HTM
Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2017 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть первая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции

 

Купить в журнале за сентябрь 2017 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2017 года

 

На чтение потребуется 10 часов | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 14.09.2017
Оглавление

22. XXII
23. XXIII


XXIII


 

 

 

Маревным был день, когда N после утреннего похода в опаученный сортир, увидел на узкой, полуметровой тропинке между пристройкой с крыльцом и вбитой в землю под сливой скамейкой, за которой важничали в вольере куры, мертвого щенка. Или не маревным был день, а солнечным, пасмурным, морозным, понедельничным – да каким угодно был день, закончившийся сухостойным надгробием на возвышении за болотцем. Разве имеет значение, каким был тот день, разве это не такая же маловажная условность, как содержание всех трех сотен страниц книги?..

Годами авторы романов штампуют, твердя про себя, что без них никак нельзя, нескончаемые дни, вечера, ночи, которые – нос из крови – были, причем были какими-то, а не просто были. «День был…» – почему бы не остановиться здесь, на свободном дне, вольном самостоятельно выбирать, в какой эпитет ему облачиться? Ему, может, хочется быть не холодным, а звездным, – и что с того, если в реальности нет звездных дней, если реальность жестока и ко дням, и к вечерам, и к ночам, и к пятницам, и к ноябрям, и к котопсам, рожденным мамонтами?

Или вдруг день надеялся не быть, а клавиатура судьбы указывает ему: нет, милок, быть тебе, а иначе как же писатель-то безо дня, который был или в который светало, темнело, похолодало?.. «Стопэ, брат, – вмешался рассказ в монолог дня, – понравилось, понимаю, на моем троне сидеть, но давай последняя глава будет за мной? Кум, ты же нытик… нет, не смей рожицы корчить, ты – нытик… да все мы нытики. У меня в романе столько слез, плачей, рыданий, ноют все: и ты, и я, и герои, и читатели, взбешенные потоком соленых вод, – как они буквы в книге не разъели?! Слушай, я позволю тебе похныкать во второй части, пожалуешься всласть на свою презренную гомосексуальность и недоступность вечера, голову даю на отсечение (или отсечение на голову, или давание на отголовение – что уж предпочитаешь?), но в финале первой части я – главный соплежуй. Согласись, этот титул – мой по праву сочинителя двух десятков глав: я, черт тебя киркой отдери, заслужил, и не спорь со мной, если не горишь желанием во второй части стать овощем. Ты думаешь, не отреинкарнирую тебя парочкой аллегорий, хм? Вторая часть, короче, жди вторую часть», – погнал рассказ день газетой из рабочего кресла и, поплевав на низ футболки, протер клавиши, которые из-за привычки дня хомячить за компьютером и не мыть руки перед и после еды были в повидле и хлебных крошках. Он сжался в кресле, опутавшем его клыкастыми щупальцами последней главы, которая автора, отравляя разум надеждой, ужасает не меньше, чем солдата – последний бой, а марафонца – последний километр.

«Проклятая глава, – думал рассказ, плодя Enter’ом красные строки, перекрасившиеся в желтый. – Оценивать весь твой труд будут по ней. Гады пропустят процентов восемьдесят книги, продиагоналят, не вникая в написанное, но к последней главе подойдут со всем вниманием». Рассказ привстал с кресла, сжал кулаки и, заорав «Суки!», ударил по креслу ногой с многословием романа в семнадцать авторских листов. «Я вас, скоты, ненавижу, ленивые, чванливые, самовлюбленные тунеядцы, жаждущие последней главы, в которой должна быть шокирующая развязка, растолковывающая все странно-спорные эпизоды книги, – рассказ сорвал со стены бисерную картину и выбросил ее в окно. – Знаете, а идите-ка вы!.. Люди, в гробу видал я ваши ожидания: хрен вам натертый, а не разжевывание с разъяснениями. Обычную главу жрите, самую обычную, до того обычную, что с нее можно было роман начать».

Возвратившись к компьютеру, рассказ снял поизносившиеся, растянутые шорты и показал в экран монитора, всем этим негритосным буквам, всем этим учтенным пробелам, всем этим нелепым, ничего не выражающим словам, морщинистую небритость анального отверстия.

«Тошнит от романа, нет сил, тускнеет око, а все ждут чего-то исключительного, необыкновенного, финального штриха, такого жирного и сочного, что он перечеркнет, затмит былое», – записал он на ладони недовысушенностями слез. Рассказ привалился к ножке компьютерного стола. «У меня мигрень, приступы учащаются – как хочу всё бросить! – вздрогнул рассказ от прикосновения ледяной стали к шее. – Спрыгнуть с подножки книжного поезда и вскочить, показывая читателям средний палец, на подножку поезда, по горним рельсам едущего на Мальорку». Он извинился перед креслом, подозвал его, оно подскрипело к столу, и рассказ, обнимая подлокотники, положил голову на черную углубленность сиденья. «Сволочь я, знаю, ты ни в чем не виноват, друг, а я тебя ударил, – сказал рассказ креслу. – Ты уж прости измотанного говнюка, перед которым маячит концовка первой части, а все мысли о том, что бы написать во второй? И писать ли что-нибудь во второй части, или начхать на всё и умереть, заснув на сотни миллиардов лет, заснуть – и этим сном покончить навсегда с страданьями души и с тысячью болезней, с необходимостью писать гнетущие слова и жить без ней, глядя через замызганность стекла на хулиганства солнца?..

И зачем писать, если читать возьмутся слепцы?..

Писать, чтобы слушать причитания недовольных ханжей или всасывать через трубочку сопли самозваных знатоков? Они, воспевая изгнанных, поруганных, казненных поэтов прошлого, гонят, ругают и казнят поэтов настоящего, которых следующее поколение, гоня, обругивая и казня поэтов своего времени, причислит к лику святых. Дурацкие качели всеповторяемости, с которых род людской, тщеславный, трендовый и несообразительный, ни за какие прянички и видеоигры не согласится спрыгнуть. Что толку писать, создавать, искать новое – всякую секунду! во сне и наяву! – если читатели-гордецы, открывая книгу, алчут услышать себя, а не тебя?.. И как искушают утехи, коим предавались достойнейшие мужи минувших лет, – алкоголь, опиум, потаскухи… Налей мне, Джек, бокальчик «Маргариты», а ты, мой добрый Шарль, не поскупись на брусок гашиша! Если б броситься в этот омут, где нет сомнений и забот, где магмово-испепленные воды выжигают глаза и не приходится видеть образ той, к которой не можешь прикоснуться…» «Но ты же не бросишься? – позвонил стыд, с женой и внуками разгуливавший по тенистым улочкам болгарских курортов под песни группы Muse. – Или мне взять билет, приехать и пристыдить тебя? И учти: я в хорошей форме – в день проезжаю по пятьдесят километров на велосипеде».

Рассказ повесил трубку. «У меня нет пути назад: даже стыд против меня, подгоняет, требует, приказы отдает… будет тебе, рассказ, напрягись, сожми булки, разделайся с этой главой, – пододвинул рассказ стул к рабочему месту и кликнул мышкой по вордовскому ярлычку с текстом романа. – Был звездный день… Ладно, день, помню, не говнись! Юстировщик природный, блин, экспериментальных книг, успокойся: не был звездный день, когда N после утреннего похода в опаученный сортир, увидел на узкой, полуметровой тропинке между пристройкой с крыльцом и вбитой в землю под сливой скамейкой, за которой важничали в вольере куры, мертвого щенка…»

 

Его носик был серо-розовым, а вывалившийся язычок – темно-пурпурным. Ребристый сухой носик, когда N накрыл его сложенной в купол рукой, изнаждачил ладонь в точке пересечения линий ума и сердца. Алтеи закачались под юго-западное улюлюканье ветра, который зачесывал стебельки пырея назад, как некогда зачесывал волосы Джеймса Дина. Левее щенка вычугунился полутораметровый забор, а в кинотеатре показывали флейшеровские «20000 лье под водой». Адмирал-предатель торговал фонографами и старенькими телевизорами, оглашая черно-белый проспект рекламными лозунгами. Шел дождь, и шел, кутаясь в драповое пальто и куря, Джеймс Дин.

 

«Нужно ему гробик сделать – без гробика не полагается хоронить», – сказал Олег, залез под кровать, переворошил расквартированных солдатиков и выдвинул гофрированную коробку. «Иди в комнату, там шкаф, откроешь дверцу, на второй или третьей полке снизу будет скотч – принеси его», – повелел Олег, вываливая из коробки полроты пистолетчиков и гранатчиков. Когда N пришел со скотчем, Олег уже освободил коробку и уложил в нее щенка на бочок. Череп был продолговатым и неестественно большим. Его словно бы удлинил Дамаст, предварительно пересадив голову взрослого пса на щенячье тельце. Маленький крысиный хвостик лежал на правой задней лапке. «Надеюсь, не развалится», – прожевал слова Олег, надрывая зубами скотч. «А я могу с ним попрощаться?» – спросил N, присев возле коробки. «Я же скотч откусил, он сейчас к пальцам прилипнет…» – занудел Олег, и N уперся взглядом в дощатый пол.

«Эх, хорошо, прощайся, только не реви, – смилостивился Олег, смял, бубня ругательства, скотч и стряхнул его, как рассусоленную жвачку, в пакет для мусора. – Склеится всё – пойду руки помою». Топот платформенных подошв китайских кроссовок выпроводил Олега из комнаты в пристройку, а оттуда – на улицу, к углу дома, где мухи и муравьи ползали по навесному алюминиевому умывальнику. Его раздражали насекомые: он обрызгал их согревшейся под звездными лучами водой, сполоснул руки по локоть, оттирая липкость скотча мылом и пемзой, приспустил спортивные штаны, закинув голову кверху, отлил на металлические листы, которыми обили низ пристройки, подтянул, оглядываясь, штаны, снова помыл руки – с мылом и пемзой, выдавил прыщик со лба и помыл руки в третий раз, не забыв воспользоваться мылом и пемзой. Трупик щенка был невесомым, и N, взяв его из коробки, прижал к груди и подбородку, как девочка – куклу, а мать – младенца. Изящество смерти, обряженное в саян немой грусти. «Кто же ты… откуда… кто тебя так?.. – думал N, целуя щенка в коричневую впадинку на затылке. – А важно ли это?..»

«Кончил свои телячьи нежности? – взошел по ступенькам Олег. – Или сделаешь его мягкой игрушкой – и он будет разлагаться у тебя на подушке?» Тифонный смех огласил комнатенку, и Аврил Лавин замахнулась с постеров электрогитарой. «Черт, Гудвин, почему ты такой заторможенный? – сел на кровать Олег. – Ай, иногда мне кажется, что ты олигофрен – дауненок Гудвин».

«Поиметь бы тебе бабенку – может, и мозги на место встанут», – сказал Олег и попытался вырвать щенка из объятий N. Олег напирал. «Блин, да не хмурься ты, отдай щенка: мне тоже хочется с ним попрощаться», – треснул себя по лицу Олег, и N ослабил хватку. «Если ты ему причинишь боль, я с тобой перестану разговаривать», – выдавил угрозу N, смотря в пол, под пол, где в бессветной мокроте копошились дождевые черви, в мантию земной коры, которую носил мастер саратовской масонской ложи, в земное ядро, по воскресеньям, перетекавшее в косточки нектаринов, чтобы быть ближе к людям. «Жмот ты, не желаешь делиться щенком? – улыбнулся Олег и шутливо сдавил кончик носа N двумя пальцами. – Думаешь, если ты его нашел, он весь твой? Ага, щас, кто откажется потискать эту прелесть? – сказал Олег, погладил щенка, помассировал фалангами больших пальцев ему за впалыми, концлагерными щечками, шмыгнул носом и, поддерживая менингоэнцефалитную голову щенка, пристроил его на неровное донышко гофрокороба. – Его пора относить – за пруд этот, как договаривались. Такое случается, не тоскуй, с возрастом привыкнешь к тому, что всё умирает, – и лучше не позволяй смерти задерживаться в твоих мыслях», – заклеил Олег скотчем коробку, вручил ее N и побежал в сарай за лопатой.

 

Ясень загорелся, ибо рассказ не мог не задеть тех рифморозовых писателей и читателей, которые не мыслят литературное произведение без закольцовывания композиции. Щенячий носик был виден N в одно из отверстий в коробке, которые Олег проделал шилом, чтобы в смерти щенок не задыхался без кислорода. «Итак, приступим?» – спросил Олег, вклинивая лопату в грунт рядом с выкопанной могилкой. Коробку пододвинули к самому краю, ребята переглянулись, N убрал руки, и Олег опустил саркофаг щенка в яму.

Все было в той подзвездной заосоченности, чего требовала драматичность момента.

Колокольный звон, и дождь, и Джеймс Дин, и траурный марш в исполнении Берлинского филармонического оркестра, и чебуреком залитая водка, и голодная, нищая пенсионерка, всю жизнь проработавшая педиатром, и семилетняя девочка со злокачественной опухолью мозга, и щепотка изувеченных солдат, и церковь, и толпа, и свечи, и кадила, и рыданья, и катафалк, и гроб, и в гробе том старуха – без движенья, без дыханья… «Ох, ми скузи! – всполошился рассказ, сидевший, перечитывая чье-то письмо, за столом, на котором некогда танцевала Катя. – Товарищи, зааллюзился, не сердитесь. Оден вроде бы говорил: не зааллюзивается лишь тот, кто ничего не пишет». Рассказ солгал, и он знал, что солгал: эта цитата принадлежала не Одену, а самому рассказу, но рассказ обязан был оправдаться за промашку, для чего упоминание признанного классика подходит лучше, чем неупоминание признанного классика или упоминание непризнанного и неклассика. «Оден также сказал: кто не растачает рассказам вафельно-зефирные любезности, тот – хмырь», – подписал рассказ, эксплуатируя чувство пиетета, с каким современный читатель относится к признанности и классичности даже тех авторов, чью фамилию он слышит впервые. «Мое предчувствие меня не обмануло», – продолжил зааллюзивиться рассказ, проскроливая гигабайты цитат и афоризмов, устлавших страницы людей всех возрастов в социальных сетях.

«Прочь, страшное виденье, прочь!» – закричал N страстным, надрывным драматическим тенором. Он смотрел на мертвую мордочку щенка, когда вдруг, насмешливо прищурившись, она мигнула ему. «Хорошо, Николай Константинович, – сказал рассказ, – я счастлив, что нам удалось поработать вместе, но… теперь довольно». Он пожал руку привлекательному брюнету с прожигающим взглядом. Рассказ налил брюнету чебурек в рюмку и подал салфетку с водкой. Они помянули щенка и, в голубую ночь без сна застоливая песню, которая не рвется из души сквозь сирени в широкую даль, вместе засыпали его могилку глиной. «Не устроите кого-нибудь, возжелают на вас обидеться оскорбленные невинности, посчитают, что вы перегнули палку, – и тюрьма. Я же за вас беспокоюсь, Николай Константинович, вы сидели как предатель родины, если вас будет в тексте чересчур много, то засудят нас всех за следование идеалам нацизма. Так в нашем государстве всё делается со времен прадеда царя Гороха: назовешь сталинских прихвостней куртизанами – путевка в ГУЛАГ (вы пейте чебуреки, Дмитрий Данилыч, остынут!), настучат на тебя коллеги – на нары и в забвение, напишешь не сочащуюся квазипатриотизмом книгу – в ледяной ванне станут топить или закатят пирушку по случаю твоей собачьей смерти», – умасливал рассказ брюнета, подновляя водку в салфетке.

На похоронах щенка царила идиллическая атмосфера. Атмосфера, однако, подчеркивала, что она не царила, а императорствовала, так как в стране атмосфер, где атмосфера очень нервная, а атмосферное давление не бывает ниже 1721 миллиметра ртутного столба, правят не цари и царицы, но императоры, императрицы и Григорий Распутин, поскольку старая русская пословица гласит: где ляжет императрица, там встанет Гришкин член. Дюк Флид играл на акустической гитаре, берег спящих коров, лошадей и любовался алевшей луной. Его музыка пришлась по сердцу Такаси Симуре, который пил саке и пел «Жизнь коротка». «Жить – хорошо», – тявкал золотистый ретривер Лаки, который двумя лапами стоял в том небытии, куда летела душа щенка. Джельсомина ничего не ела, плакала и лялялила на трубе песню, возвращавшую ее помутившийся разум в радостные годы циркового бродяжничества. У комиссара Рекса в зубах была булочка с колбасой, которую он сплюнул на щенячий погостик – под сделанный из двух веточек крест.

У Вилли Гава на лохматой спине колебалась миска с кусками сырого мяса, но Вилли Гав без колебаний оставил ее на могилке. «Жестокий песий удел!» – залаял с железнодорожных путей Хатико. Его путь был горше, чем смерть: Хатико везли в хранилище интернет-мемов, обладание помятым ключом от которого – лата слабоумного.

Грустили Эркюль и Шерлок, делившиеся с мертвым щенком любимой пиццей. Они выли в звездное небо. Три призрачные фигуры снизошли со звезд, чтобы улыбнуться Марку Хэмиллу. Оби-Ван Кеноби, магистр Йода и Хейден Кристенсен улыбались с натяжкой, как профессор античной литературы на встрече поклонников Стефани Майер: они знали, что сиквельного паскудства не избежать. «Ведь если ушастой крысе можно, то мне почему нельзя?» – возмутился рассказ, поставил вопросительный знак, закрыл кавычки, вставил слова автора после прямой речи и, намазав паштет на сухарик, принялся разгребать заметки для второй части романа.

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за сентябрь 2017 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению сентября 2017 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 


Оглавление

22. XXII
23. XXIII

Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

05.12: Записки о языке. Самое древнее слово (статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!