HTM
Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2017 г.

Татьяна Ахтман

Калитка

Обсудить

Рассказ

Опубликовано редактором: , 9.11.2007
Калитка

Осенью 1990 года в дневнике возникла запись: "Мы похожи на идущую на нерест рыбу, и нас не бьёт только ленивый. Прошлое преследует, настоящее обманчиво, будущее не известно. Должно быть, это – исход»

Лена ошибалась – уже не было «мы», и каждый был одинок в своих заблуждениях и устремлениях, но город тогда еще отзывался на своё имя – Иерусалим. Это потом зимние горизонтальные дожди разбросали его на улицы, площади, дома, и Лена писала в дневнике: "Мой стул стоит в пустыне... пустыня... пустота... ноль, но ноль, тяготеющий к плюсу, если видеть, как ярки звёзды"


~


В свой первый Иудейский Новый Год семья оказалась без близких, без средств к существованию. Цепочка недоразумений и смутных страхов сплелась в безлунную ночь. Мужчина, женщина и два мальчика спускались по каменным ступеням, устланным хвоей, по склону холма, среди невидимых сосен и призрачно белеющих домов туда, где слышался праздник. Окно, из которого прежде доносилась скрипичная музыка, молчало.

Внизу, у круглой синагоги, собралась тихая толпа. Люди сидели на принесенных стульях, на ступеньках сбегающих вниз лестниц, на склонах, покрытых травой.

Лена хотела подойти ближе, но муж остановил: «Не будем мешать – там все свои...»

– А мы – чьи?

– Ничьи...

Вечный город... ничейный город, безразличный к судьбам и чувствам людей. Город равнодушно принимает, дарит невесомость тому, кто находит опору в себе, и не удерживает падающих.


~


Они стояли в темноте, у границы освещенного круга, не смея преступить...


~


Был исход Судного дня и чудная лёгкость после дня поста в предвкушении праздничной трапезы. «Я – змея после линьки», – Леон с наслаждением напряг и расслабил плечи, улыбнулся звёздам, выходя из двери синагоги. На нём была белая вязаная шапочка со сложным узором – кипа – такие носят религиозные евреи из Алжира. Прежде Леону казалось, что узоры на отцовской "кипе" – единственная его связь с Африкой, иудейством, и потому он не ожидал от себя решения оставить налаженную жизнь в Париже ради домика с кусочком каменистой земли на южной окраине Иерусалима. «Я не успел опомниться – все произошло стремительно» – говорил он друзьям, и всем было лестно от свободного и красивого кульбита респектабельного шестидесятилетнего европейца, было приятно упомянуть в конце делового разговора, что надо бы навестить Леона в его "иерусалимском периоде", и что-то в его затее... неизъяснимое – как-то дышится там... особенно...

 

Леон оказался во Франции ребёнком, унеся в мышцах воспоминание о холоде. Ему было четыре года, когда он с родителями всю ночь простоял в ожидании парома, захлёбываясь в стылом тумане. Не расцветая, начался день, люди поднялись по сведённым судорогой сходням, и замёрзшая, мокрая Африка, кряхтя, отчалила. В огромном трюме было тепло и уютно от неяркого оранжевого света. Раздали горячий и волшебно вкусный суп, и Леон запомнил робкое счастье надежды на лицах родителей. Потом уже никогда у них не было таких улыбок, и Леон рос, стараясь поменьше глядеть в бездну их глаз – лучше не глядеть вниз, когда идёшь по натянутой верёвке.

Парень был серьёзен и жил, словно выполняя ритуал. Бог знает, как феи раздают дары младенцам, но он вел себя достойно – в такт с мелодией, что слышна немногим. Это был один из тех счастливых случаев, когда жизнь складывается благополучно. Французы очень кстати обрушили на молодого кареглазого парижанина своё покаяние, и он отнёсся к нему, как и ко всему, сдержанно: приняв стипендию для учёбы в университете и уклонившись от участия в студенческих волнениях.

От отца ему досталась белая вязаная кипа и хрипловато-оранжевые с волшебным вкусом слова: "Не пролей". От матери – грусть, похожая на пустой стул, странно стоящий посреди просторной комнаты: она умерла рано, и с нею – его надежда ещё раз увидеть её робкое счастье. Он не сразу осознал, как это было важно, и, возможно, в чётком ритме его поступков Иерусалим возник тем местом на его пути, в которое нужно было ему прийти.

И действительно, одноэтажный домик в окружении десятка старых олив сразу превратился в место паломничества. Сын, что прежде месяцами забывал позвонить, приезжал с внучкой и гостил неделями. Съезжались вечно занятые друзья, утверждая, что здесь им как-то особенно дышится. Импозантный бродяга Марсель превратил сарай в свою мастерскую. Высекая из камня очередную фигуру Давида, он утверждал, что в полнолунье видит тень, слышит игру на пастушьей дудочке и звяканье колокольчиков стада. Действительно, с холмов Вифлеема в полдень спускался резкий овечий запах, звучало блеянье и тёмнолицые арабские пастухи в пиджаках, надетых поверх длинных рубах, и с платками на головах, подходили к ограде, заворожено наблюдали за работой Марселя и просили пить.

Любимая внучка Леона – тоненькая, с ёжиком на круглой головке, Ли, взяла дополнительный курс в Кембридже о чём-то "африканско-еврейском" и аккуратно присылала деду наставления по земледелию, скотоводству, дизайну и ритуальным трапезам.

В этот вечер в доме Леона ожидали праздничный ужин с сюрпризами от Ли, и жена Леона, Мише, предусмотрительно положила на свою тарелку яблоко, чтобы весь вечер отрезать от него ломтики серебряным ножиком. Она подтрунивала над всеобщим этнографическим энтузиазмом. Однако и ей нравилась иерусалимская затея мужа, позволяющая выбрать за утренним кофе, где ужинать: в компании ли с Марселем и его идолами, или… дома – в своей парижской квартире, где нужно только сменить цветы в синей вазе…


~


За чертой освещённого круга, Леон увидел фигуры, словно сошедшие с полотна "голубого периода" Пикассо, и на мгновение залюбовался точными, трагичными мазками, но потом очнулся – понял, что перед ним живые люди. В порыве раскаяния сделал шаг в их сторону, а замеченный, уже не сумел остановиться. Это были "русские", которые в последние месяцы прилетали тысячами и были похожи на одинаковых куколок, должно быть, очень разных бабочек... Перед ним была теперь такая куколка, казалось, не имеющая своего лица – это был живописный портрет: художественная метафора – материализованное впечатление ...



~


Лена взволновано смотрела на отделившегося от толпы красивого человека в большой белой кипе. От подошедшего веяло уверенностью и спокойствием. «Случилось, – задохнулась она, – так должно было быть – их должны были принять... нельзя быть совсем ничьими», – и Леон с похолодевшим сердцем увидел на лице женщины ту самую улыбку – робкого счастья.

«Русские» приняли предложение посетить праздничную трапезу в его доме с такой застенчивой готовностью и благодарностью, что сомнение, на миг выглянув, скрылось. Леон удовлетворённо подумал, что из этой компании возникнет в свой срок совсем недурная бабочка – у него намётанный глаз, и эти гости – к удачному году. По дороге он был оживлён, шутил на английском, который они немного понимали.

Явление гостей дома восприняли с королевской терпимостью – как идолов Марселя или овечьи облака, сползающие с холмов Вифлеема, или, как если бы Леон привёл белого верблюда под яркой попоной. Домик, окружённый оливами, был отдан для грез наяву, и обычно скупые на чувства взрослые играли в «Иерусалим», как дети, понимая, что «так» могут себе позволить только те, кто сумел построить жизнь в чётком осознании звуков, запахов и снов своего священного одиночества.

 

Леон окинул стол изумлённым взглядом – он был заставлен тарелками с муляжного вида блюдами, среди которых узнаваемо было только лукавое яблоко его Мише. Все благодушно посмеивались, а Ли сияла, объясняя, что на днях получила зачёт по новогодней трапезе в зажиточном доме африканской диаспоры второй половины последнего тысячелетия и, вот, – ах – это восхитительно! Круглоголовое дитя гамбургеров тайно священнодействовало полтора дня, соперничая с Марселем в плодовитости, и возник живописный сюр – экзотичный, как сама еврейская судьба...

Хозяева и гости рассаживались вокруг стола, наперебой расспрашивая Ли, с какой стороны лучше подцепить это пестрое желе, и, действительно ли, правда, что топлёный сливки нужно продолжать топить в чае, и уверена ли она, что эта рыба действительно заснула...

 

Лену с мужем посадили напротив их сыновей, и она глазами показала детям, чтобы вели себя сдержанно, не жадничали – все четверо чувствовали себя неловко. Ей было очевидно, что хозяева – добрые израильтяне – любящая семья, и собрались они на свой праздник, из века в век храня затейливую семейную традицию… и, вот, были так великодушны – пригласили к себе... путников... И, кто знает, может быть, помогут с работой...

Всю праздничную неделю двери города были закрыты для них, и, вот, одна дверь открылась, и их пригласили войти, и они вошли к ним, и теперь… их приняли – поддержат? Эти люди достигли благополучия, они предложили… участие? Или… Но здесь все похоже на игру… и есть, должно быть, правила, которых они не знают…

 

Собравшиеся методично прерывали оживленную беседу, чтобы обратиться к гостям с порцией доброжелательства, которая, оставаясь не тронутой, повисала в воздухе неловкостью. И только Ли, увлеченная своим сюжетом, вдохновенно хозяйничала за столом. Она особенно усердствовала, колдуя над тарелками мальчиков – дети были единственными, кто начал есть... и в их глазах появилось недоумение...


~


Леон уловил в глазах мальчиков усиливающееся недоумение и ответил невпопад, вызвав общий смех. Ему с детства было знакомо ощущение «чужого карнавала», когда пробираешься проходными дворами к себе, уклоняясь от грубого, назойливого веселья. Но теперь... это был его праздник, его затея, и когда, казалось, она удалась... мир треснул, как выбитое в окне стекло, и в ярком сквозняке распахнутого квадрата Леон увидел пустой стул, казалось, уже исчезнувший из его жизни. Он стоял в пустыне, которая вытекала из распахнутых глаз незнакомой женщины, и заполняла собой вселенную…

 

…Ли, его кареглазая Ли, умница и красавица Ли... казалась похожей на куклу… Пошлость и фальшь всего происходящего ударили Леона, и он, извинившись с рассеянной улыбкой, вышел в сад. Колесо городских огней катилось Млечным путём к оранжевой точке светящегося окошка его дома.

Что же случилось? Он пригласил в свой домашний театр обездоленных людей. Ему нужны были актеры на роли «исходящих» – они придавали его спектаклю значительность, могли стать свидетелями его жизненного успеха. И он… разыграл великодушие… с такой готовностью, словно всю жизнь только и занимался этим. Так привычно и достоверно, что обманул, кажется, самого себя и …Ли? Душа похолодела от этого признания. Как он мог… так заиграться. Ведь, не злой, не циничный, не глупый, сам переживший немало… Боже мой, эти люди – чужие здесь, они не понимают происходящего и не знают правил их семейной игры… Они нуждались, и он положил в протянутую руку фальшивую монету… и Ли… Ли…

Тогда, на пароме, им подали настоящий суп... Это было совсем не много, но настоящее, а его протянутая рука оказалась чем-то вроде дёрганья мышцы у мёртвой лягушки в отвратительном лабораторном опыте. Леон взглянул на небо и усмехнулся: между двумя последними взглядами вверх – всего час назад, и теперь – дистанция в вечность.

 

Леон осторожно шёл по освещённому звёздами саду, угадывая деревья, и ему казалось, что это вовсе не сад, а пространство его души, и он всматривался в него, пытаясь понять, где? – в тени каких олив затаилась беда, вынудившая его прийти сюда с пониманием свой вины.

 

«Мой стул стоит в пустыне... пустыня... пустота... ноль, но ноль тяготеющий к плюсу, если видеть, как ярки звёзды...» – услышал Леон и ощутил подле себя Ли. Она подошла неслышно, но звуки и запахи в душевном пространстве приходят по иным законам, и Леон увидел её, едва заметную в глубокой тени оливы.

– Что-то не так? – спросила она.

– Не так…

– Что, дед?

– Наша вечеринка… эти люди… скверно вышло.

– Но это игра.

– Да, было бы забавно, но я втянул в неё людей, которым не до моих игр – их реальность жестока. Они не знают правил, не знают, как вести себя, как поступить, а я использовал их, как актеров и ничем не заплачу. Мы посмеялись … над их обездоленностью.

– Но почему они пришли? Почему не знают правил, ничего не понимают? Взрослые люди, семья. И, потом, они сами …согласились… их никто не заставлял.

– Да, и выпутываться им придётся самим, и нам – тоже…самим.

– Но мы в порядке, дед.

– Не совсем: скверно вышло...

– Что, дед?

– Ты доверилась мне, а я подвел тебя...

– Меня?

– Тебя, Ли, и ты положила фальшивую монету в протянутую руку... скверно вышло, нужно признать…

– Дед, ты о чём – об этом… ужине?

– Они не знали, они были голодны.

– Но дед... да, дед...

– Ли, я не сумел остановиться – слишком силён был соблазн радостного забытья, а эти уставшие люди не противились. Они чувствовали себя чужими на моем празднике, и не переступали грани, словно какая-та сила держала их, но я окликнул, и они сделали шаг. Мне показалось, что я и они – персонажи одной пьесы: Иерусалим, серп луны над головой, слова, сосны, камни, люди, звёзды, звуки… Мне показалось, что теперь я могу соединить их лучше, нежели в своей судьбе.

– Дед, ты пытался создать мир... сам?

– Да, я был счастлив, мне казалось, что я – творец, что высшая гармония близка... что я избран – ещё один шаг... и преступил. Ли, мне стало мало власти над Луной, соснами, отцовской кипой. Мне понадобились живые души – чтобы они мне поверили. Усомнился, было, на миг, но успокоил себя, потому что хотел счастья бездумно, как хочет змея сменить кожу, и мне нужны были свидетели моего успеха. Эти люди… ведь, они – сама кротость, и мне нужны были добрые души. Я хотел счастья любой ценой, а потом понял, что эта цена – ты, Ли. Понял, когда ты подкладывала, сияя щедростью, папье-маше на тарелки этих голодных мальчиков, которых мы через час выставим за дверь...

– Дед, добрый дед, мы – злодеи?

– Надеюсь, еще можно поправить...

 

– Дед, давай вернемся – сознаемся и… приготовим суп … настоящий.

– Да, и я расскажу им, что познакомился с Мише, когда начинал практику в госпитале для беженцев. Она была истощена и умирала от воспаления лёгких. И уже когда мы полюбили друг друга, она все ещё не доверяла мне. А наш ребёнок появился спустя годы. Что бедняга Марсель... нет, Марсель пусть расскажет о себе сам.


~


Тени покинули сад, и Леон, обняв за плечи Ли, поднялся на порог и застыл, услышав странные звуки. Это была песня – незнакомая мелодия, старательно и, видимо, на пределе сил, выводимая слабым женским голосом.


~


Лена проводила взглядом хозяина и выскользнувшую за ним прелестную девушку, должно быть, внучку. Гостями занялся Марсель. У него была борода и трубка Хемингуэя, зычный голос и большие руки. Он рассказывал мальчикам, что живёт везде и нигде, что свободен, как ветер и занимается только тем, что вдохновляет его, а те смотрели на него заворожено.

Лена чувствовала, что всё это уже было в каком-то спектакле про чью-то сказочную судьбу, но она ушла тогда из зала, преодолевая притяжение театрального кресла, обитого вишневым плюшем – опаздывала на электричку.

Боже, что за скверную роль мы играем здесь? – Каких-то странников из псевдобиблейского сюжета... впору запеть квартетом бетховенский "Cурка". Да это… театр – мы опять забрели в чужой нам сюжет, и, вот, лица моих детей уже прорастают катастрофой льстивого и завистливого рабства...

Бежать... опять? Нет, уйти… проститься: «Спасибо, отличный спектакль – у «вас» – браво! Но нам пора. Счастливо оставаться» – и заплатить… чем-то равноценным, забавным: а-ля-рус

«Русский романс» – сказала Лена, вставая, приняв позу певицы и улыбаясь изумлению в глазах мальчиков»

«О-тво-ри осто-ро-жно калитку и войди в ти-хий сад ты как тень...» – выводила старательным голоском Лена, видя. как оживают расколдованные дети, чувствовала рядом мужа – впервые за этот вечер он сжимает её локоть. «…потемне-е-е-е накид-ку, кру-же-ва» – осмелела Лена, подпустив в голос страдательную ноту – "на га-а-ало-о-о-вку надень…»




1997г., 2005г.
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

18.11: Лачин. Три русских стихотворения об Ульрике Майнхоф (рецензия)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!