HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть вторая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Купить в журнале за июль 2018 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за июль 2018 года

 

На чтение потребуется 11 часов | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции

 

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 2.07.2018
Оглавление

11. XI
12. XII
13. XIII

XII


 

 

 

Слипались в безрассветной промозглости позднего сентября глаза, после зевка по спине электричилась дрожь, деревья записывались в нудисты, а с брызговиков автомобилей скапывалась любовь неба и земли. Мелочь с подпрыгивавшими на хребтинках параллелепипедами ранцев пачкала ботинки в лужах, вылупившись на окошки, за которыми было начищено и натоплено, чьим светом школа растолочивала обступившую тьму, изжитую крысами, наркодилерами и оборотнями. Его колени зудели от неохоты входить в школьные двери. «Лишь бы она не пришла», – подумал он, вешая плащик на крючок в раздевалке. Она, само собой, пришла. Глянула на него, как бы невзначай, притворяясь, что не замечает. Он поймал ее взгляд, как бы невзначай, притворяясь, что не пожирал глазами каждый сделанный ею шаг.

Уселись к звонку, недоотвернувшись друг от друга, изображая недовольство и одновременно – горделиво-детское безразличие к соседу, накануне по неосторожности раздавившему твой любимый игрушечный трактор или пописавшему не в свою песочницу. Что-то говорила Людмила Васильевна, учительница истории, сорокалетняя женщина со студенческой раскрепощенностью, не устававшая, поскольку вышла замуж за одноклассника, наставлять девочек, что первая любовь с первого взгляда и на всю жизнь не миф, и разведшаяся через два года после выпуска «А» класса – с традиционным вываливанием на судейский стол общесемейного грязного белья и стрингов пары любовниц, с которыми, настаивал бывшующий, застрявший в чистилище между «дорогой, вынеси мусор» и «дорогой, чтоб ты сдох» супруг, «было по пьяни и не котируется», но они до того старательно высерьезнивали мордашки, делая вид, что ничто во всем мире не заботит их больше экономических реформ Витте, что не разбирали ничего, кроме собственного дыхания, которое казалось им не вполне равнодушным или, по крайней мере, не таким равнодушным, как у соседа. Его душу бередил запах чистых, вымытых, как под ливнем, волос, а она извелась тем, что хотела, но не могла обижаться, или могла обижаться, но не хотела, или похмельной неопределенностью желаний и возможностей. На перемене они тусовались в разных компаниях и в противоположных углах класса. «Извини, Андрюша, ты же в компьютерах разбираешься, не поможешь мне зарегистрироваться на одном сайте: я сама пробовала, но техника – это не мое?» – подошла Людмила Васильевна к Петухову. «Конечно, – заулыбался Петухов. – А что за сайт?» – спросил он, и Людмила Васильевна подвела его к учительскому столу, на котором серебрился ноутбук с браузером Internet Explorer, мучительно медленно, точно безногий мул, перший телегу с чьим-то скарбом, загружавшим страницу портала госуслуг, где в личном кабинете можно было оплатить коммуналку или штрафы, записаться на оформление регистрации, прописки или ветеринарного свидетельства, устроить ребенка в детский сад или школу, прикрепиться к поликлинике, заказать оружие, наркотики, проституток, гей-проституток, малолетних проституток и малолетних гей-проституток, вооруженных кокаиновыми гранатами, – с квитанциями на бланках строгой отчетности, предъявляемыми для получения налогового вычета.

«Понимаю, что время летит, все меняется, появляется много нового, – говорила Людмила Васильевна, пока Петухов регистрировал новый аккаунт. – Рада, что жизнь на месте не стоит, что есть развитие, приятная куролесица, и вроде не совсем я дряхлая старушенция, чтобы не вписываться в поток, но сложновато... Есть такие вещи, что аж в ступор вводят. Скажем, в выходные нужно мне было кое-какие бумаги получить, приезжаю в МФЦ...» «Людмила Васильевна, – прервал Петухов, пододвигая на край стола кассету с фильмом про дневник Тани Савичевой, которую перед девятым мая Людмила Васильевна ставила на всех своих уроках, обретая веру в человечество, когда на словах «Савичевы умерли, умерли все, осталась одна Таня» дети начинали прятать слезы, в рукав, карман или пенал, до звонка, выпроваживавшего на перемену, где слезы утирались трепом толпы, а скорбные мысли рассеивались в блестючести мелодий «Иванушек» или Hi-Fi, кустарной, как паленая водка, анестезии, притупляющей докучливой громкостью болезненность размышлений, – в этом году МФЦ еще нет, они позже появятся, рассказ снова чудит с временными рамками». «Его право, – присела Людмила Васильевна на соседний стул, – а тебя эти странности беспокоить не должны: что там временные путаницы, когда у нас по лестнице Хью Джекман с арбалетом гонится за вампирами и поет, поскольку мюзиклы собирают и деньги, и награды?» «Дело говоришь, смертная», – крикнул вампир в лохмотьях и прыгнул в окно. «Уважаемая...» – остановился Хью Джекман, приснял шляпу, одарил Людмилу Васильевну голливудской улыбкой и бутылочкой «Липтона», отречитативил Who am I? и помчался за вампиром, перескочив подоконник. «Юмор у него странный, – пришла в себя Людмила Васильевна, откупорила бутылку с чаем, выпила. – Ты не реагируй, не акцентируй внимание, может, успокоится со своей метапрозой, если мы, персонажи книги, не станем ему отвечать».

«Короче – так же ваше поколение говорит? – приезжаю в МФЦ, на стене – громадное табло с номерками очереди и – как вы там величаете эти мордочки? – лайками и смайликами, да? – продолжила Людмила Васильевна, допив чай со вкусом персика. – Ага, у меня был шок, спросила операционистку, что это такое, зачем, мы разговорились, и она рассказала: теперь они за работу не деньги получают, а проставленные клиентами лайки и смайлики, которые начисляются на особые карточки и в конце рабочего дня или месяца обмениваются на рубли, доллары или евро в банкомате при МФЦ: если операционист за день набирает более пятисот лайков или трехсот пятидесяти радостных смайлов, программа автоматически повышает его до менеджера. Конечно, работники жульничают, призналась эта операционистка, подкручивают лайки, прося друзей и знакомых сыграть клиентов, покупают смайлики в социальных сетях, кто за деньги, кто за снимки в неглиже, сказала мне, что только операционисты в возрасте не мухлюют: во-первых, считают лайки и смайлики бесовщиной, а во-вторых, спрос на их эротические фотографии не ахти».

«Зачем ты мне такое написал? – первой не выдержала Оля. – Всю ночь проплакала – из-за тебя, да, из-за тебя, – она говорила, опустив глаза в сумочку, тихоньким, как вскрик оторванного ветром ивового листика, голоском, утаивая позор капитуляции от чужих ушей. – Если ты был против этих дурачеств, отчего не сказал, почему убежал, как трус, как глупый ребенок, – говорила она, а одноклассники собирались, всполошенные звонком со второго урока истории. – Ребенок – я, прости меня, я не должна была... я не подумала, как и сейчас... не обижайся, пожалуйста... ничего не было, чем хочешь могу поклясться. Я люблю тебя...» – сказала она, прижалась к его руке, потом – к нему всем телом, посмотрела на него снизу вверх, будто преданный домашний зверек, и залила все пространство класса волглой поволокой глаз, как маревом заката, братом-близнецом кантовского звездного неба, что изымает из головы всё, за исключением мыслей о суетности человеческого бытия и пугающей незначительности жизненных передряг.

«Ничего не было, – повторила она, и у него не возникло желания не поверить. – Ах, ну скажи что-нибудь... не дуйся... почему ты всё молчишь, вредный?»

Он умилялся. Хранил из последних сил суровое, чопорное выражение лица, брутально-мужественное, как колесо «харли-дэвидсона», но в уголках рта уже намечались складочки белофлажной улыбки, которые девушки не только видят в непроглядном тумане, но и слышат в танцевальном партере на рок-концерте, и чуют в смраде парижских рынков, и осязают кутикулами безымянных пальцев с расстояния до двух тысяч пятисот двадцати восьми километров. Он облизал зрачками вид из окна: за ними подглядывало матовое, как желток сваренного яйца, солнце, а белочки играли в баскетбол желудями на ветке старого клена. «Ты мой вредненький...» – засюсюкала Оля и скрепила примирение мокрым поцелуем. «Егозливая, жестокая вертипопка», – ответил N, накидывая на плечо портфель.

 

Ее сумочка казалась ему легкой, пушинистой, невесомой, точно осенний воздух, жидкий и иссмогованный, изморосью оседающий на ресницах и бровях. Сумочка была тканевой, мягкой, податливой, оставляющей на кончиках пальцев лучики июньского солнца, под которым, как под теми спившимися сентябрьскими тучами, наливавшими за николаевскую любовь, пахнет скошенной на лугу травой и кумысовой кожей, робинзонящей под хэбэшным сарафаном. Листочки ябедничали продырявленному гравию дорог, закладывали ветер, выкравший их из семьи, врастали черешками-пуповинами в расщелины асфальта и залысины одиноких мужчин, вымахивая в баобабы с алмазной листвой. Из-за поворота выехал автобус, старый, дребезжащий, седоколесый «Икарус», после 56-го года бежавший из Венгрии, искавший покой, пенсию с надбавкой за трудовой стаж и автобусиху, которую за пять лет до того посреди ночи забрали в утиль, автобусиху, чьи фары и габариты постепенно стирались из памяти его магнитолы, автобусиху, спрятавшую в ящик с инструментами, прежде чем вломились в гараж, наставив на уснувшие автобусы дрели и плоскогубцы, ремонтники в сварочных масках, их совместный снимок, сделанный четырехлетним мальчиком с кодаковой «мыльницей», в которой не было пленки.

«Скажи, – сверкнула она розеточками глаз, будто типичная героиня аниме, – ты правда думаешь, что у меня ноги короткие?» «Конечно нет!» – захохотал он, и «Икарус», накаллиграфив на дороге всплесками машинного масла предсмертную записку про жестокий и несправедливый мир, не терпящий автобусного счастья, выстрелил себе в кабину, прикончил водителя в голубой рубашке и, семижды кувырнувшись, расплющил чью-то легковушку. «А точно?» – спросила она, снимая на телефон, ибо сатирическое изображение современных нравов предполагает обязательную сцену с записью на камеру мобильника каких-нибудь кроваво-трагических событий, изувеченные трупы со свернутыми шеями и вспоротыми животами. «Жизнь моя, ну что ты...» – начал он, вынимая свой мобильный со скромной мегапиксельной камерой. «Если обманываешь, то объявлю тебе молчанку: так точно или нет?» – сказала она, подбежала к автобусу и надавила пяткой на часть поручня, торчавшего из обезображенной глазницы двадцатилетней женщины, чья еленистая красота три минуты назад способна была подбить народы на войну. «Точно, точно, не ругайся», – он примирительно выставил перед собой руки, не забывая кликать на клавишу «ОК».

«Совсем точно или ты бы предпочел, чтобы они были подлиннее?» – не унималась она. Люди обступали перевернувшийся автобус, цокали языками, обвиняли во всем «хреновых чурок, которых в водители нанимают», прикидывали, во сколько встанет ремонт легковушки, если страховая найдет повод не платить, а «эти пидоры из страховой, стопудняк, что-нибудь сочинят», делали одиночные и групповые селфи на фоне сине-бордового трупика двухлетнего ребенка без ножек, отсеченных куском металла, тыкали селфи-палками в кишки упитанной бабульки, змеившиеся из разбитого оконца, звонили в скорую помощь и на городской телеканал, осматривали мертвецов – на предмет драгоценностей и налички, курили, квасили и фантазировали, что когда-нибудь в чемпионате России по футболу лучший бомбардир будет забивать за сезон мячей эдак тридцать. «Они меня полностью устраивают», – сказал он с усталым нетерпением мужчины, которому продавщица в обувном магазине, пока его супруга, вовсе не собираясь ничего приобретать, примеряет тридцать вторую пару, рекомендует сменить кеды, поскольку эти «рваненькие уже, да и из моды вышли». «Вот те ж на...» – вылетел из подъезда ближайшего дома мужчина со свежими пятнами пива на лацканах халата, свалился перед автобусом на колени и заплакал, поглаживая лопнувшую левую фару своей «лады». «Обидеть не хочешь? нет, всю правду говори, я выдержу, признавайся: не нравятся мои ноги?» – она выхватила у него сумку, ныкнула туда телефон, поджала руки под носом и скрестила губы на груди.

«Правду говорю, одну только правду, как в суде», – положил он сердце на правую руку и достал небо с луны, потому что правая рука, положенная на сердце, и луна, которую достали с неба, впечатляют девушек меньше, чем гаджет от Apple с лентой-бантиком на упаковке. Она помяла его сердце, пропихнула в карман джинсов, подоткнула дохавшему небу одеяльце, вынула из сумочки зеркальце с помадой. «Правда в суде... и часто в суде говорят правду?» – как страж на вратах острога, строгим взором она строгала его преступную душу. «Е-мое, я же столько раз говорил тебе, что люблю тебя – в целом и все твои частности», – он притянул ее к себе, вкогтиваясь в ягодицы так, что она ойкала. «Разошелся-то как, готов лапать мои короткие ножки и мою непривлекательную попку, лишь бы уйти от ответа, лишь бы не признаваться, что они тебе не нравятся, м?» – докрасила губки, ткнула помадой ему в кончик носа и засмеялась, как бойкая субретка. Ему хотелось сжать эту приставучую шейку, и поцеловать, и шейку, и губы, и глаза, обхаживая языком реснички, перецеловать каждый миллиметр извивавшегося тела, каждый миллиметр ножек, чтобы она успокоилась, и одновременно с тем он признавался себе, что эта игра ему приятна, что выражение выпуклогубой обиженности на этом породистом, маркизовом личике заводило его сильнее, чем самая разнузданная порнография. «Коротконожка», – высмаковал он злые буквы, она зашагала прочь метровыми шагами, вприбежку, обнимая себя за плечи, будто замерзла, он догнал, развернул вырывавшуюся малютку, покрыл лепестками поцелуев заросевшие глаза, презирая себя за возбуждение, под покровом ширинки откликнувшееся на девичью обиду, но чувствуя, что алчет большего – алчет вкушать невинные слезы, алчет причинять ей боль, алчет быть задетым в ответ, поскольку в те мгновения, разогнанные мигалками полицейских автомобилей и неотложек, ему чудилось, что в этой взаимной боли, в этих слезах, унесенных гарью и кровавым ветром, в этой детсадовской надутости губок под вздернутым носиком сокрыта жизнь... сокрыта любовь.

«Ну шучу я, шучу, дуреха, – говорил он, – я обожаю твои ножки. Ай какие ножки у маленькой Оленьки, не ножки, а башенки до облаков...» «Вот так, значит – толстые... – заплакала она, кулачками отбивая ему грудь и руки. – Сейчас мои ноги не короткие, а толстые, жирные, как у бегемота?» Его член, оттопыривая брюки, упирался ей в животик. «Господи, лапочка моя, думаешь, он бы окаменел, если б я не считал тебя красавицей?» – сказал он и приник к розово-сиреневым губам, прохладным, как предрассветный берег моря в жаркой стране, и на его язык подуло ментоловым бризом, за какой тушканчики продают хвосты на Черкизоне. «Да ты ж парень, а вы с кем угодно и когда угодно...» – сказала она, посасывая ямочку на его правой щеке. «А как же лето?..» – спросил он с горечью, выковывая из бровей наконечник копья, она кивнула, взяла его за руку, и они пошли по солнечному дню, в который не светило солнце, позволяя резакам и матюгам эмчеэсников затихать вдали – за длинным домом пред тем перекрестком, на котором они, стесняясь смотреть друг на друга, когда-то повстречались в первый раз.

Подъезд был пустым, темным и тихим, как ночной музей. Они поднялись на второй этаж, пропыхтели на пролет выше, расположились на мощном подоконнике с гладким закругленным краем. «Пашку она сюда же водила, и как часто? – пронеслось у него в голове, выпало из правого уха, скатилось по подоконнику на камень лестницы и заплясало полонез с ревностью, свисавшей из-под высокого потолка, как паутина на чердаках вековых усадьб. – А еще Ренат... приходил ли он? Должен был приходить: кто же откажется, когда такая девушка сама ноги перед тобой раздвигает? Если только я, – он мысленно усмехнулся, вспоминая ту летнюю ночь, которая, он не сомневался, хотя всё отдал бы за утешительность сомнения, никогда не случится вновь, – но я – дурак, не ладящий с жизнью. Те-то не упустят свой шанс – наверняка она им всем дала...»

В подъезде загорелся свет – и в чьих-то глазах, когда-то исхрусталенных любовью и страхом, погас огонь.

«Ты такая красивая», – сказал он банальность, которая в зимний вечер дороже всей оригинальности «Улисса», и с чьего-то языка сорвался звук, который не успела прибрать смерть. Они целовались, и во всем мире падали со стен и каминов часы. Тикали сердца, их сердца, сердца всех живых, и мертвые, разбуженные этим тиканьем, вставали из гробов или слеплялись из золы, выискивая сердца для себя, новые сердца, тикающие, тикающие, тикающие, тик-тик...

Слезла с подоконника, запустила ладони к нему в пах, зажужжала молнией брюк. «Постой, – вырвался он из сладкой западни остуженных губ, – что это ты удумала? Играть со мной опять будешь?» «Снимай трусы, – прошептала она, – хочу на него посмотреть. Он так напряжен, да, я всё чувствую, выпусти его, я сделаю ему хорошо, – говорила она, забираясь пальцами под ширинку, а он, огорошенный, застыл, не зная, как себе повести. – Кончай ломаться, мне положено ломаться, а не тебе: не волнуйся, тогда я боялась, не была уверена, чего хочу, а теперь – уверена: я хочу его увидеть».

Приспустила его боксеры, ухватилась за член, как утопающий – за ветку, подержала, осмотрела, взвесила, заработала кистью, теребя пальчиком уздечку, будто играла на гитаре с единственной струной. «Рад?» – спросила она, поднимая взгляд с члена, и он выдавил из себя то ли вздох, то ли хрип, то ли стон, какой-то странный звук, приклеившийся к стенкам пересохшего горла. Его сердце укатилось в кишечник. Парчовая ручка диктовала, в каком темпе ему дышать. Он потонул в неге, непроизвольно раздвинул ноги, сосредотачиваясь на покалывании в пульсировавшей головке, и лишь один вопрос, как половник реальности в бочке сновидений, вечный и самый проклятый вопрос, двигающий прогресс и сулящий опасности, разрежал удовольствие озлобленностью: почему? «Дрочит мне, как проститутка, хотя месяц назад боялась меня голым увидеть, – думал он, мечтая потерять нить рассуждений, но не терял, а ронял, глядел под ноги, на член и таз с подозрениями, да подбирал вновь. – Ага, сколько я просил, а она всё корчила из себя скромняжку. Всё корчила, корчила, кончила... А сейчас дрочит, да, дрочит», – концентрировался он на этой мысли, видя, как она приложила его член к своему лицу, обнюхала, лизнула над уретрой, провела языком вдоль ствола – до самого основания, и чихнула, вытаскивая изо рта темный волосок. «Ты бы свое хозяйство в порядок привел, а не то здесь кусты, такая себе радость...» – сказала она и погрузила головку в рот, как кончик фруктового льда на палочке. Его веки задрожали, задергалась нижняя губа, рот был открыт, как для фортиссимо, грудь вздымалась к подбородку. «Личико, – отпугивал он сладость, – милое личико... но почему?.. что изменилось? Я не понимаю... разве что... первое сентября...

Чем она там занималась? Твердит мне, что ничего не делала, но как мне верить, когда она?..» Он ревновал, боялся, злился, без колебаний домысливая, как после его ухода она отдалась всем, кто был в квартире, или, по крайней мере, только парням, или, накручивал он себя, также двум десяткам бывших выпускников, которые пришли на линейку, отдалась, переваливаясь, перекатываясь от одного к другому, радуясь, стоная, прося не останавливаться, и черпал в этом бешенстве, в этом безумии возбуждение, животное, дьявольское, которого не испытывал прежде, теряя рассудок от обостренности всех чувств.

«Твердый какой... – обхватила она его член и сжала, как антистрессовую игрушку. – Ему нравится, что я делаю... а тебе?» Молчанием он возразил кокетливому подмигиванию, но она не заметила, что он молчал: отдалась инстинктам, подсказывавшим, что мира нет, нет родных и чужестранцев, сторонников и противников, добра и зла, что всё растаяло в капельки предэякулята, поблескивавшие на головке этого члена, который она должна была освободить, как Жанна д’Арк – французский народ. На стволе члена вздулась вена, толстая и пурпурная, как водный канал, куда сбрасывают трупы поверженных врагов. Его оргазм подкрадывался из недр желудка, тяжелый, выжигающий, как депрессия, душу оргазм, который тушится поцелуем. Его челюсть задвигалась из стороны в сторону, он был золотой рыбкой в аквариуме страсти, в этот напряженный момент он жаждал поцеловать ее, несмотря на все подозрения, жаждал кончать, слушая губами трепетные признания беглого язычка, которым она изласкивала его член, жаждал вдыхать пресный запах русых волос, а не собственный пот, ключившийся со лба, жаждал припасть закрытыми глазами к ее закрытым глазам, а не следить за тем, как она приковывает себя к члену, как четкими, механическими движениями выдаивает из него похоть, живя ради того, чтобы увидеть, как растечется по ладоням желтоватая в свете подъездных ламп муть напрасной любви.

«Не уверен, любит ли она меня, – силился он собрать мысли из придыханий, которые вылетали из груди, бились в зубы и отскакивали в нёбо, вызывая зуд в носу, – не уверен, люблю ли я ее». Он предположил, оглушенный неумелыми, но искренними ласками, на которые были обречены его гениталии, что они с Олей никогда не любили друг друга, не встречались, а пробовали жизнь, под внешней джеймсоновской горечью ища наркотическую паточность ягодного морса, оставляющую на губах прилипчивую вязкость поцелуя. Черствую взрослость, которая не была им нужна, которая никому не нужна, вернее – никому не должна быть нужна. Игривая и случайная детскость, все эти подростковые бушевания в пустой квартире, когда родители уехали по делам или в гости, весь этот флер запретной, первопроходческой романтики, не дружащей с грядущим, со счетами за свет и заштопанными колготками, были для общества товаром, который приказано реализовать в кратчайшие сроки, чтобы освободить тумбочку под телевизор с тремя плазменными панелями или восемьдесят четвертую модель планшета...

«Блин, чушь, мы влюблены, – оборвал он себя, – но любовью чокнутой, взращенной на догадках, ревности, недоговоренностях, на тельрамундовской подспудности быть обманутым и ведомым местью, на неуверенности во всех днях, в первую очередь – во вчерашнем, разрешающемся выводком мелких сожалений. Еле связной любовью, вышедшей из ожиданий несбыточного, попросту невозможного, из желаний, в которых мы не разобрались, не знаем, как разобраться, да и, пожалуй, разобраться не стремимся. Знойной любовью, обеспечивающей особое, острое, жгучее, папрично-извращенное наслаждение, истлевающей в обоюдную ненависть, то есть самой типичной, безупречной и идеальной, с точки зрения общественных стандартов, писанных репортерами бульварных газет и адвокатами по разводам», – думал он, вцепившись пальцами в подоконник... хотя, честно говоря, ничего подобного он не думал, ибо никакой пятнадцатилетний парень на его месте не стал бы изводиться переживаниями, тем паче – из-за акротекста – столь витиеватыми, но рассказ, будучи не в настроении по всем правилам записать полноценное лирическое отступление в духе классиков-демиургов минувших столетий, вложил свои соображения, как говорится – теми, кто не может сказать иначе, в уста N, дабы читателю, предпочитающему фрагменты без тирешек диалогов или кавычек прямой речи прочитывать, предварительно облив керосином и подпалив, по диагонали, задом-наперед, снизу вверх и с повязкой на глазах, засим негодуя на книжных вечерах в писсуарной бара из-за «белых пятен», «дыр в сюжете» и «слабой мотивации персонажей», эти измышления показались более внятными, наблюдечными, достоверными и реалистичными.

«Заманал, – подныла она, переключаясь с правой ладошки на левую, – рука болит, когда ты уже кончишь?» «Вообще-то, – ответил он, с хрипотцой цитируя статью из Интернета, – отсутствие преждевременной эякуляции – положительный аспект в половых отношениях. Если бы я кончил за двадцать секунд, ты бы вряд ли прыгала до потолка, кроме того, я-то не против, но рассказ флиртует с читателем, поэтому оргазм откладывается на неопределенный период времени. «Занудный дядечка рассказ, – замладенчила она, ускоряя темп, – разрешите ему кончить, вы же сами говорили, пусть текст читал он, что возбуждаться и не кончать вредно, а я не хочу вредить моему парню». «Давай, кончай», – махнул страницей рассказ, N кончил, испакостив любимую темно-красную сорочку, Оля вытерла заляпанный кулачок об угол оконного проема, подхватила с подоконника сумочку и, чмокнув его в щеку, убежала к себе, разбивая глухую тишину подъезда эхоносными каблуками сапожков.

 

«Рассказала всё маме», – призналась она, обглаживая – на том же подоконнике – его вставший член четыре дня спустя. Его прошиб холодный пот, он достал из портфеля губку, кружку и градусник, вытер губкой лоб, шею и спину между лопатками, выжал губку в кружку и градусником измерил температуру: пот был чуть теплым, но не холодным. «Брешут писаки, – решил он, – или согрелся в помещении?» «Я не ослышался? – спросил он, про себя расказнив штамп, который держался за изрешеченную скептицизмом грудь, в ранках побулькивали цитаты лауреатов литературных премий, и вопрошал, в чем его вина, если он не собирался смущать чей-либо покой, а просто шел туда, куда просили пойти. – Ты рассказала маме, что мне в подъезде... ммм... дрочишь и... хм... отсасываешь?!» «И чего такого? – удивилась она, прижалась к нему, блузкой проглатывая член, и комично выпучила глаза. – Шоб ты знал, любимый, я ей всё рассказываю, у меня от мамочки секретов нет, – сказала она, вспомнила, что никогда не называла при ней имени Рената, потупилась, – ну или почти нет. Если хочешь кататься, – славировала на корточки, как стриптизерша, и облизнула головку, – то придется и саночки возить...» «Конечно, хочу, – ответил он, прыснув, когда она взяла его член за щеку, точно силясь разгрызть большими коренными зубами, как морковку, – но она же моя учительница – и знает... такие подробности...»

«Успокойся, – принялась она наяривать ладошкой. – Что ты как маленький мальчик себя ведешь? Ай, моя учительница по математике прознала, что мы с ейной дочкой грешим по стезе орально-рукоблудной, какая трагедия! Ты если хочешь из-за чего-то попереживать, то тогда лучше бойся моего старшего брата: он с нами не живет, но в университете он боксом занимался».

«Он тебя не тронет, не парься, – добавила она, увидев, как он передернулся, пока она ему передергивала. – Давно мы с ним заключили пакт: я не вмешиваюсь в его личную жизнь, а он – в мою. И мама не против, если ты об этом беспокоишься. Наставляет меня: главное, чтобы любил да прибор был подходящий. А я говорю: любит он меня, а здесь, – указала она ноготком на подрагивавший член, – меня всё устраивает. Как видишь, можем развлекаться – никто и словечка не скажет. Она тебя, кстати, уже зятьком называет. Вот так и заживем: поженимся после школы, пойдем работать, я буду по первости тысячи полторы баксов зарабатывать, а ты должен получать не меньше трех, ведь ты мужчина. Одеваться станем в модные шмотки, учти: не меньше половины зарплаты мне придется тратить на одежду и косметику, чтобы для тебя всегда быть красивой. Сначала куплю себе три-четыре комплекта кружевного белья: они тысяч по пятнадцать-двадцать стоят, но очень пусечные. Ты меня в одном таком увидишь – слюнками захлебнешься, – говорила она и говорила, а он не слушал, без всяких трусиков захлебываясь слюнями, когда она двигала кожицу по стволу его члена. – И отдыхать будем кататься туда, где солнышко, а мама моя пусть на даче твоих родителей живет: я ей рассказала, как там здорово, свежий воздух, зелень, озеро, козочки пасутся, и ей невтерпеж прям побывать, – он кончил, но возбуждение не спало, его нутро изгорало огнем желания, дым валил из ноздрей и ушей, глаза налились кровью, поскольку накануне он пересидел за компьютером: он повалил ее на пол, сполз пониже, ощущая головкой члена негретый, зашарканный, вымазанный грязными ботинками камень лестницы, и вгрызся в молнию ее джинсов, которая пахла дыней и абрикосовым повидлом.

 

День рождения справили в кафе, его мама заказала полуторакилограммовый торт, который влетел в копеечку, вылетев в Хабаровск ночным рейсом и попав в зону турбулентности над Мадагаскаром. Она была женщиной строгой, волевой и несчастной, невезучей в личной жизни и озлобившейся на мужчин, ушедшей в работу с головой и той самоотверженностью, что оборачивается, когда иссякают силы и запал, одинокой старостью. Гордая, монументальная, непоколебимая, по вечерам она надевала старый халат с дырой под мышкой, садилась за большой овальный дубовый стол, купленный в кредит, и собирала паззлы, вышивала крестиком, плела бисером или перекраивала шторы на швейной машинке, а после, перед сном, вынимала из тумбочки фаллоимитатор и шла с ним под душ. Мама его была из тех атеиствующих особ, как правило – бывших советских граждан, к безбожию приученных в рамках Госплана, что крестят детей в угоду такпринятости, а подтрунивания над людьми религиозными и верующими с преспокойной душой сочетают с празднованием именин, Рождества и Пасхи, развешиванием по квартире икон вместо репродукций Моне и суевериями, вынуждающими остерегаться бродячих кошек, дверных порогов и баб с пустыми ведрами. «Ах, горе ты луковое, будешь всю жизнь неприкаянным, как твой отец, – корила его мать. – Тот себе применения не нашел, на жопе сидит, как Илья Муромец на печи, а что заделано... ну, то и топором не вырубишь», – но он знал, пусть она ни разу не говорила ему, что любит его и гордится им, а если не знал, то надеялся, как надеется любой мальчик, даже обросший бородой и сифилитическими шанкрами, что мама его никогда не оставит.

Ушли, прихватив остатки торта. Чурились звезды, плакали, окропляя стекла автомобилей серебристыми, как ртуть, каплями, из которых вырастали карманные волки с лисьими хвостами и ястребиными крыльями. Елки отплясывали канкан, полицейские оцепляли периметр, а православные активисты, в тот год начавшие свой крестовый поход за кощунствующим маринованным огурцом, слали челобитные патриарху, призывая рубить все распустившиеся ели – и топором, и с плеча, и словом божьим. На его руке болтался пакетик с подарком от Оли – набор для бритья, бритва в котором удаляла не только волосы с лица, но и груз с сердца, и облачность с небосклона, и задолженность из кредиторских книг. «Идите, голубки», – попрощалась его мама, скрылась за одноэтажной бойлерной, и Оля тяпнула его за ямочку на щеке. «Черт, такая прикольная ямочка... – промурлыкала она. – Если бы ты знал, как эта ямочка возбуждает, и не одну меня. С днем рождения, любимый! Так хочется тебя поздравить, сделать тебе незабываемый подарок, да жаль, места нет...» «Вот как?» – заулыбался он, когда они подходили к ее дому. «Ага», – подтвердила она, пролистнула взглядом пейзаж и покачала головой.

«Как я тебя хочу, но не здесь, не так, – прокралась пальчиками под его джинсы. – Ах, побегу я, иначе не сдержусь и изнасилую тебя прям в этой луже... Касатик, люблю, целую, с праздником, – сказала она и пропантерила в затхлый мрак подъезда, бросив его счастливым, взволнованным и разгоряченным.

Всю ночь он провертелся с боку на бок в жаркой, будто измасленной постели, на сбившейся простыне, липшей к телу, под бабушкиным одеялом, выскользнувшим из пододеяльника. Считал всё, что удавалось посчитать, и насчитал тысячу девятьсот восемьдесят семь овец, одиннадцать песен Пугачевой, которые врубил в квартире сверху легендарный человек-сосед, единственный, если не считать Рабиновича и Петьку, российский супергерой, вездесущий, всемогущий, неприкасаемый, мудаковатый, и двадцать восемь мух, отдавших богу крылья на донышках люстровых плафонов. Ему привиделся план, который был коварным и тупым: в былые времена план был исключительно коварным, но три десятка лет сотрудничества с голливудскими сценаристами меняют людей и персонажей больше, чем тюрьма.

В семь утра он выхромал на кухню с самым жалобным выражением, доступным его лицу.

Он поджал губы, напряг брови, закатил глаза, руками сдавил виски, предъявил полежавший на батарее градусник и драматично-скорбным голосом человека, чья смерть не то что близка, а уже выползла из-под кровати, тишайше спросил, можно ли ему сегодня остаться дома, то бишь поступил так, как говорится в главе «Когда нужно, но очень не хочется» из «Кодекса чести среднестатистического мужика» под редакцией исключительного мужика и академика Александра Цыпленкова, широкой аудитории известного под псевдонимом Мономах. «Деточка заболела? – сыронизировала мама, а слепая шарпей Бабочка лизнула его в коленку. – Если так, то оставайся: денек школа без тебя просуществует». «Жесть, прокатило», – подумал он, ложась под одеяло. «Домашние, я ушла», – прокричала мама и громыхнула дверью. «Ешеньки-матрешеньки, бедняжечка, ты себя плохо чувствуешь, – постучалась к нему бабушка, отличавшаяся густо-синим цветом глаз и привычкой приделывать уменьшительно-ласкательные суффиксы ко всем возможным словам, – может, горяченького чаечка сделать с бутербродиками да колбасочкой и сырочком?»

«Все в порядке, бабуль», – сказал он, показываясь из-под одеяла. «Завтрак тебе приготовлю – до завтрака никакого порядка быть не может», – сказала бабушка и, пропуская мимо ушей его просьбы перестать суетиться, нажарила ему дюжину блинов, два из которых отошли Бабочке, смотревшей на хозяев заплаканными бельмами, к ним нарезала три вида сыра, вареную и сырокопченую колбасу, поставила на клеенку банку малинового варенья, заварила свежий чай, переворошила сумку с лекарствами и напичкала его таким количеством съестного и медикаментов, что ему действительно подурнело. «Господи, мне же сегодня к Антонине Семеновне нужно уйти, я ей обещала, но как же я тебя одного брошу?» – испугалась бабушка, и он испугался, представив, что она отменит свой еженедельный визит. «Ладно тебе, ба, – заговорил он, – у меня всего лишь слегка температура подскочила, что со мной может случиться? Я как-нибудь уж посижу один, а ты иди, проведи время с пользой». «Дорогой мой внучок, – засюсюкала бабушка, – ты у меня такой внимательный, заботливый, такой взрослый и самостоятельный... ну так и быть, договорились, схожу, вчера такая интересная серия была... А ты лежи, отдыхай, набирайся сил, если что-нибудь понадобится, то позвони Антонине Семеновне – и я тут же прибегу, хорошо?» «Хорошо, бабуль», – ответил он, растянулся на кровати, притворяясь, что собирается спать, и не шевелился, пока за бабушкой, издевательски долго влезавшей в сапоги, не закрылась входная дверь.

«Исполнилось твое желание: квартира пустая – придешь?» – послал ей эсэмэску и через секунду прочитал афродизиаковое «Да».

...Темные колготки, черная мини-юбка, короткая и бесстыдная, как платьице Дарьи Хэлприн, дубленка, которую он сорвал с этих сладких, дюймовочных плеч и собирался бросить на пол, но нашел в себе силы кое-как повесить в гардероб. Разнесся по квартире аромат чистых волос, аромат натопленной постели и жареных вафель, он припал к буранистым кудряшкам, обнял всю эту трепетавшую хрупкость, как ночь, обволакивающая деревенские улочки, дома и отвергнутый ясень. «Ам...» – размякла она, истомленная, зацепилась за него губами и повисла на вечном поцелуе продолжительностью в восемь секунд. Кровать, сузлившиеся колготки на полу, вроде бы надорвал, а впрочем – что с того? Терпкий привкус готовности ко всему, он разок-другой обсосал клитор, без расстановки и внимания к деталям, смочил раскрывшиеся половые губы, пропалывая щипками внутреннюю шелковистость бедер. Она раздевалась, стягивая через голову водолазку, пока он свершал прелюдию, которую они бы с радостью пропустили. «Вот, поцелуй их, – подтянула она его за лохмы к холмам грудей, – и дай мне на тебя посмотреть... хочу видеть, как ты меня хочешь... как ты меня любишь! Какой ты красивый... да, всегда смотри на меня так, как сейчас... всегда... Ай, стой, щекотно!..» – задергалась она, он оглянулся, перед кроватью сидела Бабочка и вылизывала Олину пятку. «Хулиганка морщинистая, – нехотя оторвался он от грудей, встал и за ошейник вывел Бабочку из комнаты, – тебе сюда нельзя, потом поиграем, а сейчас – место, поняла?»

«Иди ко мне», – расслышал он за спиной голос, грудной, но пористо-мелодичный, как пенившийся прибой, закрыл дверь и робко-заносчиво, точно скромняга актер, играющий не прочувствованную им роль бравого вояки или плейбоя, приблизился к кровати, на которой в позе рембрандтской Данаи подманивала его пальчиком Оля. «Люблю тебя», – сказала она, садясь на край, и спустила – неторопливо, с аккуратностью и тщанием обязательной служанки, – с него штаны и трусы. «Искраснелось всё, – провела она ладонью по выбритому лобку, – ты совсем не умеешь делать интимную стрижку: попросил бы меня, а не то гляди, какое раздражение...»

Она играла с его членом – вяловато, на автомате, без интереса, как та, чьи мысли далеко. Следила за судорогами ноздрей, втягивавших парной, как в бане, воздух, за тремором ладоней, которые он то упирал в поясницу, то клал ей на волосы, за волнениями живота, увлекаемого диафрагмой, за наслаждением в его замыленном взоре. «Ты меня любишь?» – спросила она, целуя его вокруг пупка. «Разумеется», – сказал он, накручивая на палец одну из ее непоседливых кудряшек – за левым ухом. «А ты скажи... хочу, чтобы ты произнес эти слова... сейчас», – сказала она и прильнула к его груди, как к плахе, передавая палачу право на последнее слово. «Конечно, я тебя люблю, глупыха», – ответил он и, согнувшись, зарылся в локоны, вспыхнувшие осенним солнцем, чтобы светить миллиарды лет, как хвосты комет. «И я тебя люблю», – пробубнила она ему в грудь. «Знаю», – сказал он, и повисла пауза, которую обычно называют неловкой, но не когда она повисает в спальне, где обручаются неловкость и романтика, давая клятву быть вместе – в болезни и здравии, в горе и радости, пока их не разлучит наточенный клюквенной лучезарностью рассвета крик петуха. «Может, возьмешь презерватив?» – скинула она паузу с кровати на ламинат, он кивнул, открыл дверцу серванта и достал оттуда блок Contex'а, подаренный крестным.

Исскулилась в коридоре Бабочка, боявшаяся оставаться в одиночестве.

«По-моему, ты себе льстишь», – улыбнулась Оля, изучив обернутую целлофаном коробку презервативов, сорвала целлофан, вскрыла упаковку, из первой пачки взяла красно-синий квадратик. Растянула по члену, точно причесывала сынишку перед школой, и, повернувшись к нему спиной, встала на четвереньки. Его движения были неуклюжими и бегемотными: он пристроился сзади, поводил облаченным в латекс членом по розовым губкам и вошел – по-дикарски одним махом, будто стопарик глотнул, будто первый раз за руль сел и педаль газа вдавил до упора, будто ультиматум выдвинул, будто на спусковой крючок нажал. Заплакала, закричала, что больно, слишком резко, но, увидев, что он отлетел к изножью и, обняв колени, вжался в стену, как заруганный ребенок, подскочила к нему, принялась целовать. Растормошила – они сидели на коленях друг перед другом, а за дверью гавкала Бабочка. Его член стал мягким, на презервативе темнела кровь. «Ну, теперь ты веришь, что я ни с кем?..» – спросила она, провела рукой ему по ноге – через минуту он был готов ко второй попытке. И она легла, раздвинув ноги, направила его, вцепившись ему в шею и плечи. Ее стоны ослепили его, заглушили завывания Бабочки и сирены пожарного расчета, мчавшегося за окном, он ничего не понимал, даже ничего не чувствовал, лишь двигался, недотёписто, коряво, топорно, без сноровки, вопреки собственным чаяниям – без наработанной пластики порноактеров, так, словом, как получалось, подталкиваемый, наставляемый вздохами, приплакиваниями и из глубины души проливавшимися словами «Пожалуйста, будь со мной... никогда не оставляй меня... никогда... пожалуйста...», которые и возбуждали его, и пугали.

 

Целлулоидные люди, не люди, а пупсы, целлулоидные шутки, целлулоидные очи, всё точно из папье-маше, пережеванное, ненатуральное, пластиковое и тяжелое, как мигание перегорающей лампочки. Его мокрая сорочка обжигала спину холодом, а кишки накручивались на венчик невидимого миксера. Ребята говорили, без умолку говорили, какие-то пустяки, какие-то бессмыслицы – да разве не всё в нашей жизни бессмыслица? К нему подходили, и ему казалось, что его обступают тени: мир был мутный, весь в вспышках, в стершихся гранях, как если бы со всех людей слезала кожа. Оля сказала ему, что у нее задержка. В девчачий туалет завела, проверила, не затаился ли кто в кабинках, и ляпнула – неподъемным контральто, каким смерть разрезает безмолвье ночи. «Но... как?» – спросил он, унимая головокружение. «А вот так! – прошипела она, и слова булыжниками плюхнулись на керамическую плитку, не удержавшись на посеревшей болтанке губ. – Я... после обсудим... после уроков...»

«Александр Блок – великий русский поэт, чье творчество оказало значительное влияние на всю русскую культуру... – зачитывала наизусть Алла Викторовна, не конкретизируя, ибо осмысленность и нешаблонность не входят в школьную программу по литературе, в чем заключались величие Блока и значительность его влияния на русскую культуру. – На следующем уроке мы будем читать блоковские стихотворения, поэтому все должны выучить по одному – выбирайте на свое усмотрение, а также напишем контрольную работу по его биографии – где родился, где учился, где издавался, основные сборники, возлюбленные, словом, всё как обычно». «Александр Блок, – думал N, успокаивая себя черчением кубов на клетках последней страницы тетради, – да в гробу я видал вашего Блока, вашего Маяковского, вашу Ахматову и сраную вашу Цветаеву! Фу-ты ну-ты!» Его душила бесслезная ненависть ко всему – послушная падчерица страха, с которым нет сил сладить. «Маяковский, чтоб ты сдох, гаденыш, – думал N, ища утешение в гневе, в визге, с каким под давлением его большого пальца разламывался стержень карандаша. – Александр Блок, нахер мне нужны твои стишки, а, нахер?..»

Престранными были те дни. Они вроде тянулись, пёрлись по-инвалидному, притормаживая на каждой минуте, как троллейбус – на каждой остановке через каждые двести метров. Долгие, улиточные дни, а все же летели, как мотоциклисты, для которых всё бренно и бесславно, кроме скорости и виража. Разгонялись, и он не успевал различить проносящийся за дорогой жизни пейзаж, не успевал разобраться, что творилось на подступах к горящей избе. Она настояла, чтобы он купил тесты на беременность: стеснялась подойти с этим к аптекарше. Семь тестов, семь разных тестов, на всех результат был отрицательный, но они не верили, трусили и готовили себя к худшему. «Только гинекологический осмотр даст стопроцентный результат, а эти... эти фиговинки могут ошибаться, – говорила она так, чтобы никто не расслышал, хоть они были одни, а он поддакивал – не потому, что был согласен, все слова сливались для него в кашеобразный гвалт, от которого болели уши, а потому, что был рад переложить бремя тягостных раздумий на кого-нибудь другого, на первого, кто вызовется поатлантить за бесценок, он бежал лидерства, бежал необходимости принимать решения, бежал любой ответственности, бежал трудностей, с которыми не научился справляться. «Когда малыш родится, – ходила она вверх-вниз по ступенькам в подъезде, – мы с ним или с ней уедем к тебе на дачу: ребенку не следует расти в городе». Она распланировала все покупки – от колясочки и памперсов со скидкой до общего могильного камня, на котором повзрослевший малыш выгравирует родительские имена, а для него все мгновения жизни пропитались неотвязчивой жутью: он не понимал, почему или чего боится, но боялся, и этот безотчетный страх отнимал сон, аппетит, внимание и эрекцию. Всё казалось ненастоящим, бредовым, иссюрившимся, уродливым спектаклем... нет, репетицией спектакля – с тем же самым тревожным, манящим в туалет ощущением неминуемого провала. Однажды ночью ему на мобильный позвонила Татьяна Викторовна – или не позвонила, а ему привиделось? Громко кричала в трубку, что она всё знает, обзывала «ублюдком, изнасиловавшим невинную девочку», угрожала заявлением в полицию, если он не переведется в другую школу. Она примчалась к нему домой с восходом солнца, матерясь, как пьяная бабища, долакивающая пол-литра под балконом, требовала алименты на ребенка, а мама N сидела со скучающим видом, зевала и не могла понять, отчего все уверены, что Оля залетела?..

«Почему я так боюсь этого возможного ребенка?» – спрашивал он себя, когда они с Олей шли по внеконечной, словно удлиняющейся на шаг при новом шаге набережной, единственной ровной и безъямистой дороге во всей стране, поскольку она была проложена артелью баобабов из Z, обмазанные туманом, как гелем для душа. Он не любит детей, да, но разве он не хочет быть с ней, разве не он ревел ночами, храня под подушкой ее фотографию из классного альбома? Шартрез с перьями вместо ушей ластился под ногами, она оступилась, пытаясь обойти кота, но он подставил руки, поймал – и пожалел, что она не упала. И вот, пожалуйста, мечта исполнилась, она будет с тобой, будет твоей, но в сердце не радость, а смятение отведенного за казарму: зачитывают приговор, на секунды оттягивающий расстрел, – и растет всё выше и выше стена, отделяющая от мира, и блекнут широкие, залитые светом окна, чудесное солнце, безоблачное небо, трогательный желтый цветочек, всё блекнет и делается белым, как саван, и к чему выклянчивать минутку, если помилование не придет? «Боже, – клялся он себе, – никогда больше не притронусь к Оле, если всё обойдется, да что там к Оле – ни к одной девушке, целибат приму, только бы пронесло, только оставьте меня в покое... жизнь, оставь меня!..» Амакинитовый туман скрыл шартреза, он посмотрел на ее живот и узрел растущую там, как опухоль, серость быта: работа для прокорма, бессонные ночи, провонявшие детским поносом, ремонт плиты, стиралки или телевизора, хождение на рынок за одеждой для мелкого... он узрел однотонную жизнь однотонной семьи в однотонной стране, выкашлянул едва слышное «до завтра» и пошел домой по наивной пленочке первого снега.

 

Ему предлагали продавать свои нервы на струны для скрипок воскресшего Страдивари. «Разумеется, вы в накладе не останетесь: мы можем выплатить вам гонорар деньгами или свеженькой скрипкой, хотя, врать не станем, играть вы на ней не сможете, потому как синьор Антонио, изволив пробудиться от загробного сна, сменил векторы развития нашей компании, – втолковывал официальный дилер фирмы «Страдивари и нахлебники», вынимая из чемодана папирус и гусиное перо. – У него было видение: видение сказало что-то про крышу, добавило, чтоб мы «не кипишили, епта», и поставило сжатые сроки. Ну и синьор генеральный директор решил, что с видением шутки плохи, отправил голубя с приказом секретарше, а она переслала всем работникам по локальной сети. «Друзья, амичи, с этого дня мы производим не музыкальные инструменты, а коллекционные поделки, дабы выполнить норму по объему продукции», – говорилось в приказе. Ах да, ручной работой мастер Страдивари больше не занимается: во-первых, артрит, а во-вторых, конвейерный китч, как показывают маркетинговые исследования, загнать обывателю проще, чем шедевралку, так что, по секрету вам скажу, берите деньги: на них по крайней мере деньги можно купить, а рынок псевдоскрипок когда-нибудь обрушится...»

«Господи, да не отдам я вам свои нервы, – рявкнул N, – перестаньте меня преследовать!» «У вас очень натянутые нервы, – возразил дилер. – Будут потрясающе смотреться на скрипке: новая модель – декоративная скрипка «Человеческая природа», м? – N двинулся на него с кулаками. – Я вам визиточку в кармашек нагрудный положу, обмозгуйте, позвоните, когда созреете, на дитя, знаете, деньги не помешают, а нервы... да зачем вам нервы, сударь, если все болезни от них?» Щегольнул портмоне в форме скрипке, сел на декоративную скрипку модели «Метла Стайл» и вознесся под тучи, а N распахнул дверь подъезда, поднялся по лестнице и позвонил в дверь к Оле. «Ах, кто явился!» – сказала она язвительно, как выдающаяся стерва. «Я что-то сделал не так? почему ты весь день меня сторонишься?» – спросил он, отступая к стене.

«Жарова, я погляжу, тебе нравится, – сквозь зубы проговорила она, – ножки длинные, не в пример моим, ты с ней сегодня в школе говорил, гад ползучий!» «И мне теперь что, – опешил он, – словом ни с кем перекинуться нельзя?» «Знаю я вас, мужиков, кобели вы все, вы же никогда не разговариваете просто так, вы все время норовите с кем-нибудь переспать: меня, значит, обрюхатил и захотел на нее переключиться, да?» «Ну пожалуйста, – взмолился он, – не ругайся: может, ты не беременна, ты же всё никак не сходишь к врачу, а если уж ребенок, то... то поженимся...» «Ишь какая мразь, – закричала она, – то есть без ребенка ты на мне жениться не собирался и не собираешься?..»

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за июль 2018 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению июля 2018 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 


Оглавление

11. XI
12. XII
13. XIII

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

19.03: Яла ПокаЯнная. Поверить не могу (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!