылья, взяла чемодан из алюминиевого сплава в крылья, замахала клювом и… брякнулась на розы. «И что ты все дурачишься?» – оскорбился Альман, и пристыженная гончая взяла чемодан из алюминиевого сплава в клюв, замахала крыльями да полетела в Лондон, где Кристофер Бож с рынка Смитфилд предуплатил Альману за лучшего барашка на планете триста четырнадцать фунтов.

Ткацкие челноки были вырезаны на двухстраничной дубовой двери из бальзаковских «Поисков Абсолюта», за которой сновали кисломинные торговцы и рантье. Яхонтовая чопорность сдавливала пальцы и притягивала к полу мочки ушей. Над круглым столом в оранжево-голубой гостиной свешивалась хрустальная люстра с зажженными свечами. У стола накренился будденброковский котел, готовый покатиться на консула, как тогда, когда тот был ребенком. Тушеный барашек, которого Кристофер Бож перепродал экономке Суизина Форсайта, источал из котла мускатный аромат спонтанного кроссовера. Спор о седле барашка подходил к концу, кельнеры подносили тьюксберийскую ветчину, а Сомс Форсайт и Иоганн Будденброк мерялись толщиной кошелька. «Я чувствую, что мы могли бы стать добрыми друзьями и партнерами по бизнесу», – подал Сомс Форсайт руку и визитку Иоганну Будденброку.

К Сомсу Форсайту привальяжнил Борис Виан, который вернулся в прошлое и зевал от скуки.

«Рехнуться у вас здесь можно – до того уныло», – развел руками Виан и засадил с подъема промеж разведенных ног Сомсу Форсайту. Он не шелохнулся, не изменился в лице, обождал минуту, залез пятерней в свои рейтузы и выудил оттуда пачку ассигнаций, завернутую в белые панталоны с вертикальной коричневой полосой сзади. «Многое проясняется», – протянул Виан и второй раз засадил в пах Сомсу Форсайту. «А у меня еще есть», – загордился Сомс, вынимая из рейтуз новую, бо́льшую пачку ассигнаций. «Наш человек!» – не сдержал восхищения Суизин Форсайт, и все гости, скандируя «Браво!», зааплодировали, но приглушенно, ибо считали, что аплодировать громко – плохая примета, сулящая разлуку, болезни, смерть и даже банкротство. У Виана задергалась вена на виске, он отошел к роялю и закрыл клап: целехонькая клавиатура была напоминанием, что он подвел пианококтейль, не найдя Яму Лазаря.

«Господин Виан, вам не сыскать в этом бедламе Яму Лазаря», – раздался низкий, как аренария, голос, и из-за спин гостей появился Бэтмен. Ему надо было поймать суперзлодея, который незамеченным проследовал сквозь временной портал за Вианом. «Стой, по какому праву ты решаешь за меня, что мне надо?» – взъерепенился Бэтмен и пригрозил рассказу бэтарангом. «Слушай, Бэтс, не кипишуй, все исправим», – примирительно выставил страницы рассказ, замазал второе предложение абзаца и написал: «Его привело сюда чувство долга, поскольку рассказ, которому была нужна помощь великого Бэтмена, попросил его поймать суперзлодея, незамеченным (почему же он незамеченный, если рассказ его заметил?) проследовавшего сквозь временной портал за Вианом».

«И не ищи Яму, – обратился Бэтмен к Виану, – она не принесет тебе ничего, кроме горя. Лучше доверься мне и выкинь Яму из головы: одного из моих Робинов, убитого Джокером, погрузили в нее, он ожил, но изменился. И если ты меня не послушаешь, та же участь постигнет твой пианококтейль».

«Сдаться – вот что ты мне предлагаешь?» – скривился Виан, отказывавшийся бросать пианококтейль в беде. «Его в Яме не спасти», – повторил Бэтмен, грея руки под плащом. «Ладно, что конкретно с ним произойдет – будет носить гавайскую рубашку и пиликать на банджо? – осклабился Виан. «Или самое страшное: он превратится в скрипкококтейль!» – прогремел Бэтмен, активировал бэт-генератор электромагнитных импульсов на бэт-поясе, однако свечи не погасли – и Бэтмен, за секунду произнеся больше «Fuck!», чем было во всех фильмах Квентина Тарантино, столкнул консула Будденброка в котел и вышмыгнул за двухстраничную дверь, подбирая полы плаща, как женщины подбирали полонез. «Неееееет!» – заорал Виан, осел на колени и драматично распластал руки. Аналоговая камера отъехала вверх, чтобы захватить общий план банкетного зала, где старенький консул Будденброк изваривался в котле, Сомс Форсайт упрятывал деньги в рейтузы, темно-карие глаза Ирэн не отрывались от пепельных усов Босини, а Дарт Вейдер заливал ромовый пунш в маску, шипя «Да чтоб вас!..».

 

 

 


Оглавление

14. XIV
15. XV
16. XVI
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

10.12: Константин Гуревич. Осенняя рапсодия 5 (сборник стихотворений)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!