HTM
Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2017 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть первая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции

 

Купить в журнале за сентябрь 2017 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2017 года

 

На чтение потребуется 10 часов | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 14.09.2017
Оглавление

17. XVII
18. XVIII
19. XIX

XVIII


 

 

 

«И я же не выбирал родиться геем», – расклеился день на встрече анонимных гомосексуалистов, которая проходила в какой-то жопе.

«Что ж, сознаюсь: я выбрал за тебя», – ответил рассказ и внес пару правок в одиннадцатую главу. «Ты – гад», – сказал день, и рассказ не смог возразить. Он не был геем, но был пидорасом, честным, прямым, совестливым пидорасом, что, как известно, не сексуальная ориентация, а состояние души.

Вечером они поговорили, как не говорили уже продолжительное время, как говорят отец с сыном после приезда отца из полугодовой командировки, под кофтой не носящей лифчик, или дембеля сына, окольцованного за плацем сорокалетней докторшей-буфетчицей, чьи бедра застревают между колоннами Бранденбургских ворот. Поговорили не языками, а кулаками, коленями, пятками, стульями, тумбочками, дверцей холодильника, душевым шлангом, раковиной, репродукциями Айвазовского со стен, синим двухтомником Лермонтова, плазменной панелью – и в конце запели «Вот кто-то с горочки спустился…», поигрывая, будто на клавесине, струйкой водки, пробивавшейся сквозь вахтерский синдром стеклянного дозатора, узурпировавшего власть в горлышке. «Если ты меня не уважаешь, – икал день, – то к чему зовешь в свою книгу?» «Разумеется, я тебя уважаю, – рассказ закусил двадцать вторую сервелатом, – почему ты так несправедлив ко мне? Если я над тобой подшучиваю, то не из презрения или ненависти, без намерения тебя расстроить, я всего-навсего считаю, что для шуток нет запретных тем: или шутить можно обо всем, или нельзя ни о чем. Достаточно выдумать и закрепить одно табу – и всё можно затабуировать: человеческий мозг любит прецеденты и аналогии, ратифицирующие его прошения на отпуск или больничный», – изложил рассказ, закусывая сервелат тридцать седьмой, свою этику юмористического. И пока рассказ, отрубившийся на упаковке активированного угла, пускал слюни, день начеркал, соблюдая рассказовые принципы и ограничения, главу о том, что составляло досуг N.

 

День казался холодным, но в груди у него билось самое горячее сердце из известных богам, людям и бульмастифам. Его сердце при рождении пришлось шунтировать морозильной установкой, чтобы оно не прожгло грудь и высвободившийся жар не испепелил планету. Героически день боролся за выживание человечества, успокаивая расшалившееся сердце колыбельными и размазывая по соскам брикеты ванильного мороженого. Разве не полагается дню вознаграждение за все его претерпевания на благо света, разве невозможно дню и вечеру быть вместе, слиться в днечер или вень, разве провинился чем-нибудь день перед провидением, что оно не сниспосылает дню жалкую ночь в объятиях вечера, не дает ощутить, как горячий стержень вечера пронзает день, кончиком входя в горячее сердце?.. «Ах, ненаглядный вечер, что мне жизнь без тебя, в чем смысл дышать, если твой богатырь не заполнит мое горло на выдохе?» – записывал день под хлюпающий храп рассказа. День за днем день дневал на дне дневных дневаний, в которых не было ни вечерненькой вечерницы вечера, вечерящегося вечерним завчерашним вечером. «Ах, ненаглядный вечер, приди ко мне во сне, ибо когда же мне узреть вечер, если не вечером, в который день спит?» – кружил день голову под вечер тем, кто вечерним днем удивляется, куда запропастился дневной вечер, овитый предвечерием полудня. «Цветами моего горячего сердца засыплю порог, отбеленный вечерней прохладой твоих темнеющих глаз…» – бредил день, чья неудовлетворенность делала чернила белыми, как замазка. «И сколько мне тут возиться с солдатиками, прежде чем ты вспомнишь, кем тебе должно быть?» – заканючил N с ненаписанных страниц книги, утомившись от воя раненого дня в ушах. «Я… да… конечно… я… сейчас всё будет», – очухался день и глотнул из метафорической кружки ни с чем не сравнимый кофе с коньяком.

Песочные кучки на заднем дворе были изрыты тоннелями, ответвлениями, окопами, пещерами под засады и склады боеприпасов. Олег вел свои войска по глиняному мостику над налитым в растянутую клеенку водоемом, где пал смертью храбрых, но страдающих боязнью высоты и головокружениями, старший сержант Константин Верепаев, зеленый автоматчик без левой ноги. Лучник дул в волынку, и Кирстен Данст, не упускавшая случая поиграть в солдатиков, плакала в светло-красный клетчатый платок. «Не плачь, дитя, не плачь напрасно, не плачь напрасно, твоя слеза над труп безгласный живой росой не упадет…» – пел сидевший в отдалении, на пригорке, Алексей Иванов, подсчитавший, что добиться Кирстен Данст проще, чем Тамары, которую стерегут ангелы. «Ангелы – поганцы, охраняют этот проклятый мир, презренный мир, несчастный, ненавистный мне мир, который ничтожен так же, как и люди, который слаб и ненадежен. Я захочу – и разнесу леса и рощи ураганом», – отречитативил Алексей Иванов и подул на еловые иголки, под которыми замаскировался снайпер Илай Пауэр с прострелянной в двух местах ногой.

И снайпер Маурисио Легазо, майор из четвертого батальона двадцать пятой армии N, сверившись с наводчиком, убил Илая Пауэра пулей в восемьдесят восьмую, если идти от носа, ресничку на правом веке, потому что у игрушечных солдатиков две слабости – восемьдесят восьмая, если идти от носа, ресничка и… костер.

«Баран, – воспротивился Олег, отвлекая Кирстен Данст от гибели капитана Верепаева массажем груди, – не убил, а ранил». «Если пуля попадает в голову, то это смерть», – сказал день, не ознакомившийся с фильмографией Роберта Патрика. «Смерть для меня – это слезы такой красотки», – зафлиртовал Олег с Кирстен Данст, которая была выше его на полголовы. «По-моему, мне не прет», – отчеканил Алексей Иванов, который не имел права навредить Олегу, поскольку Олег был лирическим баритоном, а лирические баритоны партию князя Синодала не поют. Он с превеликим упоением расправился бы с Иваном Козловским или Сергеем Лемешевым, но с ними, отправив посылкой Торквемаде, уже расправился день, не ладивший с альтинщиками и дальтониками. Впрочем, с последними день ладил, но встроенная система распознавания ошибок в Microsoft Word порекомендовала дню неологизм «альтинщиками» исправить на «дальтониками», и куртуазный день, не враждовавший с программой, выбрал золотую середину. Она была такой же золотой, как дневные волосы, которые никто не гладил и не целовал, тем более с любовью, встающей спозаранку, чтобы повязать тебе галстук. «Ракетчики – огонь!» – скомандовал N, и базутчики закрыли вопрос с Илаем Пауэром, который в ста тридцати семи запаянных пакетах был доставлен к супруге, вдове Каролине Пауэр, беременной первенцем – к счастью, не от Илая Пауэра, а от Стивена Дорна, соседа и полупрофессионального гольфиста. «Он – заботливый, нежный, а мне было одиноко без мужа…» – оправдывалась Каролина Пауэр. «Только не волнуйтесь, миссис Пауэр: бабульки-святоши с предподъездной лавочки такую литературу не читают. Никто вас тут не осудит», – сказал день и записал, что Каролина Пауэр родила дочку Руфь и вышла замуж за Стивена Дорна. «А вот и осудим, – внес на рассмотрение Госдумы проект «Об общественном осуждении сраной протестантки Каролины Пауэр, блудницы вавилонской и греховодницы вайомингской» депутат от шестого круга ада Виталий Милонов. – Я – примерный христианин, я благоволю справедливость и проклинаю гниль, и я всех осужу, всех несогласных и крест не лобызающих».

«Это ты зря…» – сказал день, разжигая трубку над черепом бедного Йорика. «Скиньте его с поезда – у нас книга не для козлов», – подтвердил осел, который по материнской линии был индюшкой. «Ты – грубый и немилосердный, Виталий», – обиделся Пол Пот, отворачиваясь к заборчику из разгрузневших после дождя зеленых колышков. «Его хнать отсюдова, ыз прылычнаго, культырного общества, пагханной мытлой», – предложил седой мужчина с фигурой тяжелоатлета, пережимая Милонову сонную артерию. «Ткач – прав, – сказал Аугусто Пиночет, готовя военный переворот на заднем дворе. – Извергам тут делать нечего». Четыре сотни серых солдатиков с винтовками на уровне пояса штыками выкапывали яму-ловушку для подразделений Олега. Если бы они могли, то устроили бы западню, а не выкапывали бы яму-ловушку, однако над западней пыхтел Эмиль Золя, с которым Пиночет не связывался, поскольку Золя скончался до того, как выродился на свет Пиночет. «Страницу любви написал, можно и поспать, – отложил перо Эмиль Золя. – Как вы думаете, день, разве творчество не мечта, не радость жизни? Одной добычей денег и всевозможными завоеваниями духовную пищу не обрести, а без нее человек становится зверем». «Генерал Золя, все войска готовы, ждем ваших распоряжений», – отрапортовал капитан Альфред Дрейфус. «Обвинять нас будут потомки», – сказал Золя и отдал Дрейфусу запечатанный конверт с приказаниями (по пятьдесят страниц на нос и по двести – на оставшиеся части пластикового тела) для каждого солдатика, исходя из естественной и социальной истории его семьи.

Черепа крошились, вытекали глазные яблоки и ушные груши, смешивались в кучу кони, люди, непритязательные отсылки, на Кирстен Данст напал приступ меланхолии и голозадый Олег, чьи войска провалились к центру Земли через яму-ловушку, вырытую солдатиками Пиночета, а Алексей Иванов плыл без руля и без ветрил на воздушном океане в дурку, где не такая кутерьма. У калитки в напостерных позах крутели и клёвились члены Лиги Справедливости. Великая битва крушила задний двор, величайшая битва, битва, каких не видел мир, – и не увидит. Сволочной, как рассказ, день замолчал. «Так это была демоверсия, – сказал день, чтобы не сознаваться в неумении ставить экшен-сцены. – В полном объеме и в HD-качестве вы сможете прочитать о великой битве на DVD всего за девять долларов и девяносто девять центов. А если вы закажите диск прямо сейчас, пока читаете эти строки, то мы пришлем вам дополнительные материалы – эксклюзивную видеозапись того, как создавался роман; не пропустите – предложение ограничено и действует только до конца абзаца! – редчайшие кадры многочасового сидения рассказа и дня на попе, с авторскими комментариями и сносками на полях…»

 

«У меня есть идея получше», – цокнул языком Олег, убирая солдатиков в коробки и пакеты. Под кроватью Олег хранил армию, которая могла штурмовать Мордор, ведь с мечами и стрелами против пуль, гранат и ракет не попрешь, к тому же Мордор падет и перед «бэкспейском» с «делитом». «Резче сгребай, Гудвин», – сказал Олег, и N сгреб Тадеуша Резче, не справившегося с управлением пилота истребителя, который разбился на заднем дворе дома родителей N в разгар великой битвы, но никому не причинил вреда, потому что N не захотел, чтобы самолет Тадеуша Резче причинил кому-либо вред. Олег поднял коробку с базутчиками, приготовивших из Илая Пауэра фарш, и день почувствовал томление где-то там, внизу, в часу сиесты, когда от ледяной дыни ноют зубы, вгляделся пристально в эти гранатометные стволы, в эти пушки настоящих мужчин, в эти жерла кипящих страстью вулканов, в эти приборы покорения неуступчивого врага, и облился холодной водой, представляя, что ему вставит… как ему наваляет, проснувшись, рассказ за невоздержанность в сексуальных фантазиях. Щуплый, но стройный, привлекательный, свежий Олег… день, держи себя в руках… в буквальном смысле держи… «Если бы мне перепихнуться, хоть с кем, отвлечься, выпустить пар, но не с кем…» – стоял под холодным душем день целый день и придумывал себе говорящего зайчика, не парня-милашку, а простого зайчика, который морковку жрямкает: зайчик был лапочкой с заячьей лапочкой и не привлекал день, который был гомосексуалистом, а не зоофилом. «Не забудь мусор выбросить», – напомнил Олег, относя последний сверток солдатиков в дом. И N выбросил со страниц книги Виталия Милонова. «Если хотите – осуждайте», – сказал N и подмел правый боковой отступ, с которого скатывался Милонов.

«Милонов скатился», – сообщил N Олегу, войдя к нему в комнату. Олег хмыкнул, играя на «Сеге» в «Дюну». «Дюна» хмыкнула, играя на Олеге в «Сегу» и намекая на подлупленный анахронизм. «Если бы я знала, кто такой Милонов», – сказала «Сега», олеговшая «Дюну» на игре и без двусмысленностей макавшая день в клоачность допущенного им временного расхождения. «Рассказ обещал мне, что во второй части романа разъяснит причину всех отклонений от временной и исторической нормы, но к чему? – разговаривал день с самим собой. – Неужели они мешают или портят впечатление? И если человек дочитал до этого момента, то либо он понимает, что и как в Z, и тогда проживет без подсказок рассказа, либо он своенравный остолоп, и тогда его даже могила не исправит… Зачем я читателя оскорбляю? Меня рассказ прикамалит за мои прегрешения. Ай, всё у меня в жизни сикось-накось…»

День подлил коньячка в кофе, чтобы сочинять не под кофе с коньяком, а под коньяк с кофе и третью симфонию Бетховена, которую Караян не извагнерил, как пуччиниевскую «Богему». Он вылил содержимое метафорической кружки в литотную сноготочность раковины и захлебал коньяк из просторечности горла, чтобы не залить бетховенские валторны неуловимой ассоциативностью конверсовского кофия.

У окна за кроватью Олега, в кресле, которым прикидывался стул с синтепоновой сидушкой, листал книгу состарившийся Генри Фонда. Рыбацкий темно-зеленый жилет, бежевая панамка и очки с круглыми линзами в тонкой оправе. Он читал «Остров сокровищ», а смерть примеривалась косой к его шее. Вьюрок настойчиво, вверчивая звуки, запел, что сейчас конец июля, и смерть, перепроверив календарь, послала на математические переменные секретаря, который послал ее за Фондой на две недели раньше срока. «Ну прости, Генри, что не по договоренности, я его уволю, ты же знаешь, что я тебя люблю, особенно у Хичкока. Я позже загляну, а ты читай», – извинилась смерть и вылетела в окно на косе, оцарапав раму.

«Детишки, не хотите поискать сокровища?» – спросил Генри Фонда, и радетельный читатель взъярился, что день не балует его разнообразными синонимами для живописания авторской речи. Его негодование имело под собой основание, а над собой – еинавонсо, ибо ни рассказ, ни день не считали зазорным злоупотреблять глаголами «сказал», «спросил» и «ответил». «Так чего я стремаюсь обидеть читателя? – спросил вслух день, сказал что-то непереводимое спавшему рассказу и ответил: – Сам читатель обидится, если курообразный клюнет, вне зависимости от написанного в романе. Какого хрена я перед ними лебежу, распинаюсь, подчищаю свои мыслишки? Из-за этих фигляров за кулисами обложки – им на забаву! – я страдаю, одинок, обречен мечтать о том, кто никогда не станет моим. Хочет рассказ похлебосолить гостям-читателям драмой или пародией на драму, но заслужили ли эти язвы с промасленными пальцами, чтобы для них что-нибудь делали?

Кабаны пялятся в книгу, как в зеркало, видят в отражении пятачок, хвостик с помпончиком, черные локаторы шерстяных ушей и расхрюкиваются, что автор – свинья. Они найдут в романе продолжение своих утаенных идей, подспудностей, сомнений, так как хотят найти, и припишут их мне или рассказу, а если не найдут – слепошарые следопыты! – то затаврят книгу пустой, поверхностной, графоманской, не затрагивающей актуальные темы. Моралисты-двустандартники отыщут на страницах нарушения общепринятых моральных норм, под которыми они подразумевают свои моральные нормы, в моем комическом образе латентные гомосексуалисты гомофобной закваски усмотрят пропаганду гомосексуализма, педофилы, не признающиеся себе в собственных пристрастиях, после эпизодов с детскими увлечениями N заверещат о пропаганде педофилии, человеконенавистники, презирающие людей сердцем, а разумом презирающие себя, различат в словах рассказа призывы к убийствам и геноцидам. Идиоты читают не чужой текст, а заваливают тест на самоидентификацию. Когда читатель создает книгу наравне с писателем – это хорошо, но очень плохо, когда читатель ставит авторскую фамилию под своей частью книги. С чего идти на поводу у этого сброда? Окстится современный читатель лишь в том случае, если полк критиков и литературоведов всучит ему кордильеры книг с нотабенками, уточнениями, ремарками и разжевыванием трактовок. Впитает читатель чужие – авторитетно-авторитарные – мнения и будет повторять чужие – авторитетно-авторитарные – доводы, бертолучча в шпаргалку с перечнем сложных терминов.

Чопорная еврейская девочка (антисемиты шлют доносы в «Народный наблюдатель», обвиняя нас с рассказом в антисемитизме) копирует раннего Сола Беллоу и Брета Истона Эллиса, орошая грядки мужской прозы из лейки женской самомнительности да покрывая всё едва заметным налетом интеллектуальности, над которым потрудился «Сиф». Толковый издатель приписывает на обложке, что это роман поколения, проталкивает в шорт-листы литературных премий, (надеюсь, что) платит критикам за засасывание ануса «надежды отечественной словесности» – и все читают, нахваливают, заядривают чепчики. Они не скумекали, что книга – пшик, в котором новизны не больше, чем в ремейке «Кавказской пленницы».

Подобные романчики во второй половине двадцатого века выштамповывал практически каждый первый американский писатель. Утрированный автобиографизм, яканье, которое, я подозреваю, нет, я считаю, сверх того, я уверен и я не сомневаюсь, благозвучно в английской грамматике и обременительно в русском языке, показушный цинизм и репортажный реализм. Будущее русской литературы – прошлое литературы американской, а читатель векоплещет, плавая в трясине мейнстрима, будто в Мертвом море. Люди жаждут претенциозности Светланы Мартынчик и косноязычного пустозвонства Дэна Брауна. И этих читателей положено ценить, холить, не обижать? Кашемировые платочки вокруг интеллигентно-провинциальных утиных мордочек, крякающих, что «в этом гениальном романе столько духовности»? От них бежать нужно, от их платочков, косыночек, духовностей, от их благообразности, стадности, трубогубочной высокопарности, от их пристойности, писательской порядочности, дакаквысмейности. Возблагодарять тех читателей, которые в книжном магазине прошли мимо твоего произведения, не унизили ни себя, ни тебя пролистыванием, ускоряющим чтение, отзывами с назиданием, как приличествует писать, и убежденностью, что остросюжетность – главное и незаменимое достоинство книги. «А ты – графоман…» – заскрипела советская пластинка. Ладно, рассказ не обрадуется таким лирико-спинтовым отступлениям. И мы остановились на… хм… сокровищах», – просветлел день, который в литр коньяка не добавил ни капелюшечки кофе.

«Покатал бы я вас на катере по озеру, но озеро у вас не то, а катер не привезли из другого художественного мира», – сказал Генри Фонда и, поддернув жилет, вышел на улицу. Он волочился по земле мелкой поступью, как ходят при болезни Паркинсона или отколенных протезах на обе ноги. Листочек, желтый, осенний, перенесенный зимним ветром в июль, чтобы побыть с Генри Фондой, спланировал на панамку, врос черешком в тулью и уснул. «Вам предстоит по этой самодельной карте определить, где припрятаны пиратские сокровища, – ухмыльнулся Генри Фонда и отдал Олегу тетрадку со схематичным изображением участка и близлежащих территорий. – Если вы справитесь, вас ждет награда». Карту испещрял пунктир направлений с цифрами, указывавшими необходимое количество шажков. Алмазная кладка обозначалась большим крестом в неровном кружке.

Награда была эпохальной: коллекционная игрушечная машинка, или машинка на дистанционном управлении, или набор солдатиков с боевой техникой, или пакетик пастилы, или пара плиток шоколада, или мартовский декабрь с начинкой из индонезийского Волгограда, или завтрашний рассвет, срезанный между Каракасом и «Леопардом», или утраченное время, утрамбованное в утраченный ковчег. Анатазовые облака по веревочной лестнице спускались к ребятам и вместе с ними уминали молочный шоколад, потому что никто не любит молочный шоколад так, как тяжелые, низкие, горькие облака. Закат уже унимался, тучи к себе манил, пар от земли поднимался, колокол все звонил, и за Олегом с N кобрились металлические голоса, не вкусившие грильяжную изрыданность бродсковских строф. «А вы идите домой, идите, малыши, мы завтра еще поиграем», – говорил Генри Фонда, помахивая ребятам панамкой. «До завтра», – отвечали Олег и N, не зная, что завтра всегда бывает если не война, то двенадцатое августа, а если не двенадцатое августа, то патетически-наплетенный день.

 

Театр Генри Фонды был разрушен упавшим с неба пассажирским самолетом, который заплакавший Супермен не удержал в полезших за детским слюнявчиком руках. Рональд Рейган опубликовал эссе, в цитировании которого поднаторели религиозные фанатики всех вероисповеданий. Армения и Азербайджан делили Нагорный Карабах, а подгорным взрывом марсианского Олимпа завершился первый сезон. Генри Фонда умер, и мир столкнулся с Андроповым, Ельциным, Парсонсом, Коэльо, Казарновской, двумя Бушами, тремя тенорами и четырехколесным велосипедом с динамитной вязанкой под сиденьем. Его разворотило, как легковушку, втюрившуюся в самосвал, и осколки разбитого мира разлетелись по новостным каналам и газетным передовицам. Доктора из госпиталя Джона Хопкинса помудрили над миром, подшили, подклеили, имплантировали, перелили, купировали, удалили, отхаусили, подставили утку и выписали монстра Франкенштейна, в инвалидном кресле жмакающего на кнопочки в Angry Birds. И N с Олегом принялись самостоятельно рисовать карты с большим крестом в неровном круге. «Я для тебя презервативы спрятал – когда-нибудь пригодятся», – зубоскалил Олег, протягивая N исписанную тетрадку в девяносто шесть страниц.

Червонные руины в сотне метров от лесной дороги, соединявшей линию домов и озеро, где ветшал остров погибших кораблей, пахли сыростью и вишневым омлетом, прожариваемым в течение недели на платиновой сковороде по рецепту Ансора Джада с одной из планет в созвездии Паруса. Если спросить старожилов, живших в Z задолго до кружки деда N, чем же прежде были эти руины, то они скажут «…агрущаьуоиуцграиьш…», потому как эти старожилы настолько старые, что все зубы у них выпали, а язык отсох и истлел. Лучше спросить младожилов, которые будут жить в Z в четвертой части книги. Они ничего не скажут, потому как не случиться («нам бы вторую и третью написать», – пронямнямил в полудреме рассказ) четвертой части: результат будет тот же, зато не придется озадачивать себя расшифровкой нерасшифруемого. В руинах, в узком проходе под грудами камней, завесили лианами и паутиной, чтобы не отставать от фильмов про Индиану Джонса, дверь в подземелья Хогвартса. Ее отодвигали со скрипом, и на руки открывавшему сыпался песок из гробницы Тутанхамона (или Мернептаха, или Рамсеса XI, или Тутмоса, или Шакила О’Нила, или шакала с берегов Нила), любого человека превращавший в Брендана Фрэйзера, а Брендана Фрэйзера – в привередливого при выборе ролей актера. Чихнув, N отодвигал дверь и становился Бренданом Фрэйзером. Его бил ножом в спину Мэтт Деймон, и N – без зеркальца! – понимал, что магия работает. «Сторожем на заводе подшипников», – поправляла день магия, дыша на обмороженные ладони. «Торговать собой пробовала, – признавалась магия, глотая в столовой кипяток из одноразового стаканчика с ошпаренным в двадцать первый раз чайным пакетиком. – Всё в никуда: людям подавай экстрасенсов, гадалок, знахарок, потомственных ведьм, ворожей. А я не дрянь какая-то, не шалава-пустомеля, не победитель постановочного шоу, я – чистое волшебство».

Под Хогвартсом жили грипповавшие тролли, никогда не видевшие солнца. Они танцевали вокруг котлов, в которых шипели таблетки эфферлагана, вокруг котлов, где побулькивал супчик из трех голов Пушка, вокруг котлов с приворотными и обортными зельями. Гарри на деревянной ноге похрамывал от котла к первой книге и назад, вспоминая тысячи выпальцеванных из соски страниц. У него был сын, которого Волан-де-Морт навечно парализовал заклинанием Петрификус Тоталус Максимус. Был… потому что Гарри не мог смотреть на его мучения… год за годом в постели… обреченный внимать, водя глазами, безучастным шагам за стеной… «И когда мы проиграем, Джинни, а мы проиграем, что с ним сделают, подумай?..» – говорил он жене, которой Волан-де-Морт выколол волшебной палочкой глазные яблоки. Волан-де-Морт не погиб в седьмой книге: читателям поведали не всю историю. «Шутники, вы рассчитывали прикончить меня, избавившись от крестражей, я провел вас, ублюдочные полукровки», – хохотал Волан-де-Морт, материализуясь на вокзале Кингс-Кросс после слов «все было хорошо». Его верные Пожиратели Смерти, тысячи тысяч, избавлялись от масок, а шрам Гарри болел так, что сфинктер расслабился и мальчик, который выжил, стал мужчиной, который обделался. «Гарри, Гарри, Гарри, с каким наслаждением я убью вас, всех вас, но не сейчас, я еще не наигрался, не нарезвился с вами», – потирал руки Волан-де-Морт, пока кто-то из Пожирателей Смерти заклинанием Империус подчинял Гермиону своей восемнадцатисантиметровой воле. Она испытала оргазм, потеряла сознание, а очнувшись, зудела Рону, что оргазм был вызван заклинанием Оргазмус Экстремус из магической Камасутры.

«Если ты не зависел от крестражей, то к чему весь этот цирк?» – зарычал Гарри, наколдовывая себе новые штаны. «Для тиражей, дорогой Гарри, все для них, – всплеснул руками Волан-де-Морт. – Или ты полагаешь, что семь томов нашпаклевать – это легко? Нужна была тема, нужен был сюжетный поворот на пару книг, который свяжет всю историю воедино». Стекла очков Гарри завибрировали от страха. «Ты?!» – бесшумно закричал Гарри. Волан-де-Морт сделал реверанс, прищипывая края черного балахона. Его палочка уперлась в лысину, из которой полезли светло-русые волосы и премия Хьюго, чья комиссия, куда в тот год набирали раковых больных (мультиформная глиобластома) с синдромом Патау, выкопала из золы «Кубка Огня» признаки научно-фантастической литературы. «Ну что, персонажики, здрасьте, я – Джоан Роулинг», – зафальцетил Волан-де-Морт. «Не понимаю… зачем?» – бестишно прошептал Гарри. «О, Гарри, мой мальчик, деньги, без денег ничего бы не было – и вас в том числе. Если ты думаешь, что меня волнуют целостность истории, искусство, меткое слово, то, пожалуй, я выписала тебя слишком простосердечным: я не писатель, я – домохозяйка, а долг домохозяйки – беречь домашний очаг», – сказала Роулинг, набрасывая план для десятка новых романов, а на вентилятор – кашицу из изгаженных джинсов Гарри Поттера.

Она позвонила в банк справиться о состоянии своего счета. «Пятьсот шестьдесят миллионов фунтов? – повторила Роулинг за оператором. – Рон с детства был бедняком – он меня поймет. Ах, Гарри, заключили бы со мной договор на написание порнографического романа с вашим участием, ты бы сейчас свою дырочку для Римуса вазелинил, а Джинни с Гермионой познали бы прелесть стостраничного взаимного кунилингуса. Вникаешь? Да, я бы всем рассказала, как тебя Джинни страпонит, но детишкам книги с возрастными ограничениями не втюхать. А мне, сука, бабки нужны, все бабки мира, и я буду доить тебя, Рона, Гермиону, коли эти сосунки продолжают выцыганивать голдишко на мои подкопирочные талмуды у родаков. Напишу о ваших детях, о ваших домашних животных, о том, как на старости лет ты возделывал свой сад, сварганим кроссовер с какой-нибудь разрекламированной вселенной – может, с My Little Pony, снимем по всему этому пятнадцать-двадцать фильмов, навыпускаем игр на компьютеры и консоли… И озолотимся, и будем жрать алмазные яблочки изумрудными вилочками из сапфировых мисочек. Елки-моталки, затрахаю я тебя, Гарри…» – облизнулась Роулинг, сбрила светло-русые волосы, зафайнсилась и трансгрессировала в редакцию The Guardian для интервью на два разворота.

«Сообщи миру, что она не та, за кого себя выдает, что она суть зло, – наставлял Гарри N. – Война прекратится только после того, как люди поумнеют и одумаются». Они сражались на бесконечной войне, такой же бесконечной, как шутка, но, в отличие от шутки, никак не связанной с литературой. Его провели по подземельям к двери, через которую он прибыл, непроходимую для всех, кроме него. Гермиона, пряча под картонной плотностью телогрейки ополовиненные заклинанием Титькис Экс груди, всплакнула и попросила N приложить все усилия для спасения Хогвартса и свинцовую примочку к синяку над бровью, полученному N при падении с лестницы в мокром, затхлом, бесфакельном подземелье. Он прошел в дверь, выкарабкался из-под червонных руин полный решимости свергнуть Роулинг…

«Сдалась тебе эта Роулинг?» – зевнул рассказ, поскабливая ногтями похмельную щетину. – У нас книги не хватит с ней сражаться: она же страниц триста на вступление запросит и будет на них в сто первый раз обсасывать жизнь Дурслей и дорогу в Хогвартс, а с эдакими дурновкусием и сребролюбием не потягаешься. Щас исправим – «… выкарабкался из-под червонных руин полный решимости свергнуть Роулинг, но отломилась сосновая ветка, шарахнула N по голове, и он забыл все обещания, данные Гарри и Гермионе…». Если кто спросит, я ничего не переписывал, ты сам задумал оборвать второстепенную сюжетную линию» «Слушай, а ты не против, что я у тебя в книге расхозяйничился?» – замялся день, разгоняя плетью тучи. «Ты мне помог, а я за любую помощь благодарен, – сказал рассказ, попивая весь тот кофе, что вылил из коньяка день. – Всё же, по-моему, ты чересчур жесткий, прямолинейный, аспергерный, глава контрастирует с прочими. Отдает непримиримостью, неуемной агрессией, обидой…» «Великой неудовлетворенностью?» – закончил, покачивая головой, день. «Ай, фигня всё это! – делал зарядку рассказ. – Не зацикливайся, ты отлично поработал, отдохни, прими душ, поешь, прогуляйся. И все наладится. Я заявляю со всей ответственностью: «заявлять со всей ответственностью» – страхолюдный штамп, и всем по барабану, что и как ты там наваял, а если не по барабану, то по контрабасу».

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за сентябрь 2017 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению сентября 2017 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 


Оглавление

17. XVII
18. XVIII
19. XIX
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

05.12: Записки о языке. Самое древнее слово (статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!