HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть вторая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Купить в журнале за июль 2018 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за июль 2018 года

 

На чтение потребуется 11 часов | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции

 

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 2.07.2018
Оглавление

14. XIV
15. XV
16. XVI

XV


 

 

 

Минотавр издалека услышал громкий зов, бродя у вод Скамандра. Его веселый блеск со скал Макиста сторожа заметили. Три дороги там сходились – из Давлии и Дельф. Облако светлое, осенявшее Артемиду, померкло. Двенадцатый день, как лежит она мертвой, но тело не тлеет, к нему не касаются черви, быстрые черви, которые падших в бою пожирают. Из дворца он вышел. К нему тут Гермипп подскочил, обругал Гипербола. Атрид Агамемнон вышел в восторге на землю родную, к родине крепко припал, целовал ее.

С неба шлет ненастье бог. Он трудится, и никаких помощников – будь то раба, соседа иль наемника из здешних – звать не хочет. В полдень ночь послал на землю, заградивши свет лучей у сияющего солнца. Ему нет покоя, сердце пока не насытится, иль в поединке не вырвут из рук его черной власти. «Так разберите же тяжбу, где дело идет о моей жизни», – волнуется бог. Суждено ему свергнутым быть его собственным сыном, как он сам ни могуч. К себе ушел он в комнату, и началось рванье волос, рыдание, впрямь сумасшествие. И, представ с улыбкой на вечном лике, он минотавра, блаженный, упрошал: «Хочешь не хочешь – на корабль ты шагай, шагай живей!».

Ветер надул паруса, и корабль в открытое море быстро стремится вперед, подгоняемый ветром попутным. Рогами стал бодать минотавр и с ног свалил ударом свою тень. Его кожа, затвердев, чешуей обрастает, а почерневшая плоть голубым расцвечается крапом. Минотавр, со стоном руки к светилам воздев, молвит голосом громким: «Если кто тут перепугался до смерти, так это я. Не раз и не два скажешь с тоской, видя, что стал другим».

«Здесь я подвергся большой опасности, – рассказал, указуя на берег, один из матросов, когда минотавр, посланный богом на поиски зловредного сына, помог тени подняться, – один из друзей прислал владельцу усадьбы в подарок бедро дикого осла; повар взял его, чтобы приготовить, но по небрежности утерял, так как собаки потихоньку пробрались в кухню». Делал упрек непотребный Азелл Сципионов потомку, что в его цензорство люстр неудачно прошел и несчастно: «Разве, подлец ты, подлец, я не видел, как ты у Дамона свел потихоньку козла?». «А разве тебе не довольно возвратиться в Итаку свою и отчизны Пенатов вновь увидать?» – ответил потомок. Вот уж поднялся и собственный Геспер над царством подземным. Сон долгий тяжелой дремой утомленным веки смежил. Так после бури жестокой как будто утихнет волненье, но хоть прошел ураган, все же вздымается вал. «Вечно я был бедняком, Каллистрат, бедняком и остался, но не из темных людей: всадник и всеми я чтим, – шептал минотавр, удушая в сонных объятьях мишку из плюша. – Уши у меня здоровые. Если можешь, ты должен все выносить, даже уши с рогами и качку морскую» – прозевал минотавр, когда корабль пришвартовался на берег. Там, растерзавши лицо, с опаленной огнем головою, бродила у темных озер бледная мертвых толпа.

 

Его терзал какой-то сон. Ему казалось, что он не может открыть глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнет молния и голову его тут же разнесет на куски.

Издалека лишь дуновенье ветерка роптанье листьев приносило, да с темным берегом уныло шепталась горная река. Дикий бурьян чернел кругом и глушил все своею густотой. Его разбудил звук молодого, сочного, басовито рокочущего голоса. Из-за угла вышел доезжачий и ловчий Данило, по-украински в скобку обстриженный, седой, морщинистый охотник с гнутым арапником в руке и с тем выражением самостоятельности и презрения ко всему в мире, которое бывает только у охотников.

И за ним галчата малые вверху березы подняли противный, резкий писк.

По двору ходили люди, но не замечали минотавра и, громко разговаривая, проходили мимо. Они звучат, они ликуют, не уставая никогда, они победу торжествуют, они блаженны навсегда. Люди слушают, сгрудясь в миллионы, лязг сабель, свист пуль и предсмертные стоны. Он лежал в полушубке, в шапке, в лаптях и дрожал. Женщины, обмывавшие покойников, вышли из своих клетей и приготовились реветь вместе с Добой-Леей. Его слова звучали страстью и мольбой: «Не мучь меня больше, не тронь!» Игумен остался сидеть на крыльце с восхищенной улыбкой, что наконец-то воочию увидел чудо: «Я вижу – в просиничном плате, на легкокрылых облаках, идет возлюбленная мати с пречистым сыном на руках».

Отливом света осветяся, по бездне голубой носяся, гордится облако собой, блистая солнца красотой. Хромой дед с сумрачным лицом мелькнул в толпе теней. Редкие огни, небес предотвращавшие с бульваром слияние. Автобус гудит без конца, таща ротозеев из Ялты. Нева неподвижна, как спящий человек, который при легком шуме откроет на минуту глаза и тотчас снова закроет; и сон пуще сомкнет его отяжелевшие веки. Ясный, чистый пруд; под сению берез ветвистых, средь мирных вод его три острова цветут; светлея нивами меж рощ своих волнистых; за ним встает гора, пред ним в кустах шумит и брызжет мельница. Юный монах – с бледным лицом, с томным взором – смотрит в поле сквозь решетку окна, видит веселых птичек, свободно плавающих в море воздуха, видит – и проливает горькие слезы из глаз своих. Там, далеко, сидит волшебник... Старец; ясный вид, спокойный взор, брада седая; лампада перед ним горит; за древней книгой он сидит, ее внимательно читая. «Я знаю, как туда попасть, я тебе все покажу», – говорит минотавру волшебник.

«Лучше ли он, тот, кого ты ищешь, хуже ли людей, не знаю, – продолжает старик, – но мне иногда кажется, что он – не совсем человек. У него мускулатура борца и отличное сложение, он русский мужик кровь с молоком, а на отборной экологически чистой пище и без тренировок – да сил у него невпроворот, как у табуна жеребцов. Черная ермолка против ревматизма головы, с жандармскими, непроницаемыми глазами сквозь черепаховое пенсне, величественно венчающее чрезвычайно греческий нос. Широкий лоб, немного низкий, и губы прекрасно обрисованные, с какой-то гордой, смелой складкой, но бледные, чуть-чуть только окрашенные. Его назначили в е...й полк, и он уехал в Грузию».

«Чтоб его взяли черти, – сказал минотавр, сердито взваливая себе мешок на спину. – Если он рад тому, что остался жив – нелепо радуется...» Минотавр зашагал вдоль тусклых рельсов.

Люди, вырядившись шутами, ходили толпою из флигеля во флигель, пили водочку, где таковая обреталась, плясали, шумели, веселились. Ему в его положении следовало прежде всего отнестись в Управу благочиния, не потому, что оно имело прямое отношение к полиции, но потому, что ее распоряжения могли быть гораздо быстрее, чем в других местах; искать же удовлетворения по начальству того места, при котором сын божий объявил себя служащим, было бы безрассудно. Свернул минотавр на мост, по обеим сторонам которого влажно пахло свежестью и водой, и вошел в двухэтажное здание училища, где уже собирались люди. Анна Каренина взглянула на лепной потолок и вздохнула, тщательно огладив юбку на коленях, похожих на дыни, и так замерла, руки на коленях...

Анна встала и вышла из комнаты. Минотавр поклонился низко-низко и молитвенно так сказал: «Ася, пожалуйста, умоляю вас, ради бога, перестаньте». За ней – скопленье облаков, нагромождённых белой грудой суровых горных ледников. Она улыбнулась; неписанный текст улыбки, очевидно, был: «Ну на кой мне это в семьдесят лет надо?». Кречмар стоял к нему спиной, доставая бутылку коньяку из шкапа. Из огородов выскочила бродячая собака, остановилась, с любопытством посмотрела на него и побежала своей дорогой.

По коридору прокрался кто-то босой, в одной рубашке, с головой, закутанной тужуркой. Он готов осупружиться, он решился на всё. Томительнейший плен, когда проснуться лень и сну отдаться лень. Он хотел любить жену и малыша, а сверх того ничего не требовал и не желал от жизни, ибо разве это не высшее благо, ниспосланное нам. Минотавр подошел к стене, где на гвоздике висели длинные и узкие бумажки, снял верхнюю и прочел: «У тебя душа благородная, ты можешь чувствовать, а другие не могут».

«Что ты, сын божий, делаешь? на что ямку копаешь?» – спрашивал минотавр. Тарантас въехал на двор, шурша колесами по крапиве, и остановился перед крыльцом. «Отсюда это верст восемь будет», – сказал извозчик и подал минотавру пакет с хачапури.

Он смотрел почти просительно, лакомо улыбался. «Ну, гони», – махнул рукой минотавр. «Ай-ай, какой дяденька генерал едут», – воскликнул извозчик и погнал лошадей.

У него оставалась какая-то неприятная отрыжка, и, чтобы заглушить это чувство, он стал думать о том, что всегда успокаивало его: о том, какой он великий минотавр. Дорога шла вокруг горы Масличной, внизу под нею протекал Кедрон. Он явно знал, что в ближайшее время ничто интересное его не ожидает, никакой хорошей работы не предстоит, потому он скучал и равнодушничал. Белое солнце и низкие, низкие тучи, вдоль огородов – за белой стеною – погост. Несется буря белых волн, по звонкому руслу, с глухим, громовым гулом, гоня станицу валунов. А где-то там дальше кладбищенские бабульки – стахановки трупного любопытства.

Из тесных окон светит вечер синий: Се Красоты из синего эфира, тиха, нисходит в жертвенный триклиний.

На улицах валяются дохлые лошади с поднятыми к небу ногами, и совершенно прозрачные, опухшие люди режут их на части и, запрятав куски за пазуху, тайком возвращаются по домам. «А где это мы сейчас едем?» – поинтересовался минотавр. Дворцы на тыщи спален и зал – и в каждой и стол и кровать. Ему казалось, что он теперь разгадал что-то в своей судьбе, но он никак не мог точно и ясно определить угаданное и только твердил: «Жопа, жопа!». Ночь чернела, синела и лиловела, переходя в красноватые фонарные пятна, точно в пятна огненной сыпи. А под древом раскинулось море посева, и шумели колосья, и пели ручьи...

 

«Да поразит его, проклятого, господь бог! – рассвирепел минотавр, когда извозчик высадил его и уехал. – Ах он дерьмо вонючее!»

Когда он пришел в себя, свечи догорали в канделябре, толстые свечи в больших подсвечниках горели по-прежнему, яркий солнечный свет играл на стене, образуя фантастические арабески. Арфистка пела жалобную мелодию, сопровождаемую в унисон, проникнутую невыразимой нежностью и глубокой тоской. Через отверстия маски видны были синие глаза и две полоски белой кожи. Ее голос, давно молчавший, – молчавший с того самого вечера, когда она пела в Сан-Самуэле, а затем упала без чувств от изнеможения и горя, – не только не пострадал от мук и волнений, но стал еще прекраснее, еще удивительнее, еще задушевнее. Со стен бревенчатых «Малек Адель» и «Маги» приветствуют гостей, исполнены отваги, и в комнате стоит приятный запах щей. Тень была легка и подвижна, она не падала на землю, а, казалось, едва касалась ее. Ветер стихал, деревья бесшумно трепетали, стряхивая с веток капли дождя. Она напоминала старушку, ее глаза стали похожи на бледные глаза очень старых дев, которых уже никто никогда не полюбит.

Она примчалась к сестре из Итальянской оперы, только показавшись там, и в косах у нее еще оставалось немного цветов, остальные валялись на ковре вместе с перчатками, шубкою, крытой шелком, муфтою и капором. Белый, с рыжими подпалинами спаниель с притворной и веселой яростью метался от одной коровы к другой, лаял, выделывал безумные прыжки, так что его мохнатые уши каждый раз разлетались в стороны, и из кожи лез вон, чтобы заставить подняться тучных животных, которым этого вовсе не хотелось. Река ярко отражала и синеву неба, и пламенные краски заката, так что если бы не холмы, отделявшие ее от небосклона, то золото и лазурь вод слились бы в одно с золотом и лазурью неба. «А все-таки лучше, если бы тебе его отрезали! – всплакнула арфистка, глядя на сестринский хвостик, и, переведя взор на минотавра, подумала: – Зачем он появляется в этом доме, где, очевидно, служит посмешищем?» Он только сейчас понял, что все это время жалобно мяукал от горя и боли, как мог бы мяукать кастрируемый кот. В провалах зелени поет река чуть слышно, и весь в лохмотья серебристые одет тростник... «Ах, так, значит, и вы покидаете меня?» – спросил минотавр. «Не знаю, – ответила арфистка, – может быть, это хиосское вино нагоняет такую тоску, но меня этот дом наводит на мрачные мысли. И кто вы такой?» «Я – зазывала на паяца».

«Принцесса, я – лесная фея!» – вдруг зазвучало под землей, все ласковее, все нежнее. «А выглядите вы неважно в этот раз», – вздохнула арфистка. «Дело в том, что я положительно не понимаю вас» – «А вы уж и побледнели?» – «Если б надо мной дождь пошел б золотой, золотой, золотой, – дзинь! – и в шляпе было б дело». Тогда, поставив одну ногу на ступеньку трапа и болтая другой в воздухе, она и обратила свою колдовскую улыбку к таинственной ночи...

На улице он вынужден был присесть на тумбу, так как у него подкашивались ноги. Он принадлежал к числу минотавров, которые рождены служить добродетели, но которым, к несчастью, не дано вкусить ее сладость.

Перед глазами его словно стояло облако, и он смутно видел людей и окружающие предметы. Рыскал он, не видя ничего, оборван, изможден, посмешище детей, ненужный и зловещий, подобный брошенной и отслужившей вещи. Аэропорт хвастался ясной погодой, прозрачным небом, славным ветерком. Вечерами эта картина, должно быть, навевает чувство тихой грусти и покоя. И всю ночь по всем дорогам округи мчались галопом при лунном свете обезумевшие повозки; они сваливались в канавы, перемахивали через кучи булыжника, застревали на подъемах, и женщины, высовываясь из них, подхватывали упущенные вожжи. Лунный свет, подобно Гюберу Роберу, рассыпал обломки лестниц из белого мрамора, фонтаны, заманчиво полуотворенные ворота в ограде. Автомобильные фары гнали перед собой влажные пятна света – где кончается тротуар, определить было нельзя.

Его перенесли к окну, из которого было видно море. Город знал об этом еще накануне, но двор (хотя многие чиновные люди, не особенно веря слухам, все же отправили своих жен за границу), двор продолжал не верить вплоть до ночи с субботы на воскресенье, пока в Париже не появились генералы, покинувшие князя Московского. Он слышал вокруг нараставший гул: забившийся в нору зверь чуял, что приближается стая псов.

Дворцы засыпаны прахом, а мавзолеи царей скрыты под терновником. Единственная, приводящая в замешательство и несомненная любовь – такая, наконец, которую ничто не способно поколебать, могла бы сотворить здесь чудо. Роковой день наступил. Жизнь потеряла для него всякий смысл. А тут за витриной, эти паштеты, бутылки, консервы, мертвые рыбки в консервных банках, консервные банки за стеклом витрины, стекло витрины под охраной ажанов, ажаны с дубинками под охраною страха – сколько баррикад для несчастных сардинок! Там собралась толпа. Саван, сплетенный гусеницей на стадии превращения; сундук для мертвеца; сам наблюдатель; прирученный зверь, скребущий на душе; мелкий паразит, кусающий эпидерму; дикий пес, скулящий на луну; птица вещая, каркающая к смерти; птица, питающаяся падалью; хищная рыба без чешуи, с усами; финикийский кумир, властвующий над светилами и планетами, над пламенем и истребляющими друг друга людьми; или лукавый глаз гиганта-кита, дразнящий Бен-Амафиина, разящий Каина, чарующий Ахава. «Я должен вас покинуть», – сказал присутствующим минотавр и убежал в здание аэропорта.

 

Лицо императора стало землистого цвета. Его грудь расправилась и расширилась. «Ты спрашиваешь себя – где он, чем занят?» – спросил император, выслушав повесть минотавра. – А если спиной повернется он? Река и море от волны и беспокойны и мутны». Город с бесчисленным количеством дорог, парков, школ, церквей, площадей, радиовещательных вышек, заводов и гаваней, вокзалов и рынков, зоопарков и административных зданий и скотобоен. Из саней вышел господин в дорогом драповом пальто и велел возчику саней доложить о себе адвокату. Черны были узкие, томные глазки, а скользкая кожица – медной окраски. Ему уготован был путь, цветами, плодами сияли деревья, и сердцем беспечен он был. Стояла зима, однако день выдался тихий и ясный, и ни малейший ветерок не шевелил стебли пожухлой полыни по берегам речки, бежавшей меж угрюмых камней на белой равнине. К императору приблизились два духа с бумагой в руках. «А вы-то кто такие?» – в свою очередь спросил император. «Я – тайна всех чудес, сокрытых в этом мире, я – солнце, что всегда горит над миром днем», – ответил первый дух, второй молчал, поедая бублик.

«Простите, – вскакивая с места, проговорил император, – я вас на время покину. Лет несколько ходил ребенком я в ученье. Я знаю, пройдут мои дни, пройдут, и в каком-то году предвечерней порою потускневшее солнце, прощаясь со мною, улыбнется мне грустно в одну из последних минут». «Сошел с ума, – заметил молчавший прежде дух, – уже несколько лет как любые произведения Моцарта, впрочем, как и всех других западных композиторов тоже, в нашей стране были запрещены». «Конечно, мелочь и ерунда, – добавил первый дух, – но я очень болезненно ощутил, что передо мной уже не прежняя чистая девушка». «А он – кирпич...» – встрял минотавр, опустошая четвертый бочонок саке.

Над вишней в цвету спряталась за облака скромница луна. А вся равнина была покрыта пшеницей, ячменем, льном и другими посевами; рука земледельца не оставил здесь и клочка невозделанной земли.

«Кажется, он еще не смог попасть в рай», – вспомнил минотавр свой долг перед богом. Он пошел вниз вдоль огородов. «Сколько времени будут кружиться светила, – столько рок мировой будет торжествовать, – говорил он себе. – Тогда долой миролюбье, вражда так вражда. Я должен, собрав мясо и кости Разрушителя, восстановить его тело в первоначальном виде...» Хотя на западе небо было еще светлым, уже зажглись уличные фонари.

 

Елка пестро разукрашена: золотой и серебряный дождь, стеклянные шары, позолоченные шишки, маленькие яблочки в сеточках, всевозможные конфеты, разноцветные восковые свечи, которые горели весь ужин и еще после ужина. Слева – туалетный столик, справа – комод под мраморной крышкой, с потолка свисает не обтянутая тканью, как в гостиной, а на двух медных цепях со светло-розовыми фарфоровыми плафонами, так что видны изливающие свет лампочки, спальная люстра. Люди стояли рядами, лицом к подмосткам, и с одинаковым спокойствием слушали и разговор наверху, и шум группы справа; они даже не реагировали, когда некоторые из их группы время от времени переходили в другую. Итак, едва светлейшая чета в сопровождении свиты переступила порог залы, с крыши увеселительного замка спустили маленького, толстенького, пухлощекого человечка, наряженного в цвета княжеского дома и державшего два горящих факела в руках.

Последний звук рояля затихает, отзвучав. Рядом на полу стояла ржавая садовая лейка. Едва минотавр подошел к харчевне, перед которой собралось всё село, как поднялся шум. Жирный чад от хвороста, который пекли здесь же, под открытым небом, катился волнами вдоль всей кладбищенской ограды, над расположившимися в ее тени любителями выпить и даже над могилами, между которыми кое-кто уже улегся спать. Дети света плачут на груди рыдающих дьяволов. Единственным, с чем минотавр, в сущности, оставался в этом великом смятении, была та доля невозмутимости, которой обладают все преступники и герои, это не мужество, не воля, не вера, а просто способность упрямо держаться за самого себя, которую так же трудно вытряхнуть, как жизнь из кошки, даже совсем уже растерзанной псами.

Из окопов выползло какое-то подобие жутких гигантских черепах, состоявших каждая из ста отборных римских солдат, сдвинувших поднятые над головой щиты подобно черепахам, так что они были неуязвимыми для любых снарядов.

За спиной его котомка, он в шапчонке треугольной и, хитро прищуря глазки, стал и слушает монашку. На ней была корона, каковая ей и приличествовала, ибо она самовластно повелевала деньгами, а не деньги ею. «А разве у вас нет сынка, который мог бы мало-помалу помогать вам в работе?» – продолжала спрашивать монашка. «Нет, – воскликнул он, – до сих пор этого, слава богу, не случилось». И ангелов чужой и безутешный сонм страшен был ей, как во тьме кусты. «Я сама полагаю, – сказала монашка, – что бывает естественное призвание ко всякого рода жизни и что, быть может, опытность надвигающейся старости естественно ведет к отчуждению от общества людей».

Дома пролетали мимо, словно уносимые ветром, и он думал о живущих там людях – богатые они или бедные, счастливые или несчастные. «Арестовать его, взять под стражу и под конвоем отправить в Неаполь? – задумался минотавр. – В том месте не достанет никто до дна тех вод, и все живое тянет в себя водоворот». Автобус остановился у въезда в деревню, а потом свернул с шоссе, направляясь к Додрингену; в облаке пыли, которое поднял автобус, минотавр увидел отца; казалось, старик вынырнул из густого тумана; его члены все еще были гибкими, да и полдневный зной почти не отразился на нем; старик повернул на главную улицу, прошел мимо «Лебедя»; деревенские парни на крыльце трактира провожали его скучающими взглядами; среди них были пятнадцатилетние и шестнадцатилетние подростки, возможно, те самые, что подкарауливали минотавра в глухих закоулках и темных сараях, когда он шел из школы, те самые, что избивали его, называя агнцем божьим. Лесничий, держа в руке исписанный лист бумаги, шагал из угла в угол и, казалось, старался побороть чувства, отражавшиеся на его то красневшем, то бледневшем лице, обычно маловыразительном. И небо смолкло в мертвенной печали, бессильно солнце выронив из рук.

Так называемые огненные звери изрыгали с моста в реку пылающий звездный дождь. «Он-де человек бессердечный, опасный плут, которого каждая порядочная собака должна хватать за икры», – задумался минотавр.

«Своим писаньем недостойным вы всех лучших, всех честнейших возмутили», – вспомнился минотавру рассказ, по чьей вине заэпигоненная судьбина гоняла его по миру. «Если что-то тебя заботит, расскажи!» – встревожился рассказ. «Господин, – торжествующе вскричал минотавр, – что вы теперь скажете в свое оправдание?» Он был прав в своих упреках, и рассказ выслушивал их молча, не оправдываясь. День ото дня рассказ тощал и лохматился, стал жадным, трусливым, жалким; удаль, полная достоинства кошачья осанка, рассудительность и философия – всего этого как не бывало. «Надо же опять тебя немножко посмешить... – смилостивился минотавр. – Я влюблен в тебя больше, чем когда-либо, и буду почитать, боготворить тебя тем больше, тем фанатичнее, чем больше ты меня будешь мучить».

Перед глазами минотавра стояли деревья и дома, менялась погода, был день и была ночь, ходили туда и сюда люди, и он слышал, как они говорят. «Разве не лучшее доказательство его невинности, его ребячества, что он мог это написать!» – сказала женщина с дымящимся чаем. «Едва подумаю о ней, поет моя душа», – говорил юноша с валторной. «Да останется нетленной лишь любовь во всей вселенной!» – поддакивал ему кудрявый усач. Луна висит прямехонько над палатками. Артисты подчеркнуто почтительно и сердечно приветствовали директора и громко поддразнивали низенького крепыша хозяина с белой бородой и сизым носом. Голые склоны, где мелкие скользили облака между худых разрозненных деревьев, где серебристо-белая река, всегда журчащая, всегда чужая, текла сквозь тишину. А гости и бургунды на лошадей вскочили, и поле потемнело от черной тучи пыли, как будто дым пожара простерся над землей. Его дыхание было спокойно; черты хранили веселое выражение. Тяжелораненые, у которых в палате, несмотря на распахнутые окна, стоял какой-то сладковатый запах и которым разрешено было послушать одну-единственную песню, попросили «Роземари, ах, Роземари, семь лет мое сердце томилось по ней». Снаряжались к сраженью герои, пред полки поскакали они. «Я должен бежать, – собрался минотавр, – в мигающей мгле, и пусть полосует меня власяничная сыпь, и тянутся толстые листья, как змеи в земле».

Он растревожил гусей, и они загоготали – поднялся переполох, потом снова воцарилась тишина, вспыхивали зарницы над плоской равниной – лишь пасущуюся лошадь было слышно всю ночь. Дорога к побережью была утомительнее подъема и исполнена сомнений: в самом ли деле он проходил вчера именно здесь, по этой полосе песка и гальки в густой тени скального выступа? На берегу Майна, в густом тумане, люди просыпались, ворча и зевая, и зажигали лампы. Алмаз, некогда служивший сердцем сфинхххху, поблескивал на столе.

Деревья и кусты благоухали во мраке, и только в цветущей изгороди трещали кузнечики. Рядом с минотавром стоял, прислонившись, его брат, герцог Анжуйский, с дряблым, полным бабьей жестокости личиком, дрожа от страха. Его торговля музыкальными инструментами уже неоднократно бывала предметом забот и серьезных разговоров в полицейском управлении. «С тобой разделяя позор и страданья, пойду я повсюду, и раны души таить в себе буду, в безвестной глуши», – сказал герцог Анжуйский, хлопая минотавра по плечу. «Сколько это еще будет продолжаться?» – вздохнул минотавр. И судорожной болью состраданья скользнула дрожь по телу минотавра, но после овладело отвращенье, мгновенно пробежала вдоль спины как бы струя холодной, жесткой злобы. «Разве я не беззащитен в твоих руках? – продолжал он своим тихим, вдумчивым голосом, обращаясь то ли к брату, то ли к кому-то еще. – Оставь меня, господин, этой мой долг». В Ошерслебене прицепили состав, идущий до Лейпцига, скорость немного замедлилась, потому что давал о себе знать подъем, вот подъехали к Кведлинбургу, за которым высилась церковь Брокенского аббатства. К нему подошел, заложив руки в карманы, юноша, унтер-офицер, сапер, с истертой ленточкой Железного креста в петлице. Автоколяска покатила в сторону Дьера, где минотавр отлично пообедал, чтобы потом без особой спешки своевременно сесть в вагон прямого сообщения до Загреба, который прицепляли к будапештскому поезду.

 

На всех домах были начертаны разные условные знаки, которым надлежало воскрешать в памяти предметы и чувства. У минотавра не было ни сознания своей силы, ни предчувствия победы или счастья.

Дрожала земля; конь его, серый в яблоках, мохноногий, с крутыми боками, был, по-видимому, фризской породы. «Его убивши, от сомнений я буду быстро излечен, – с сомнением подумал минотавр. – Только страхом божьим объяснимо, что думы эти не пресек давно». Из-за любого поворота могло появиться погребальное шествие. Широкие дорожки, прямые, как стрелы, крытые сводом виноградных лоз, показывавших, что в этом году урожай будет хороший; в то время они были в цвету и издавали по саду такой аромат, смешанный с запахом многих других растений, благоухавших в саду, что минотавру казалось, будто он находился среди всех пряных ароматов, какие когда-либо производил Восток. Калитку толкнул иудей, он был иудеем и не был причалом, а к нему приплывали снежные лодки и плавно взбирались по лесенкам сердца: снежные лодки, вестники мести для водяного, который их топит, снежные лодки, могильные лодки, кто увидит – потом ничего не увидит. Из кустов несло падалью: разлагался кролик, растерзанный койотом.

Звезды юга забрезжили в небе вешнем, в печальном апрельском небе, фиалковом и нездешнем. «Уже луна у наших ног плывет; недолгий срок осталось нам скитаться, и впереди тебя другое ждет», – расслышал чей-то голос минотавр. Белые звезды на конских боках вздрагивали в такт рыси, а минотавр глядел на звезды, небесные шпоры. Редкие трамваи на улице Сориано разрывали тишину на миг, а потом она делалась еще плотнее. «И вот я смерть ищу в чужих руках: оглядываю ласково ножи, приходит мне на память друг-топор, я думаю о колокольнях стройных и о прыжке спокойном в пустоту», – загрустил минотавр, измотанный скопленьем чуждых фраз. Тогда он запустил указательный и средний пальцы за воротник, как бы оправляя его, и, обводя пальцами шею, вместе с тем повернул голову, заодно перекосив рот и стараясь хоть краешком глаза посмотреть, не идет ли кто-нибудь сзади; но никого не увидел. Ему не спалось.

Через несколько минут он был на дощатой пристани и со слезами на глазах вдохнул запах невидимых растений, древесины, гниющих луж. Там, вдали, – туман воспоминаний, размытый мол, белесый дым болота, сопящие волы, поля, там зелень – и люди, чьи тела блестят от пота. Одела мир покровом черным ночь; и воздух стих, и задремали воды.

В узких уличках слышно было только, как с сухим хрустом собаки гложут кости. Автомобиль въехал в тоннель времени – огромное устройство по перемалыванию его бесконечной массы. «Моя последняя прогулка... и никто за мной не идет, собаки даже нет», – подумал минотавр.

Слабый красноватый свет сочился сквозь деревья. Крики, шумы, голоса корабельщиков, маслянистый блеск влажной от пота кожи негров-мастеровых. Автомобили, белые хуторки напоминали крошечные фигурки на картинках, изображающих рождество Христово, невероятно далекие и в то же время непостижимо близкие – протяни только руку и достанешь. «Зима накатится комом, – вдруг отвлекся минотавр, – навеет на душу грусть, и станет мир незнакомым, печальны песни – и пусть!» Акварель изображала тореро, делающего веронику перед быком, у которого вместо головы был человеческий череп. Люди подходили к студентам, сначала заводили или поддерживали ничего не значащую беседу, потом надолго исчезали и неожиданно появлялись вновь – уклончиво приветливые, настороженно-улыбчивые – индейцы, чоло, негры, китайцы, и выражения лиц у них были одинаковые, и слова, которые можно было толковать как угодно или не толковать вовсе, они произносили одни и те же и с общим для всех провинциальным выговором, и носили они одинаковые, потертые и выцветшие костюмы, стоптанные башмаки, и под мышкой кто-то из них держал какую-то газету, журнал, книгу. И они увидели, как из умопомрачительных недр пустыни (чье солнце вызывает лихорадку, а луна – судороги) появились три фигуры, показавшиеся им необычно высокого роста...

 

«Небо избрало меня искупительной жертвой здесь, в этом мире, предназначило мне испытать то, что я испытываю, познать то, что я познал, загладить то, что я заглаживаю, – думал минотавр. – У меня вроде насморк начинается, – погано себя чувствую».

Редкие фонари, слабая радужная игра на их стеклах. Его листва объемлет вековая, а ветерок живит и нежит грудь и в сердце льет благоуханье рая. Была белизна маленькие облачка виднелись синева сквозь теплые камни сквозь майку в горизонтальную полоску синюю и белую. Ярко одетые толпы – жители целой деревни, идущие на местную ярмарку; женщины с младенцами на бедрах шагали сзади мужчин, мальчики постарше скакали на палках из сахарного тростника, тащили грубые: медные модели паровозов ценой в полпенни или пускали зайчиков в глаза старшим при помощи дешевых крошечных зеркал. Тишина стояла даже более глубокая, нежели в полночь. И тень чертогов наслажденья плыла по глади влажных сфер, и стройный гул вставал от пенья, и странно-слитен был размер в напеве влаги и пещер. Широкая, поросшая травой котловина, окольцованная островерхими скалами и прочерченная плоеными снежными языками, залегшими по осыпям и расщелинам наиболее обрывистых склонов. Когда ветер стихал, минотавр слышал отдаленные крики грачей, летевших с поля, мычание скота, загоняемого на ночь в хлев, легкий звон колокольчиков и робкое блеяние невидимого овечьего стада где-то далеко-далеко, в долине. И он обратился лицом к солнцу и пошел в путь, идя без сандалий, ибо он видел, что так ходят святые, и висела на его поясе сумка и маленький сосуд из обожженной глины.

У него был большой раздувальный мех с длинным и тонким наконечником из слоновой кости. Черные силы воображения блистали своим отсутствием. «И, наконец, к чему мне жаловаться, когда причина моего несчастья лежит во мне самом? – произнес минотавр, зная, что высказал не свои мысли, а как обычно – страхи рассказа. Три мертвые горы в серебряном уборе хранили след зари, и сосны на просторе виденьями росли среди немых снегов. Его раздирали противоречивые стремления.

«Искусство, ведь оно свободно, велит идти куда угодно, лишь только б душу ублажить, но не довольно ли кружить?» – вырвалось у минотавра или...

Широким, гордым шагом, в золотых доспехах или алмазных, минотавр прошел, гигантской уподобясь башне. Людей поблизости видно не было, не было ни домов, ни даже огонечка. И на цветах, что взоры потупляют и стебли так стыдливо изгибают от нежного дыханья ветерка, – переливались, трепеща слегка, алмазы прослезившейся денницы; и облаков белели вереницы, как снежное руно овечьих стад, что на лугах небесных сладко спят. Темная стена надвигалась все ближе, на вершине ее теперь светлели полосы шафранно-желтого цвета, как пена на гребне высокой волны. Ел он мало, хотя ему чрезвычайно нравились маринады «браганза» из лайма и манго, недавно буквально наводнившие город.

«Какой же ты после этого сын, ты, чертов олух?» – выкрикнул минотавр.

Черно и горько, на полпути вниз, в черноте, в глубине, в шахте, бегущей от света, быть может, скопилась слеза; скатилась слеза; воды качнулись, – сглотнули ее, затихли. Его мечтой и надеждой было стать одним из тех отважных благодетелей человеческого рода, чьи имена сохраняются в анналах истории. Рассудок подсказывал бросить эту затею: «Там пива в достатке, и пьют без оглядки – в раю же, известно, другие порядки». У него были очень длинные ноги и желтое лицо, и он немного пришептывал, отчего при первом знакомстве казался чуть-чуть смешным, но судил он о жизни здраво, голова у него работала исправно, жизнь он вел честную и чистую, а сердце имел горячее и кроткое.

Свет погас в окне высокой башни. Он спал в углу, закутанный в теплый плащ на меху, точно стояла зима. «Может быть, – промычал минотавр во сне, – и то, чего ты ждал, тебе пошлет судьба когда-нибудь. Нет, нигде не сыскать минотавру покоя, нигде не спрятаться от суеты... Его бока защищены щетиной, и надо их сперва пронзить копьем...» Небо было резко голубым, все в городе выглядело бесцветным – кроме расклеенных повсюду плакатов. Из-за угла большой арены выползло, раскачиваясь, еще одно человеческое существо: «Я, слепец Тиресий, пройдя стезей двойной, старик с грудями женскими, зрю и реку: в лиловый час пришествия домой уже открылась гавань моряку, и машинистка дома за еду садится, прибрав остатки завтрака, консервы».

 

Он был совсем недалеко, он не таил свое добро, и брызги были – жемчуга, и воды были – серебро. На нем не было никакого платья, кроме широкого пояса на бедрах, и эта экипировка была как нельзя лучше приспособлена к рукопашной схватке. Им были видны прекрасные дикие горы по ту сторону долины, до половины расчищенные под поля и огороженные луга, а выше – в зеленых волнах леса.

Никого не было видно. «И зачем оно нужно вообще, это брожение, которое и есть сущность жизни?» – спросил сын божий.

...Курильщик опия откинул оцепенелую голову и лежит с отвисающей челюстью, проститутка волочит шаль по земле, ее шляпка болтается сзади на пьяной прыщавой шее, толпа смеется над ее похабною бранью, мужчины глумятся, друг другу подмигивая, президент ведет заседание совета, окруженный важными министрами, по площади, взявшись под руки, величаво шествуют три матроны, матросы рыболовного смака складывают в трюмы пласты палтуса один на другой, миссуриец пересекает равнины со своим скотом и товаром, кондуктор идет по вагону получить с пассажиров плату и дает знать о себе, бренча серебром и медяками, плотники настилают полы, кровельщики кроют крышу, каменщики кричат, чтобы им подали известь, рабочие проходят гуськом, у каждого на плече по корытцу для извести, одно время года идет за другим, и четвертого июля на улицах несметные толпы (какие салюты из пушек и ружей!), одно время года идет за другим, пахарь пашет, косит косарь, и озимое сыплется наземь, на озерах стоят щуколовы и не отрываясь глядят в обледенелую прорубь, частые пни обступают прогалину, скваттер рубит топором что есть силы, под вечер рыбаки в плоскодонках причаливают к орешнику или к тополю, охотники за енотами рыщут в области Красной реки, или Арканзаса, или Теннесси, факелы сверкают во мгле, что висит над Чаттахучи или Альтомахо, патриархи сидят за столом с сынами, и сынами сынов, и сыновних сынов сынами, в стенах эдобе и в холщовых палатках отдыхают охотники после охоты, город спит, и деревня спит, живые спят, сколько надо, и мертвые спят, сколько надо, старый муж спит со своею женою, и молодой муж спит со своею женой...

«Что ты знаешь о красоте и истине? – усмехнулся сын божий. – Ее уволили за то, что она самую малость покрутила с мастером. Мастер в черных перчатках, – вспомнил сын божий, – стал обходить кругом – наводить порядок и все устраивать, как следует; манеры у него были мягкие, вкрадчивые, он ступал неслышно, как кошка, и не говорил ни слова: кого усадит, кого переместит, втискивая запоздавших, открывая лазейки в толпе; все это он проделывал безмолвно, только кивая головой». Уже светило солнце на горы и на дол, когда минотавр понял – он бога поборол.

Какого черта? – подумал минотавр, все равно бог спекся. Он был заядлым курильщиком, и его сердце уже начало давать перебои. «Господи, какая же ты тупая задница, раз ничего не понимаешь! – закричал минотавр. – Дурак набитый, идиот». Автобусы уползали сотнями по длинным бетонным виадукам, изгвазданным годами безжалостного употребления и нулевым удовольствием, в дымчатую серость, сальную черноту, красный свинец и бледный алюминий, между грудами отходов, что вздымались, как многоквартирники, по кривым, что расталкивают обочины и вливаются в дороги, забитые армейскими конвоями, другими высокими автобусами и брезентовыми грузовиками, велосипедами и легковушками, и у каждого свое назначение и начало, каждый плывет, притормаживает то и дело, а над всем этим гигантская газовая развалина солнца средь заводских труб, аэростаты заграждения, линии электропередачи и дымоходы, бурые, как дерево, что состарилось в доме, бурость темнеет, чрез мгновенье подбирается к черноте – возможно, истинному лицу заката.

Ветер летит над пшеницей – с серебряным треском, тонкое сопротивление металла. Ангел увидел минотавра с небес и заплакал. Свобода была уже близко.

У него осталось чувство горечи и досады, он считал, что за это время были без толку растрачены главные ценности, которыми владеет минотавр, – жизнь и время, деньги и «деловая хватка», ясная юношеская целеустремленность. Черные сатиновые нарукавники прикрывали рукава его синей рубашки. Алая буква сверкала у него на груди. Темные волосы отливали золотом, как шерсть у собаки породы чау-чау.

Тут бог поднялся с трона во всем блеске своего величия... Алкаш сыт на Эль столбо, радикал из студентов-еврейчиков раздает листовки на Вашингтон-Сквер, садовник стрижет кусты. Красотища сооружена без его малейшего участия. Из него уже песок сыплется, а он все еще приходит в восторг от какого-то одеяла. Его тянуло на улицы наблюдать за нарядной толпой, а замечая господствующую повсюду роскошь и изысканность, он все больше приходил к заключению, что сам не живет, а прозябает.

У него был маленький, высохший золотой апельсин, но он знал, что в этот момент минотавру не захочется апельсина, и ему даже не нужно было качать головой, чтобы он это понял. Чайка в воздухе замерла, точно на невидимой проволоке подвешенная между мачтами. И минотавр пошел в гостиную, помахивая бутылкой, как звонком, и включил телевизор. Тихо царственный Нигер катился пред ним, уходя в безграничный простор. Ему показалось, что он раздвоился, раскололся пополам, и одна его половина была горячей, как огонь, а другая холодной, как лед, одна была нежной, другая – жесткой, одна – трепетной, другая – твердой, как камень. Лицо у него было ясное и одухотворенное, как у мученика, восходящего на костер: «Я в сон спешу, чтоб видеть сны: о правде, что ничем не купишь, и о безумствах, что даны!».

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за июль 2018 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению июля 2018 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 


Оглавление

14. XIV
15. XV
16. XVI

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

19.03: Яла ПокаЯнная. Поверить не могу (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!