HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть первая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции
Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 14.09.2017
Оглавление

18. XVIII
19. XIX
20. XX

XIX


 

 

 

Поблевывала на свои осветленные перекисью волосы большеносая девушка, которую Олег возжелал сильно, но не настолько, чтобы поинтересоваться, как ее звали, и N, выйдя на балкон, сел на дальнем краю под скошенным козырьком крыши. Он вспомнил, как взрослым будет сидеть в беседке, вспоминая, как ребенком, сидя на балконе под скошенным козырьком крыши, вспомнит последнюю встречу с L. Через десять лет после того, как безымянная девушка, разножничиваясь перед залатекшенным пылом Олега, выхаркнула на свои серебристые волосы позолоту двадцатирублевого пива, L нашла N, написала ему, спросила, помнит ли он ее, помнит ли динозаврика и радужный мост, помнит ли съеденные бульдогом стихотворения, и предложила повидаться. Его ударило током, потому что, получив письмо L, он случайно зажал в кулаке оголенный провод. «Можешь мне позвонить», – дала L в письме свой номер, и N позвонил. У нее был розовый голос.

Люди говорят, что не существует розовых голосов, что голоса бесцветны, что цвет – прерогатива глаз или волос. «Юродивые, больные, психи видят цвета и слышат звуки там, где их нет, – это синестезия и галлюцинации», – просвещают врачи. Да, это правда. И все равно ее голос был розовым, самым (потому что единственным?) розовым голосом на планете.

«Сколько лет прошло… – зарозовел в черной трубке ее розовеющий розовой розовостью розового голос. – Ты как… чем занимаешься… всё хорошо?» «Ага, – поперхнулся воздухом N, – все превосходно… у тебя очень красивый голос…» «Ладно, – вырозовел в черной трубке ее розовый смех, – у тебя – тоже». И они проболтали ни о чем, ничего не вспоминая, ничего не загадывая, ничего не обсуждая, проболтали, не договаривая фраз, полтора часа, после которых N заснул, вспоминая во сне все сны своей по-кальдероновски похожей на сон жизни, в которых он когда-либо ловил на кареглазый язык розовую лиричность ее голоса.

Топорщились на разъезжающемся горизонте желто-пурпурные присветы надвигавшегося заката. Агнцовые кудряшки облаков живыми островками бороздили просторы небосводного моря. Кумарился вечер, взбешенный тем, что рассказ затеял с ним увязать последнюю встречу N и L, но в чем согрешил рассказ, если состоялась эта встреча вечером, а если бы не состоялась, то должна была состояться вечером, обязательно вечером, когда на улицах фонари подсвечивают тот же мрак, что накальмаривается в душе, подпитываясь невысвобожденными слезами утраты? Иксиолирионы, гвоздики, розы, орхидеи, хризантемы, пионы продавались возле метро в ведрах, в белых пластиковых вазах, в ящиках, где вчера или сегодня утром мялись мандарины, под прилавком лежали ленточки, конусы и рукава для цветов, ножницы, степлер, шарики, конверт со взяткой и вислоухая хандра, зажженная огнем из чужих глаз, удаляющихся с букетом лилий навстречу радостным потрениям румянцев. Маршрутки, проваливаясь колесами в рытвины, баламутили в лужах отблески звезд. И отблески выбрызгивались на синусоидную забордюренность тротуаров, разносились по асфальтовым тропам, приставая к подошвам и шнуркам, затекали в колесные диски припаркованных автомобилей и уструивались в канализацию, где выпивались, как сырые яйца перед тренировкой, человеком-ящером, фумистом (потому – близким другом рассказа), писавшим монохромные картины, льстя Альфонсу Алле.

Ландыши прорастали из барабанных перепонок прохожих, и повсюду пахло весной; не той весной, что липнет к пяткам ботинок вязкостью отпущенных из подснежной тюрьмы собачьих лепешек, а трепетно-карнавальной весной, когда незнакомка в полумаске целует тебя смоченными в кашасе губами и растворяется в разряженной толпе. Едкий фетор горелой резины, которым в подземке приветствует вечерний час пик, был легким и ненавязчивым, как недовольство тем, что год назад тебе в магазинной очереди отдавили мизинец. На N были темно-синие джинсы, черная незаправленная рубашка и остроносые итальянские туфли, в которых итальянскости было меньше, чем в Берте Ланкастере. Тень его надела кипу и подвела контур разметочным графитным карандашом. «Я не уродец», – талдычил на эскалаторе N, причесывая ладонью теннис волос. «Я тебе не психоаналитик», – отвечал эскалатор, причесывая ступеньки обувью вставших на него людей. Маленький ресторанчик безвестной кухни, который выбрала L, был одноэтажным зданием, где шеф-повар изъяснялся на трехэтажном матюжке, приправленном шалфеем. «Извини, что опоздала, на работе задержали…» – влетела в зал, собирая мужские взгляды, запыхавшаяся L, и N снова, как в детстве, захотелось укусить ее за мочку уха, потому что, как в детстве, он не знал лучшего способа выразить переполнявшие его чувства.

 

Она повзрослела, но не постарела, а он постарел, но не повзрослел. Ту же задорную девочку из прошлой жизни он видел перед собой, думая, что она видит перед собой пришлого противного старика, промывающего съемный зубной протез в чашке с дезинфицирующим раствором, но молчит из вежливости или смущения. «Как ты поживаешь?» – спросила она, отдавая официанту меню. «А почему ты спрашиваешь?» – удивился N, заламывая под столом пальцы. «Знать хочу», – ответила L, и N понял, что она разучилась читать его мысли. «Ах, всё хорошо, а у тебя?» – спросил N, делая глоток апельсинового сока. «Всё путем, – сказал L и постелила тканевую салфетку на колени. – Шестой месяц работаю в банке менеджером по кредитам. И по субботам с друзьями ездим кататься на картах. Может, как-нибудь присоединишься к нам?» И N заметил в уголках ее губ, в затушированности век, в блеске камней на сережках, что предлагает она для проформы, а он огорчит ее, если согласится. «Съездим, конечно», – откашлялся он и заговорил об учебе. «Я не верю, что можно быть таким мудаком», – бросил ручку рассказ и встал из-за стола, зная, что ничего N не заметил ни в уголках ее губ, ни в затушированности век, ни в блеске камней на сережках, но убедил себя, что заметил, будучи не в состоянии ужиться с мыслью, что кому-то он дорог, приятен, небезразличен, что его, натурального и не прикидывающегося, могут полюбить.

Она заказала овощной салат. «Тревожусь за фигуру», – сказала L, и мужская половина зала, оценив кто как вызывавшую тревогу фигуру, выстроилась в туалет.

Она промокнула бумажным платком свои шею и прянично-домашнее лицо Хизер Сирс, украшенное кокетливой застенчивостью молодой чаровницы, осведомленной, что испытывают мужчины в ее присутствии, но воспитанной в скромности и умеренности. Бистрая пушистая изъелочность зачесанных назад мягких, густых волос с перекрашенными в желтый кончиками обрамляла лоб и виски, как подогнанный под голову хомут. «А я из Вьетнама недавно вернулась, из Далата, – заговорила L. – Я на водопаде была. Не помню, как называется, что-то на «П». Идеальный отпуск! Я наплавалась, позагорала… офигительно», – скрестила L вилку и нож на тарелке, N не нашелся, чем продолжить разговор, а рассказ – чем разбавить несуразное описание конфузного недодиалога, вынуждавшего обоих отводить взгляды на пошлый интерьер ресторана.

Тишились из динамиков сонаты Доменико Скарлатти, без споров покрывающие душевные поры нежностью виссона, однако L не слышала Скарлатти. Она слышала «Фактор 2» и приплясывала каблучками под столом. «Что ты такой смурной?» – задвигала плечами L, а N опустил глаза в тарелку со спагетти. Не исключено, почесал бакенбарды рассказ, что произошла ошибка: может, из динамиков тарахтел «Фактор 2», а N слышал сонаты Скарлатти? Он часто выслушивал не ту музыку, что играла, потому как предпочитал слушать не колонки музыкальных центров, а голоса и мелодии в своей голове. «Готов потанцевать?» – подмигнула L, зовя N на белый танец, хотя одежда на ней была черной. Она встала из-за стола, виляя обтянутыми в тонкий деним бедрами, N проглотил слюну, не поднимая глаз на светлые кончики вороных волос, которые, раскачиваясь, бились друг о друга, как шарики в колыбели Ньютона.

«Смелей», – замакаренила L, и N вышел к ней на макаронных ногах. «Лучше бы я не приходил», – пронеслись мысли N в зону комфорта, которая грелась на озерном берегу в ином мире. Он не умел танцевать, не имел представления, как вести себя в обществе глазеющих обывателей, как не обидеть девушку, в которую когда-то был влюблен, но которую теперь не знал, не имел представления, что думать и что говорить, чтобы не казаться болваном. Всё было для него мукой, неспешной, как сваливающаяся со стенок банки мокроватая мука, и N мечтал убежать от себя, от своей неприспособленности, от своей социальной неуклюжести, от своих болезненных боязней, от холодных ветров, обдувающих сердце, от страха перед ошибкой или насмешкой, от ежесекундных сомнений, он хотел измениться, хотел быть другим, тем счастливым, спокойным, уверенным в себе человеком с квадратными скулами, который везде и для всех свой, который осанисто вылезает из спортивной машины и смотрит в глаза, а не в пол, но не мог и прыгал в темноту склеившихся век. «А вы не откажетесь со мной потанцевать», – приблизился к L счастливый, спокойный, уверенный в себе человек с квадратными скулами, вертя на указательном пальце брелок с ключами от какой-то спортивной машины.

И она, переложив салфетку с ног на скатерть, пошла с ним, а N не вымолвил ни слова.

«Придурок, ей-богу, придурок… ну что ты за нюня?» – возмущался рассказ, но N не отвечал ему, он по-прежнему сидел, вперившись в тарелку, на которой свернулась символом бесконечности одна спагеттина. Лампы светили нестерпимо, не светили, а палили, как июльское солнце, а L танцевала, танцевала, танцевала… Юность и красота всегда танцуют, когда престарелого паяца, испустившего дух на тахте за сценой, накрывают белым саваном. Не проявятся иначе титры на экране, и не будет конца, сопровождающегося подпледовыми слезами. «Уведет он L, не догоняешь, что ли?» – закричал рассказ, N нажал на паузу, и кадры воспоминаний в воспоминаниях застыли. «Всё уже решилось», – безучастно сказал N, смёл пульт со стола, и на нем заклинило клавишу «плей». «Шо?! – не уразумел рассказ и зарылся в карточки-заметки. – …И год спустя она вышла замуж за счастливого, спокойного, уверенного в себе человека с квадратными скулами, которые она целовала всякий раз, выходя из его спортивной машины… Моя вина, прости N, увлекся, спасибо, что подсказал, – сказал из туалетной комнаты рассказ. – И сегодня я свободен: если нужно поговорить с кем-нибудь, может, по стаканчику?»

«Незачем, – выдохнул N, – да и не в том я положении, чтобы разгуливать по барам» «А я бы, с твоего позволения, выпил», – ответил рассказ, до краев наливая в пивную кружку коньяк, оставшийся после забуковскившегося дня.

«Мне пора», – промурлыкала L, вернувшись за столик к N. Они собрались, вышли на улицу, обнялись (она в получмоке ткнулась носом в его щеку), попрощались, чтобы впредь не встречаться. Горечь понимания, что они – разные люди, живущие в разных мирах и в разные времена, выступила во рту N кандидамикозной белизной, отдающей нашатырем, смешанным с голубикой, произрастающей на торреях, высаженных испанскими конкистадорами, потерявшимися в степях Антарктиды, купленной у богини Скади за четыре строчки вживленных в текст причастных оборотов, которыми рассказ прикрывал волнение и разочарование. И N смотрел за тем, как L идет, печатая что-то в телефоне, по крышам автомобилей и кафе, по забитым ветками водостокам и пикам фасонистых оград, по кексам и пралине, по вспышкам клубных люстр и изодранным шпильками подмосткам, по холлам отелей и французской Ривьере, идет домой, на окраину Москвы, когда его дом – в Z, идет, чтобы жить настоящим, когда он жил всегда, которое в дождливые дни смывается в никогда. Лаял по-немецки русский той-терьер, принадлежавший чешским туристам. У него не было причин лаять, кроме той, что он был той-терьером.

Гендель, перевернутый, побирался у спуска в подземный переход. Дымчатый парик склочился, подхватил токсоплазмоз и стал кошатником. Его кошки лизали Генделю плечи, и Гендель извивался, как перенапряженный человек на процедуре у криворукого массажиста.

У Генделя была сумка с партитурами, куда люди кидали мелочь. Парень в наушниках остановился возле Генделя, оглядел его с головы до гобоя и, пошуршав в карманах, бросил в сумку пятидесятирублевую бумажку. Она падала восемнадцать часов, и когда она почти запарусинила звонкие десюнчики, а Гендель вообразил, что он богат и сможет оплатить операцию по коррекции зрения, подул ветер и утащил купюру на проезжую часть, где она породнилась с шиной «Ауди», взлетевшей к Сатурну. «Кот дал – кот взял», – сказал парик на ухо Генделю, и Гендель чихнул – не из-за правдивости слов парика, а из-за вазомоторного ринита. Он чихнул вновь, прикрыв нос и рот ладонью, промычал, как самка пеликана, снесшая сорок перламутровых яиц, и подал руку парню с наушниками. Его рука была в слизи и пигментных пятнах. «Необязательно, право, – передернулся парень в наушниках, собрав на правой лопатке годовой запас мурашек и искрошив четыре не попавших друг на друга зуба. – А я пойду, мистер Гендель, дела… не болейте…», – сказал парень и сошел в метро.

Караковый малахай заглушал протискивавшиеся из-под наушников звуки. Рассказ же был уверен, ибо сам так написал, что в наушниках раздавалась «Мессия» Генделя. Арию тенора Every valley shall be exalted пел Николай Гедда – это была запись 1964 года, за которую Сатана обрек Отто Клемперера на два вечных срока в адских микроволновках. Слушая этот заглушенный звук, N слышал другую музыку, не Генделя. Он, как обычно, предпочел слушать не колонки музыкальных центров или сетки наушников, а голоса и мелодии, звучавшие у него в голове. Трубы, тромбоны, валторны, кларнеты, флейты, фаготы играли музыку его жизни. Аччентатовую музыку, которой рассказ сопроводит кульминацию третьей части романа, меланхоличную музыку, после которой от перистого изящества Винченцо Беллини хрустит челюсть, музыку идеальную, как немецко-романтическая или холерно-арисовая любовь…

 

 

 


Оглавление

18. XVIII
19. XIX
20. XX
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

10.12: Константин Гуревич. Осенняя рапсодия 5 (сборник стихотворений)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за август 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!