HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 г.

Евгений Синичкин

Эра антилопы, несущейся в спорткаре по сверхскоростному шоссе (часть вторая)

Обсудить

Антироман-матрёшка

 

Купить в журнале за июль 2018 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за июль 2018 года

 

На чтение потребуется 11 часов | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Всем, кто так торопится к развязке, что

забывает оглянуться по сторонам, посвящается.

 

 

Я чувствую себя Империей на грани

Упадка в ожиданьи варварской орды,

Когда акростихи, как дряблые плоды

Изнеможения, слагаются в дурмане.

Поль Верлен. Изнеможение

 

Среди всего этого великолепия

Я измучен,

Подавлен

Видением пепелища,

Стен, повергающихся в прах.

Ричард Олдингтон

 

Все прошлое я вновь переживаю,

Один в тиши ночей, и нет исхода мне.

Александр Бородин. Князь Игорь

 

16+

Произведение публикуется в авторской редакции

 

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 2.07.2018
Оглавление

8. VIII
9. IX
10. X

IX


 

 

 

«Обещаю[1], что против твоей воли, если ты не захочешь, ничего не будет», – N уламывал Олю поехать к нему на дачу, проведя вместе последнее школьное лето – трехмесячный обрыв между десятым и одиннадцатым классом. «Но в том-то и дело: боюсь, что захочу», – сказала Оля, облокотившись на перила первого этажа, как Нетребко перед Вильясоном, и N отшатнулся к стене, исписанной трехбуквенными посланиями к потомкам и тождеством Эйлера, а кровь прилила к его чреслам. «И что же будем делать?» – прочавкал N, высмоливая с пересохшего языка капельки слюны.

«Мы...» – недоговорила Оля, обвила его шею и, похлопав ресницами, будто покивав, промочила его язык своим, на котором сохранился тепло-мясной вкус голубцов. Оля отстранилась: где-то наверху грохнула дверь, защелкал в замочной скважине ключ, затерлись подошвы по ступенькам, как метла дворника по асфальту, и с четвертого этажа спустился, поздоровавшись, мужчина в средних летах и рокфорических телесах, с круглыми очками, прямоугольным чемоданом и козлиной бородкой Дзержинского. «Кажется, врач», – предположил N, потому что в его воображении уездному доктору приличествовало выглядеть так. «Разве что в мечтах, – процедила Оля, потупляя взорчик, – а в миру он Василий Митрофанович, бухгалтер... или что-то типа финансового консультанта, аудитора, я не вникала». У нее расширились зрачки, Оля закусила нижнюю губку и заглазела на джинсы N. Ширинка безжалостно отхолмивалась стояком[2], наиискреннейшим мужским комплиментом, который дамы в полной мере начинают ценить превыше конфет, цветов, заученной лести и сережек лишь годам к тридцати пяти, когда свежесть юности, случайные поклонники, влюбившиеся в ожидании сигнала светофора, и блаженство бездиетности консервируются на полке в шкафу воспоминаний – над скелетами, нереализованными планами стать балериной и двумя разводами[3]. «На Василия Митрофановича... хм... встал? – не обращаясь к эвфемизмам, спросила Оля, повернулась к N спиной и задвигала ягодицами, затянутыми в темно-голубой деним[4]. – И хотя я девушка чрезвычайно широких взглядов, делить своего парня с пятидесятилетним мужичком не отважусь. Колись, кого выбираешь?» И N накинулся на Олю, впился, как вампир, ей в надключичную ямку, где запах чистых волос разбавлялся чем-то ягодным, и принялся неугомонно колоть ее в оголенный пупок всем, что не давало выровняться ширинке, без слов предсказывая радости и сомнения, уготованные им летом.

«Жизнь – хороша», – думал N, неделю спустя таща Олин чемодан на колесиках и с выдвижной ручкой вниз по лестнице, минуя придержанную ею подъездную дверь, к автобусной остановке, обклеенной рекламными объявлениями с отрывными телефончиками. Автобус приехал с конечной почти пустой, в нем ненавязчиво дул кондиционер, солнышко раскаливало окна, смаривая редких пассажиров, Оля, прежде чем зайти, наволшебнила ливень, сбросила сандальки и затанцевала под дождем, поскольку бессмысленно зваться Ольгой и не танцевать под дождем[5], вся мокрая, гориглазая, как нереида, в просвечивающей светлой блузке, в намоченных джинсовых шортиках, плюхнулась на сиденье, и N стал рыться в ее чемодане, чтобы найти шмотье, пригодное для вытирания. Жизнь села сзади и вдарила ему пятерней по затылку. «Дундук, не подлизывайся», – сказала жизнь и расплылась в гопстопника, который позатирал про жизнь, дососал бутылочку «Клинского», похвалил «сисяндры этой чиксы», после чего Оля прикрылась пляжным полотенцем, и уснул беспокойным сном, с приближением кондуктора делавшимся мертвецким. У гопника были рваные джинсы – или модные, или с помойки, призадумался N, но Оля прильнула к нему, положив головушку на его плечо, и N расхотелось думать. Щетина его с левой стороны отмякла под высыхавшими Олиными волосами, нежность к этой взбалмошной, непостижимой крохе зазнобила где-то под солнечным сплетением, в межреберных прощелинах, ссерпантинила к диафрагме и обернулась вокруг нее, точно лицехват[6]. И N подпесил, зарылся носом в ее пряди, чтобы дышать не парами бензина, не сиренью, не сгорелостями жратвы из раскрытых ставен – не миром, а Олей. Его прервала кондукторша с выразительными глазами: в них были укор, зависть, конъюнктивит, гетерохромия, признаки бессонницы и желтухи.

Он расплатился, ему всучили билетики. Посмотрел рефлекторно номера и не насчитал счастливых: возможно, потому что номера были семизначные. Люди разделись до сорочек и кроссовок, а дорожное полотно – до залежей нефти или руды, ожидая сентября-октября, когда все заинтересованные в распиле бюджета вернутся из отпусков, надиспутируются, деля честно стибренное, и отправят бригады в дождь и снег выпекать заплатки, разваливающиеся к выходным. Австрийский брудастый бракк[7] какал на памятник героям Великой Отечественной войны – на гусеницу танка, башню которого изрисовали свастиками и призывами брать Берлин. Требушеты византийцев, подначенных генералом Гельминтусом, осаждали Коломну, и на больших мониторах по всему городу шла прямая трансляция наступления, контрнаступления, флэш-интервью очевидцев, в том числе князя Владимира Святославича, приглашенных экспертов, среди которых были историк Иван Кирюхин, психолог Василиса Антонова, социолог Настасья Ухарова, адвокат Станислав Хремюря, актер Андрей Петров, музыкант Валерий Слонтьев, баба Нюся из поселка Нюненьга Вологодской области, выкормившая Гельминтуса, когда тот был с полноготка, эксперт по экспертам Аристарх Третьяков, Аттила, коего пел Николай Гяуров, и Александр Дугин[8] в шапочке из фольги. У магазина «Горячий хлеб», где торговали молочкой, мясом, рыбой, бакалеей, билетами на поезда и самолеты, аудио– и видеотехникой, автозапчастями и органами для трансплантации, автобус завернул, водитель поддавил педаль газа – и замелькали березы, сосны, парковочные ограничители, консилиумы съехавшихся рыбаков и кемпингистов, барсук, коему не следовало лазить по суку, где сидели тысячи томско-державинских дево́чек, свадебное дерево в ленточках, цветочках и презервативах, магазинчики, старушки, хромавшие из магазинчиков, и развязка без столпотворения.

Зеленел небосвод, чернели осиновые кущи, синели бумажники пешеходов, покупавших разливной квас. «Ауди» перевернулась и катилась на крыше, а на ее колесах четыре одалиски, одурманенные экстази, дрыгались в танце живота.

Оля просунула руку под рубашку N и волосик за волосиком эпилировала ему поясницу. Тридцать минут ее пальчики копошились над ремнем, процарапали кожу, расковыряли ранки и добрались до позвоночника, где межпозвонковые диски напоминали сердечки, а отростки, и поперечные, и остистые, – масипуличных амурчиков с неуловимыми, как у колибри, крылышками. «Пупсенька», – сказала Оля, отламывая одного амурчика и подбрасывая его к потолку, как апельсин. «Раз, два – взяли», – отсчитала Оля и вырвала позвоночник N, который покидал родное тело с клацаньем, точно лопались пузырьки в пузырчатой упаковке, вырвала вместе с головой, подняла руку, и голова, свесившись, заболталась, как пневматическая боксерская груша. «Ать», – намотала Оля позвоночник на запястье и залассоила его над головой, сплевывая себе под ноги, а башка N, разбивая стеклянные окошки, лыбилась в полузажмуривании. «В нашем автобусе запрещено бить стекла оторванными головами, – подошла к Оле кондукторша. – Когда-то все так развлекались и не видели в том ничего криминального, но сейчас, если желаете все крушить, кидайтесь отрубленными ногами, никак иначе». «У меня и в мыслях не было нарушать закон... простите», – сконфузилась Оля, воткнула позвоночник назад в тело N, покрутила его голову, чтобы попасть в пазы, нашла в чемодане клей-момент, перемазала им позвонки, нервы и кожу – и когда автобус проезжал военкомат, из которого не возвращались[9], N был как новенький, а Оля целовала его в подбородок.

На мосту засмоговилась пробка, движение застопорилось, водители в гневе выходили из машин, чтобы поматюгаться. «Ай, сука, ложись!» – заорал один из водителей, когда что-то отбросило тень на весь мост, а водитель, снимая кепку, посмотрел на зеленое небо, с которого падала стометровая ватная палочка, обкапанная «Барсом», великий дар богов для борьбы с пробками, отвезенный впоследствии в подвалы Храма Христа Спасителя – в соседнее помещение с кухней, где готовят благословенные новообрядческими авгурами яства для священных банкетов, божественных вписок и заповедных кейтерингов[10].

Тронулись... автобус по кочко-ямистой полосе, а народ – умом[11], или его остатками, или легендами о том, что он когда-то был да сплыл чрез ушные раковины в канализацию из зашнурованных говнодавов. Оля убрала полотенце и клей в чемодан, высматривая железнодорожную станцию, стеклянную, как Сэмюэл Джексон в шьямалановском «Неуязвимом». Торговали мороженым, пирожками, возможно, с мясом, возможно, не с человеческим, сладкими и горькими аперитивами, дисками со «Сладкой жизнью» и «Горькой луной», газетами, напечатанными в шестидесятых или на шкуре бизона, газетами из будущего, которые иногда вылетали из портала над светофором, с белыми страницами, откуда изгнали слова...

«Сходим», – шепнул N, когда автобус остановился у подземного перехода, где был люк в то царство гномов, куда ниспадали пряди Ваниной души, и они поцеловались, пропуская пассажиров, торопившихся ступить в мрак света. Восторг любви, который один лишь миг, носился по их губам, языкам, зубам, как ребенок на аттракционах в аквапарке, и они растягивали этот восторг, этот миг, будто комок жвачки, опресневевший от долгого суслинья, надеясь растянуть его до вечности, что пахнет кофейными зернами и травой. «Если вы не перестанете, я милиционеров позову!» – зашипела кондукторша, миг разбился, как слеза, сорвавшаяся с ресницы на край бокала, Оля сантилопила из автобуса, а N повез чемодан, к которому, словно брелок, подвесился остистый амурчик, отломанный Олей в напридуманных воспоминаниях. Трыщнулись автобусные дверцы, будто ножницами отрезав вчера от сегодня, из подземного перехода показался бомж с баяном, автобус отъехал на разворот, заистерили машины, стирая шины и краску с боков, Оля обсохла, заморгала, глядя на солнце, и впитала всю зелень неба в свои глаза, дозволяя ему вновь стать голубым, как цветочная мечта.

Люди толкались, давили ноги, как гладиаторы, бились за жизнь и свободу, за ужин и шлюховатых рабынь. Южные парни зазывали в чебуречную, где не смолкали «Черные глаза», а на крыше палатки с носками, трусами и бюстгальтерами, проглотив лаваш и обиду, предрекал черные испанские глаза тореадору Павел Лисициан, и целились в него тухлыми яйцами и помидорами. Бабульки сгибались над урнами, ища билетики на перепродажу и вчерашний день, когда мир был понятным, а смерть – неблизкой. Вокзальные кассы работали на совесть, то есть через жопу: двое кассиров из четырех покинули свои места, умотали к третьей, закрыли жалюзи и предались или ревизии, или обеду, или лесбийской любви. «Или всему», – напустили тумана жалюзи, и четыре очереди слились в одну, из людей, тележек, сумок и нетерпеливых шараханий в разные стороны образовав живой трезубец.

Когда безденежный тевтонский рыцарь ударами шверта по стеклу убедил кассиршу, что отказа он не примет, пришел черед N, он оплатил два билета в один конец, провел Олю через турникеты и, будто авантажный мажор, для которого всё упирается в чревоугодническое сейчас, выбросил, паря мыслями в облаках, где обнаженную Олю по пене везет дельфин в гавайской рубашке и куда не пускают контролеров, билеты в картонную коробку.

По мелкоступенчатой лестнице ковыляла старушка с безмерной поклажей из мотаных-перемотанных коробок, мешков, пакетов, кошелок, двух котов и одноглазого попугая, который цитировал Жириновского. «Разрешите вам помочь», – понтанулся N, втюхивая Оле свою отзывчивость, доброту, справедливость и другие выражения-атавизмы. «Естественно, милок, помоги уж», – засвиристела старушка, N, надрываясь, втащил поклажу на верх лестницы, и Оля послала ему воздушный поцелуй. «Кончать внутрь не рекомендую[12]», – понизила голос старушка, подмигнула N, покашливая в направлении того места, где ждала Оля, взвалила всё барахлище на спину, по-суперменски выдвинула руку с кулаком и улетела. «Рожай! – позвала его Оля. – А то мы так на электричку опоздаем!» Сбежали по лестнице, мягкой, как батут или водяной матрас. На платформе была суматоха, толпа гудела, предвкушая штурм, яблоку негде было упасть, поэтому падали груши, манго, сливы, ананасы и головы бояр крамольных. Оля повисла на N, как дочка на папе, отказываясь смотреть на подходящий поезд. Машинист из базуки клал самых ретивых, состав засвистел и встал, вагоны взяли приступом, не оплакивая погибших, ибо машинист просил в громкоговоритель не задерживать отправление поезда и предоставить мертвым хоронить своих мертвецов. «У меня трагические вести, – добавил машинист, когда все сплющились, поместились, а поезд набрал скорость, – византийцы вошли в Коломну».

 

«Календарики со святыми, иконочки, свечи, куличи...» – предлагал товар розовощекий послушник, улыбался в ответ на сардиновую злобу паствы, конкурентов – мороженщиц, продавцов носков и напитков, батареек и луп, компакт-дисков и альбомов-раскрасок, бенгальских огней и елочных игрушек, вееров и средств против насекомых, грибка и снов без сновидений, которые снятся только невинным младенцам да по-младенчески невинным олигофренам, – и отдавливал баулом ноги пассажиров. Он распевал псалмы, после толчков, когда люди заваливались на людей, возносил, крестясь, хвалу господу, что никто не пострадал. «Несть конца Царствию Божьему», – сказал он, получил под дых и, свалившись на пол, наложил в штаны. «Что, обосрался? – спросил какой-то узкоглазый задохлик, сидевший у окошка. – И правильно, на такой кошмар взглянешь – и задрищешь, и заблюешь всё, до чего достанешь. Люди русские – звери, оглянись, священник православный, звери, что без чьей-либо помощи друг другу глотки перегрызут, вот у меня дома всё не так: уважение, достоинство, честь, храбрость, смелость, ум...» «Иди-ка ты нахер, мы все отстроим, а вы в геенне огненной гореть будете!» – не выдержал Никулин, который две станции выслушивал треп узкоглазого, с локтя сломал ему нос, дернул за волосы так, что содрал скальп, выкинул весь узкоглазо-скальповый комплект из поезда в речушку – и дребезг разбиваемого стекла, как звон суздальского колокола, разнесся по стране.

«Дитя, садись, – сказал Никулин послушнику, тот приполз к его ногам, забрался по ним, как по канату, на сиденье и, обдуваемый ветерком, откинулся назад, жуя кулич. – Его речи злые слушать русскому человеку не с руки, посему прости мне грех душегубский, бедный инок[13]. Люди русские есть соль земли, а Москва, столица земли русской, как давно уже известно, – наследница всей мировой культуры, римской, константинопольской... Объединиться бы нам, людям русским, православным, богобоязненным и милосердным...»

 

Народ постепенно расходился, кто куда, одни вышли в Томилине, кто-то – в Краскове, к Малаховке, как водится, вагон опустел наполовину, Оля перестала трусить, разомкнула вежды, под которыми искрилась весна. «А теперь держись!» – воскликнула оравка хулиганов, севшая в Удельной. Шпана, никого не боявшаяся, поскольку батя одного из них, с кушаком и солнцезащитными очками, был крупным чинушей[14], чем тот парень, с кушаком и солнцезащитными очками, бахвалился без умолку, лезла к пассажирам, лапала женщин, размахивала бейсбольными битами и бердышами, отсекла руку какому-то несчастному, вступившемуся за свою жену. После станции Быково они согнали сидевших на шестерке в центре вагона, начали бражничать, потягивая алкоголь и подтягивая скрипевшим из бумбокса Гребенщикову и группе «Корни», ругаться, угрожать. Им наваляли польские туристы, которые вошли в Ильинке. «Господа россияне, – заговорили они, – никто ли из вас не продает квартиру или дом, а не то мы всю Москву да пол-Подмосковья искатали, ничего подходящего не нашли?» Они были крикливыми, веселыми, подшофешными, как все туристы, поэтому появившийся из соседнего вагона патруль не стал ни в чем разбираться, отдубасил и туристов, и побитую шпану, пинками выпроводил их на Отдыхе, а лидер охранников, рассказавший между делом, что родом он из Клина, пришил отсеченную руку несчастному, истекавшему кровью под скулеж жены. В Кратове и на 42-м километре электричка не останавливалась, поезд мчался в грядущее под мостом настоящего, чтобы въехать в прошлое, проносясь вдоль пасек и колосоствольных деревьев, коттеджей и землянок, пеньков и бетонных заборов, раскрашенных граффити, в тамбур выскромнился Веничка[15], он пил херес, зырил в окна и видел немного не то, что рассчитывал увидеть. «А я, вероятно, ошибся вокзалом», – сказал Веничка и обозвал себя бестолочью и круглым дураком. «Либо все-таки книгой», – подсказал N, обнимая Олю. «И такое не исключено», – согласился Веничка, допил херес, лизнул горлышко бутылки, втягивая капелюшки, наклонился, как корнет на балу, к Олиной ручонке и свалился из поезда на «Фабричке».

«Ты хочешь пройти в вагон, посидеть?» – предложил N, но двери за Веничкой съехались, и Оля помотала головой, говоря, что ей и здесь, в уголке тамбура, хорошо. Раменское мелькало за окнами зданиями из ярко-красного кирпича, похоронными факелами улетучивающихся столетий. У города был вид ветхозаветного Содома[16], горящего в пламени искупления за неизвестные грехи, в окна пробивался запах серы, а царские войска подталкивали пушки к Палеостровскому монастырю. По платформе маршировали солдаты, они сопровождали двух священников в длинных рясах и с золотыми часами[17].

Священники залезли в поезд, инспектируя вагоны, за ними с неотступностью бодигардов поднялись солдафоны в камуфляжке, вжавшие пальцы в «калаши». «Вон он, наш клиент, – указал один из священников на послушника, доедавшего второй кулич. – И хули ты на нашей территории забыл, а? – подкатил священник к послушнику, а солдафоны передернули затворы и на Еву Мари Сэйнт, которая в электричке ехала куда-то на север. – Не заливай мне, пидорок, что не знал или нечаянно: за нечаянно бьют отчаянно, а за незнание и пулю в затылок послать – дело богоугодное. Царские указы не соблюдаем, да?» «Отрок я неприкаянный, жизни не изведал, простите меня, коли согрешил, братья мои... – упал на колени послушник и приложил два пальца ко лбу, дабы перекреститься, но когда два пальца тронули морщинку над переносицей, один из солдафонов упер автомат прикладом в плечо и серией прицельных выстрелов превратил кисть послушника в фарш. – Мать вашу, гондоны оборзевшие, да с хера ли вы тут творите, мы же с вами за одно, за веру в бога единого, ублюдки сраные![18]» – плевался послушник, держа культю за предплечье.

«На небеса его препроводите», – распорядился второй священник, до того молчавший, солдафоны выволокли послушника из вагона, бросили на платформу, врезали разок-другой кирзачами – и расстреляли. «Если кто-нибудь вздумает повторять его богохульства, пусть знает, чем кончится его жизнь», – объяснил первый священник, сел на место послушника, его коллега, подобрав рясу, устроился напротив, они разломили кулич, зачитали благодарственную молитву и оттрапезничали. «За здравие отца и государя!» – озвучил тост второй священник и разлил из баклаги пятнадцатилетний «Дьюарс». На 47-м километре, близ депо, поезд обождал, проветрился и, высадив Еву Мари Сэйнт, оттуда узревшую искомый север, рванул по новому пути. Англичане, германцы, голландцы, французы, итальянцы – все сорта немчуры, как саранча, заполонили поезд, раскидали ранцы, тюки, поснимали обувь, точно разлеглись на домашней постельке, и гвалт, под стать вавилонскому, зарикошетил по вагонным стенам. «Не волнуйся, – сказал N, – на этом поезде вечно катавасия[19]». «И сколько нам ехать?» – уточнила Оля, нервно зевая. «Я думаю, от получаса до полустолетия», – сказал N, прикрывая собой Олю, которую чуть было не придавил к дверце норвежский матрос, их одногодка, который был выпивши и грезил Нидерландами.

 

Оля разомлела, на ее висках, расштрихованных русыми волосами, тонкими цепями, из которых не вырвать сердце, в чьих руинах, как и в развалинах души, прячется любовь, загроздились смородинки пота. Бродячий музыкант, лет двадцать с гаком, черные джинсы, черная битловка, как у ночного грабителя по кличке Кот из низкобюджетного фильма или сериала, прокрался в вагон. Один из бесчисленных певцов удачи, играющих в электричках, но этот зауникалился: он был талантлив. Сыграл, конечно, битловскую «Аллилуйя», очень высоко, под лирическую колоратуру, сыграл на электроскрипке, но мир за пределами Олиных глаз и волос на три минуты предстал сносным, и N отдал музыканту последние пятьдесят рублей. Распахнулась дверца межвагонного шлюза, бригада контролеров ступила в тамбур, и N вспомнил, что по-идиотски выкинул билеты на вокзале, что деньги кончились, а Оля... не помнила ни о чем, супружила их языки, теплая и холеная, посвящая N в таинства беспамятного счастья. «Ай, молодежь-молодежь», – полюбовалась контролёрша, и вся бригада перешла в салон, где народ суетливо повскакивал, как рядовые перед утренним построением. «Любовь может спасти мир, – подумал N, не разрывая связь его и Олиных губ. – Искусство сжалось до китча и поп-арта[20], красота – но только не ее красота, – исправился N, плененный поволокой Олиных глаз, – никчемна, почему бы и нет?»

Любовь Демидовна, бывшая куртизанка александровских времен, нынешняя пенсионерка и завтрашняя фотография на могильном камне, апгрейженная неизбежностью версия триединой гофмановской метрессы, возразила «По кочану», приглотнула самогонки из термоса и сошла на Совхозе. Институтский пострел тем временем зазевался в вагоне, уткнувшись в айфон, айпед и макбук, и проворонил нагрянувших контролеров. «Так, ваш билетик», – сказала контролерша, и матрица виртуальной реальности раскололась под давлением реальности подмосковной. «Если билетика нет, оплачивайте проезд или пройдите, пожалуйста, на выход», – ответила контролерша на изумленный взгляд паренька, чьи глаза бегали по лицам контролеров, охранников, пассажиров, убежали на экран айпеда и растворились в нем, как в кислоте. «Русские не сдаются!» – крикнул слепой студент, схватил в охапку яблочные гаджеты, пробился к дверям, отправив в нокаут охранника, сиганул на платформу, преодолев звуковой барьер, в секунду достиг предпоследнего вагона и, заржав, что свобода – удел сильных, промахнулся мимо дверей, протаранил лбом вагон, лишился чувств, и гаджеты просыпались под колеса электрички. Ахав[21] помог вырубившемуся охраннику подняться, отломил свой деревянный протез, высыпал из него несколько граммулек кокаина, нестриженными ногтями проложил его дорожками и убедил охранника занюхнуть[22]. «Ты всё нюхай... за маму, за папу, за китобойный промысел», – похлопал Ахав по плечу охранника, проехал по кожзамному сиденью и вперился в окно, выискивая белого кита, несущего смерть, но различая только белых царей и белых генералов, несущихся на бледных конях. У них были черепа без кожи, то были не люди, а скелеты в мундирах с аксельбантами, и их лошади галопировали к бездне, на дне которой вальсировали мертвецы. Разгорячились кони, они скакали, проникая мордой в кротовьи норы, за которыми расцветали новые миры, зажегшиеся на погибель, скакали, скакали, скакали, скорость их росла по экспоненте[23], и рухнули, все разом, издохли кони, задрожала почва, и из-под нее, как грабоид, вылез белый кит, пожирающий трупы коней и кости генералов да царей. У кита были красные глаза, и трупы он запивал крепленым светлым пивом[24].

В Бронницах зашли инженеры, которые были беспримерно интеллигентны и пьяны.

«Господа хорошие, – обратились они к двум священникам, прикончившим бутылку «Дьюарса», – будьте так любезны, покиньте поезд: мы всё знаем, и убийц с подонками не потерпим». Любезные господа послали инженеров ко всем чертям, и инженеры, интеллигентно присняв кепки перед проходившей по вагону продавщицей напитков и закусок, боксерскими двоечками, когда-то натренированными в СДЮШОР, уложили священников в разбитое тушкой узкоглазого окно. «Ах, хорошо кубарем катится эта группа в одноцветных рясах», – сказал инженер, раскрыл чемодан и пошипел стеклянной пол-литровкой «Буратино». «Заправимся, – нарезал второй инженер батончик ливерной на газетке, – и поверим, что машинист проедет пять станций за три минуты и мы успеем на игру бело-синих». Александр Пирогов со страданием в голосе пел из салона в тамбур Оле[25], что она его дочь, а завороженная Оля, вырываясь из объятий N, утверждала, что имя ей – Лена, и заплетала в косу потемневшие пряди. Хористы смолкли, и поезд подъехал к Радуге, где платформа была сделана не из камня, не из цемента, а из четырнадцати блоков замороженной крови.

Приперлись деловые люди в деловых костюмах. Они уселись, поставили в ноги кейсы, из пиджачных карманов выудили водку в маленьких бутылочках, обитающих в мини-барах отелей или в тележках бортпроводниц, выпили, заспорили, как украинские депутаты – с рукоприкладством и проклятиями в адрес матерей. Доспорились до того, что в Фаустово им выходить, а не успеть выпить на посошок – подсудное дело[26]. «Ребята, дочка моя, нарколог, говорила мне, что пить... ну... это... вредно... может... ну не знаю... без посошка?» – сказал один из них, сдавливая виноградину, как гироскопический тренажер. «Ох ты ж... нацист, что ли?» – булькнул второй, закусывая водку попкорном. «С чего вдруг – нацист, я... сторонник ЗОЖ», – обиделся первый. «Так нацисты же бухать народу не давали, не?» – вновь булькнул второй и подавился попкорном. «Курить, – поправил третий, самый пьяный и строгий, постукивая второго по хребту, – а сухой закон был в США». «Один фиг, – решил второй, откашлявшись, – что нацисты, что пиндосы... вздрогнем, мужики?» «Вздрогнем!» – единогласно постановили первый и третий, пока четвертый молчал, смолил цигарку, покачивая в пальцах шоколадную медальку[27], которой его утром угостил сынуля, и трое выпили на посошок, на второй посошок, на третий, после девяносто какого-то посошка уснули, проехали Белоозерку, где в озере не больше белизны, чем в коже сенегальцев, одетых в поношенную униформу цвета хаки, и Фаустово, где Маргарита втихушку любится с Мефистофелем в траве за магазинчиком «Дикси».

«Идем к выходу, – потянул N за руку Олю, подтаскивая к противоположным дверям вагона ее чемодан, – скоро наша остановка».

Пассажиры обокрали деловых, полакомились кюммельчиком и почувствовали непреодолимое желание излить ближним свои тяготы. «Расступитесь», – подплясывали они, отстаивая богом данное право выйти в тамбур и отлить. Отливали с щебетанием, с песнопениями, с приятной атрофией всех мышц, кроме ответственных за крепость ног, как Пол Эджкомб, исцеленный Джоном Коффи, и моча, разбрызгиваясь по тамбуру, словно отмывала стены и придавала блеск полу. «Ссать – хорошо, – простонал человек, чьи руки и шея были в тюремных наколках, – а хорошо ссать – жизнь без простатита». «Ясно, – догадался N, – подручный Гельминтуса». «Так воняет...» – загундосила Оля, зажав ноздри.

По салону, дверцы в который захотели сломаться и не съезжались, потому что были сволочами, так еще Колька, сосед сверху, затопил им кухню, а денег на ремонт ни у кого не было, ибо Колька пил, а дверцам за работу никто не платил, растекался аромат лаванды и укропа, свидетельствовавший о том, что пассажирам давненько пора заглянуть к нефрологу, чтобы он назначил операцию по удалению из почек семян элементаля растений, которого во втором фильме пристрелил Хеллбой[28]. Река мочи, гостеприимно пропущенная дверцами, заруслила в салон, пассажиры, не успевшие застегнуть ширинки и оправить юбки, залезли на сиденья, спасаясь, как от нашествия крыс, от самих себя. «Если бы я был президентом, – подтянулся на полках для багажа человек с тюремными наколками, – я бы не допустил, чтобы мои избиратели тонули в электричках». «Миша, ты ж не голосовал...» – возмутился его братан, коему лишний вес не позволял карабкаться на полки. «И что с того?..» – не понял Миша, снял штаны, скорточился, пятками упираясь в край полки, и, потуживаясь, исторг на лысину братана три коричневые колбаски и один пурпурный MP3-плеер. «Юрик, извиняй, ну я виноват, что эти чмошники из «РЖД» жлобятся туалет в каждом вагоне установить?» – спросил, переходя на визг, Миша, и Оля с N, по воле[29] рассказа не тронутые ссаковой пучиной, переступили на перрон.

 

 

 



 

[1] В этой главе наша компания предлагает вниманию дорогих клиентов специальную предновогоднюю акцию «Два акротекста по цене одного», причем если первый, основной для всей второй части романа, акротекст вы по-прежнему – по условиям корпоративного пакета – разгадываете самостоятельно, то имя автора бонусного акротекста мы назовем прямо сейчас. Сергей Жадан – украинский прозаик, поэт, эссеист, музыкант, за упоминание коего в русскоязычном произведении одни граждане депутатского разлива потребуют засудить нашу компанию как рассадник фашизма, пропагандирующий бандеровщину, ибо живем мы в годы, когда глагол «пропагандировать» и существительное «пропаганда» в русском языке используются чаще, чем союзы, предлоги и местоимения, причем вместе взятые, а иные граждане, иного депутатского разлива, который побурливает с инограничины, прокричат «Слава Україні – Героям Слава!», ведь кричать – не думать, может каждый. Если говорить всю правду, то с просьбой включить в издание книги рассказа второй акротекст в нашу компанию обратился стыд рассказа, который, конечно же, никакой не стыд, а знакомый рассказа, имеющий на рассказ влияние и зачитывающийся книгами Жадана не меньше, чем книгами рассказа, из-за чего рассказ ревнует, а Жадан – нет.

 

[2] К сожалению, наша компания не имеет права вносить исправления в вульгарную лексику рассказа, посему мы просим наших дорогих клиентов, взращенных славным девятнадцатым веком русской литературы, с пониманием отнестись к авторским слабостям, тем паче что автор – он попросил нас сие не утаивать – признает, что по натуре он – плебей.

 

[3] Алогизм – стилистическая фигура, часто применяемая в произведениях, построенных на комизме, гротеске и абсурде, то есть один из самых популярных приемов в романе, который наши многоуважаемые клиенты выбрали для чтения перед сном, в метро или на толчке.

 

[4] Кошмарный век – кошмарные сердца, хочется нам перефразировать солнце русской поэзии, меркурия современного русского языка, венеры московской сочинителя, марса отечественной словесности, юпитера всей русской литературы, сатурна распутства, урана рабовладения, нептуна многочисленных титулов, присужденных ему теми, кому он известен аж по чудному мгновенью и школьным хрестоматиям, да, перефразировать, милостивые наши клиенты, ибо тяжко нам предлагать вам текст, где все носят трусы, а не панталоны, куртки, а не сюртуки, и джинсы, а не галифе или, по крайней мере, рейтузы.

 

[5] Ссылка на фильм Пола Верховена «Турецкие наслаждения» (1973), который – наша компания предоставляет вам, наши дорогие клиенты, лучшие спойлерные услуги по самым низким ценам – в русском переводе, ей-богу, имеет название, никак содержанию не соответствующее, и будет упомянут в последней главе второй части – той части, что вы, наши дорогие клиенты, вымучиваете в эту минуту, да простит господь грешного рассказа, этого истязателя от литературы.

 

[6] Тарантуло-осьминожная мерзость из франшизы «Чужой», с помощью которой ксеноморфы (не из двадцатой главы первой части, уважаемые наши клиенты, а другие ксеноморфы) размножались в телах представителей прочих видов, паразитируя, простите за смелость, досточтимые наши клиенты, как голливудские продюсеры паразитируют на всем, что дорастает до «франшизы». Отпоем же и «Чужого», и «Терминатора», и «Трансформеров», и «Робокопа», и «Людей в черном», и «Пункт назначения» и всех, боже, кто попал под гнев твой, кто заблудился, но был облагодетельствован многомиллионными сборами, дабы сеять рентабельное, спецэффектное, сиквельное и ныне, и присно, и во веки веков.

 

[7] Лапусенька-собачка, очень редкая, как шарпей после реформ Мао. Если вы, наши незаменимые читатели, усматриваете в «австрийскости» породы некие исторические или политические реминисценции, то спешим вас обрадовать: как сообщил нам по телефону рассказ, какать на памятник австрийскому бракку, а не, скажем, питбулю пришлось оттого, что порода начинается на букву «а»... секундочку... как и питбуль, который американский... Тимур Владимирович, сдается мне, что этот рассказ пудрит мозги и нам, и через нас – нашим любимым клиентам, разберитесь!

 

[8] Наши источники передают, что перечисленные личности, за исключением болгарского баса Николая Гяурова, в начале 2005 года проходили лечение в стационаре Психиатрической больницы №19 и в апреле того же года совершили массовый побег, во время которого по очереди и коллективно вступили в противоестественную связь с тремя немецкими овчарками и одной левреткой, сторожившими территорию указанного медицинского учреждения (по какой причине в штате сторожей состояла левретка, наши источники, побеседовавшие со следователями, ответить затрудняются).

 

[9] Адский военкомат, как подчеркнул в одном из своих писем рассказ, появится в третьей части романа, «если третья часть когда-нибудь будет написана», а вы, наши ненаглядные читатели, можете самостоятельно решить, хотите ли вы прочитать про адский военкомат в третьей части романа и хотите ли вы, чтобы третья часть вообще была: для этого отправьте короткое сообщение с текстом «быть» или «не быть» на номер 232111 3114 319614 (сообщение бесплатное, если не учитывать НДС и стоимость вашей души).

 

[10] Заказать еду, одобренную специальной комиссией столичного патриархата, вы, наши замечательные клиенты, можете со скидкой, если позвоните по номеру, выклейменному на вашей совести, и произнесете фразу дня – «Христос Воскресе!» (помните, что целый процент заработанных с каждого заказа денежных средств пойдет на помощь детям-сиротам Нарнийского монастыря).

 

[11] Ангелоликие наши клиенты, не извольте огорчаться, мы ни в коем случае не разделяем мизантропических убеждений рассказа, мы официально заявляем, что позиция нашей организации не всегда совпадает с позицией автора, а уж в этом случае между ними нет ничего общего, о наши дорогие моцарты пустотратства, наш свет и наша опора!

 

[12] Дорогие наши клиенты, высоконравственные читатели, которые – как мы вас понимаем! – скривились в эту минуту от чувства омерзения, заверяем вас, что мы также не в восторге от того, что рассказ вложил в уста пожилой женщины такую недостойную пошлость, но рассказ поклялся могилой Чебурашки, что он ничего не сочинял, но лишь честно и смиренно летописал переданное ему по мысленно-воспоминательному каналу N, а если вы не верите, позвольте процитировать слова рассказа, «то вы можете со своими неудовольствиями пойти нах...» Владимир Тимурович, позовите, пожалуйста, Тимура Владимировича и передайте ему, что я вне всякой меры огорчен – прошу простить меня за недосмотр, наши дорогие клиенты, - требую принять меры, чтобы впредь не допускать подобного хамства в адрес наших славных читателей, и ознакомлять меня с содержанием авторских писем заранее, дабы в будущем мы не попадали в такие унизительные ситуации.

 

[13] Разумеется, наши дорогие клиенты, люди выдающегося ума, наблюдательные и эрудированные, не могли не заметить многочисленные отсылки к тексту оперы «Борис Годунов», которые в последних главах позволяет себе рассказ, изо дня в день, если верить его словам, переслушивающий произведение Модеста Мусоргского.

 

[14] Если вам, нашим любимым клиентам, интересно, то, по имеющейся у нас информации, отец этого молодого человека был не просто «крупным чинушей», а человеком с самого верха, практически небожителем, неприкасаемым и суду человеческому не подлежащим.

 

[15] Милейший главный герой поэмы «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева, постмодернистского произведения, построенного, как и читаемый вами роман рассказа, на языковых выкрутасах и многочисленных аллюзиях, которого рассказ ввел в текст, как он сам отмечал в одном из своих писем, для того, чтобы «отпостмодернизировать постмодернизм», придя к метаиронии – особому типу иронии, характерному для постмодернистской литературы, основанному на интертекстуальности и языковой игре. Я хотел бы отметить, что наша компания считает данный подход недопустимым, ибо он унижает вас, наших многоуважаемых клиентов, придирчивых, опытных читателей, мудрых людей, жаждущих серьезной литературы, кои не дети, жить не умеющие без игрушек, но, увы, мы не имеем права, как я уже писал раньше, вносить исправления в текст предложенного произведения, посему смеем надеяться, что вы, наши верные клиенты... нет, наши верные друзья, увидите, что руки наши связаны, простите нас и наше взаимовыгодное и очень приятное сотрудничество на этом не прервется.

 

[16] Дорогие наши клиенты из славного, героического города Раменское, мы не представляем, чем нам загладить нашу вину за то, что мы утвердили – наверняка по чьему-либо катастрофическому недосмотру – публикацию этой безнравственной книги, автор коей не имеет ни стыда, ни совести, ни таланта, чтоб выразить свою мысль без оскорблений патриотических чувств тех великодушных читателей, что отдали свои деньги за его жалкую писанину.

 

[17] Впрочем, рассказ не может доказать, что часы были из настоящего золота (ха, наконец-то ему хватило смелости признаться, что он вводит вас, наши щедрые клиенты, в заблуждение, забивая вам головы всякой чушью!), а в своем письме указывает, что «часы, однако, могли быть платиновыми или выполненными из слоновьей кости».

 

[18] И с этой вульгарной руганью, о читатели, мы также ничего поделать не можем, и не только потому, что права не имеем авторский текст кромсать, но и потому, что рассказ к одному из своих писем приложил аудиозапись, на которой – мы прослушали, можете не сомневаться, - были произнесены эти самые слова... и мы бы с превеликим удовольствием выслали бы эту запись каждому желающему, но – это наша ошибка, дорогие клиенты, - запись была утеряна во время недавнего переезда нашей организации с Тверской улицы на хрен.

 

[19] Железнодорожная компания прислала нам официальный пресс-релиз, в котором выразила озабоченность «беспочвенными обвинениями со стороны некоего рассказа», поскольку особая комиссия по катавасиям при президенте Российской Федерации, проведя проверку указанного состава, установила, что катавасия там происходит не вечно, так как уезжает в отпуск на пару дней как минимум один раз в пятнадцать лет.

 

[20] Если б вы, наши дорогие клиенты, могли представить, как горестно нам при мысли, что наша организация публикацией этого романа услужила рассказу, бесчестному снобу, насмехающемуся надо всеми, дабы не признаваться, что гложет его зависть, что не может он принять чужой успех и выдает себя за непризнанного гения и реформатора от литературы.

 

[21] Трактовок романа Германа Мелвилла «Моби Дик» существует много и самых разных, но сторонники одной из них считают, что «Пекод», корабль капитана Ахава, выведен автором как аллегория Америки, многонациональной, вечно ищущей и плывущей к катастрофе, поэтому мы, о наши чудные клиенты, продолжающие демонстрировать чудеса выдержки, вычитывая сказки рассказа, не сомневаемся, что в данной главе поезд, на котором Оля с N едут к нему на дачу, не что иное, как аллегорический образ России, а упоминание Ахава - оскорбительная для вас, многоуважаемые читатели, подсказка, без коей, полагает самовлюбленный рассказ, вы – какая дерзость! – не сумеете отгадать его очевидный и банальный замысел.

 

[22] Спешим напомнить, что наша организация не разделяет позицию автора и надеется, что компетентные органы не станут судить нас за рекламу наркотических средств, но сосредоточатся на поимке рассказа, единственного виновника, давно заслуживающего понести самое суровое наказание.

 

[23] Я незадолго до публикации романа получил от рассказа личное письмо, к которому была приложена памятка с Международными правилами сценариста, где он обвел синим маркером четвертый пункт, гласящий, что «если в произведении что-либо растет, то исключительно – по экспоненте, ибо рост по экспоненте – наипростейший способ намекнуть зрителю, что обсуждается не откровенный идиотизм, а серьезный научный вопрос».

 

[24] Примитивная, топорная – очередная, к слову, - попытка рассказа на иносказании (красный цвет глаз – большевики, а светлое пиво – один из любимым напитков Владимира Ильича Ленина), как мы отмечали в примечании под номером 21, выдать сей аляповатый и безвкусный фрагмент про поездку в электричке за пересказ истории России, что суть предприятие абсурдное и невыполнимое, ибо нет страны более великой и с историей более поэтичной и многослойной, чем Россия.

 

[25] Ольга – главный женский персонаж оперы «Псковитянка» Николая Римского-Корсакова, которую в записи 1947-го года, где бас Александр Пирогов исполнял роль Ивана Грозного, пела сопрано Елена Шумилова.

 

[26] Какие гнусные инсинуации позволяет себе рассказ... нет сил молчать, но очевидно же, что в этой главе засилье пьяниц не реалистический прием, а подлая попытка намекнуть, что Россия – страна алкоголиков, которые, пользуясь определением Николая Некрасова, до смерти работают и до полусмерти пьют, что, вне всякого сомнения, ложь, государственная измена и экстремизм. Роман Борисович, а вы не сидите без дела, наливайте, нам полкниги перелопачивать...

 

[27] У наших светлооких клиентов, несомненно, не возникло трудностей с тем, чтобы заметить, как неумело рассказ зашифровал под этими «деловыми людьми» генсеков ЦК КПСС – Горбачева, Хрущева, Андропова и Брежнева, завершая ту часть главы, где иносказательно, но очень лениво, безответственно и претенциозно изображается период СССР.

 

[28] Гротеск, гиперболизация, абсурд – типичные приемы этого асоциального элемента, который величает себя рассказом, приемы, не двигающие сюжет, не раскрывающие образы героев, графоманский вздор, преступные поползновения дегенеративного искусства, великодушно терпимые нашими щедрыми, корректными и культурными клиентами.

 

[29] У него, этого смехотворного рассказа, недостает таланта даже на то, чтобы придумать внятное объяснение, каким образом моча, залившая и салон вагона, и тамбур, куда, простите, дорогие клиенты, за необходимость повторять эти мерзостные детали, справили малую нужду все пассажиры, не тронула N и Олю, а он выкручивается, обзывая свою бездарность – как он там писал, Ефим Константинович? – какой-то деконструкцией... да, разве может он создать, сотворить, разве созидание ему подвластно... нет, дорогие клиенты, нет, и я готов тысячу раз повторить, что нет, он способен лишь разрушать возведенное чужим гением, о пустомельный рассказ, о постыдная страница безупречной истории нашей организации... что, простите?.. мне посылка?.. от рассказа?.. что ж, сейчас взглянем... крупная, тикает... наверное, часы с кукушкой, которые я столько лет не осмеливался приобрести... каким бы лиходеем ни был этот рассказ, у него есть сердце и...

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за июль 2018 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению июля 2018 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 


Оглавление

8. VIII
9. IX
10. X

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

19.03: Яла ПокаЯнная. Поверить не могу (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!