…Однажды в пятницу перед самым закрытием ко мне в галерею забрел небрежно одетый мужчина средних лет, который выглядел, как художник. На его приход эолова арфа отозвалась ничего не говорящим нейтральным «динг-донг». Его лицо было мне отдаленно знакомо, но имя и фамилия напрочь вылетели из памяти. Почему же я с первой же секунды подумал, что он художник? Наверное, по тому придирчиво-ревностному взгляду, с которым он осматривал картины. Как вы давно должны были понять, у меня нет работ, которые мне самому (а я тоже смею назвать себя художником) не доставляли бы удовольствия. И посетитель понял это с первого взгляда. Через пару минут фланирования по галерее он обратил внимание на колченогий подрамник красного дерева с пустым холстом. Нарочито скучающее лицо мужчины враз переменилось. На нем за секунду промелькнула целая гамма чувств.

– Продайте мне этот холст! – воскликнул он. – Просите сколько угодно, но только отдайте мне его!

Привычный к несколько иному поведению посетителей, я оторопел: покупатель только что определенно сказал мне, что готов уплатить любую цену за кусок материи, натянутой на грубую деревянную раму. Более того, он не сводил глаз с холста, сжимал и разжимал кулаки, как будто хотел броситься в драку, и, похоже, его трясло, как в лихорадке. Еще через пару секунд из глаз его потекли слезы, и он, всхлипывая, тыльной стороной ладони размазал их по щекам…

Это был теплый летний день, и я, по своему обыкновению, гулял по узким парижским улочкам. Позади меня осталась одинокая башня Тур Монпарнас и я блуждал по местам, где никогда не был, сегодня мне вдруг захотелось затеряться в этом городе, исчезнуть в его темных недрах. Указанный день был примечателен тем, что я встретил эту очаровательную девушку, и очень скоро я уже вопреки своей воле, но, повинуясь обстоятельствам, простился с ней навсегда, и практически одновременно я навсегда распрощался и с Парижем.

После нескольких часов пути, я обнаружил, что окончательно заблудился. Мне не был знаком этот район. В разные стороны уходили путанные кривые дороги, и вокруг не было никого. Мишель появилась именно в этот момент, и вырвала меня из омута лишних мыслей. Как только она появилась, я уже не мог думать ни о чем другом. Она была в белом платьице, шла босиком по каменной мостовой, у нее на лице были веснушки, а волосы ее были огненно рыжими. Нельзя сказать, что она была ослепительно красивой, но было в ней что-то притягательное, что-то дерзкое, свободное. Я до сих пор представляю тот момент, когда увидел ее впервые. Она смотрит куда-то вверх мечтательно, и улыбается, немного рассеянная, непосредственная, такая счастливая. Я смотрю на нее и не могу оторвать глаз. Я хочу подойти к ней узнать кто она, но боюсь нарушить этот идеальный образ. Я боюсь, что она исчезнет как сновиденье, если я сдвинусь с места…

…А потом снилось, что мы оба стоим перед большим плоским камнем, у подножия окутанного серным дымом склона, и Алекс объясняет, что это друидский жертвенник.

«Ты хочешь меня убить?» Друиды приносили в жертву людей, если я что-то не путаю. Вырывали печень, сердце, глаза, а кровью окропляли корни священных деревьев... это будет покруче, чем все двадцать семь глав «Левита».

«О, нет,» – Алекс загадочно улыбается, лунный свет тускло блестит на стыдливо прячущемся в складках одежды лезвии ножа. «Мы избранные – ты и я. Мы избраны для настоящей друидской мистерии». Мне страшно, я хочу убежать, но не могу пошевелиться, не могу издать ни звука, словно чьи-то липкие пальцы прижимают мой язык к небу. Де Темпль – как я сразу не догадался, что фамилия у него вовсе не французская – осторожно берет меня на руки и кладет на жертвенник. Остро сверкнув мне в глаза, нож падает на землю. «Любовь, Натан, это всегда мистерия». Ох! И пригрезится же такое!

Я ненадолго выныривал из горячего потока сновидений, чувствуя, как учащенно бьется сердце и пылают щеки. И не только от высокой температуры. Искал глазами Алекса, но его нигде не было. В комнату входили ребята, разговаривали. Вроде бы обращались ко мне, но их лица расплывались, а слова сливались в сплошной белый шум.

Потом приходил врач и тоже что-то говорил. Отрывисто, резко. Мне казалось, что он в чем-то меня обвиняет. Все меня в чем-то обвиняли. Нет, не меня, Алекса. Где он? Что с ним сделали?..

…– А теперь давай-ка потренируемся. Как ты сможешь меня на второй этаж доставлять. Рост у тебя, вроде, подходящий.

Наташа, одень ее в халат! Шапочку дай.

Лиза облачилась в хрустящий от крахмала белоснежный халат. Спрятала голову под шапочку для душа. Взяла под руки барыню, и они начали медленное восхождение вверх.

– Песню пой! «Ой, на горе два дубки!» Только не дотрагивайся до перилл! – скомандовала хозяйка.

Лиза ощутила на себе тяжесть женщины-шара. Грузная и неповоротливая барыня всей массой своего тучного тела навалилась на тощую Лизу. Спина девушки тут же взмокла.

Лиза, словно рыба, молча открывала рот. Песня застревала в горле. Бремя груза тянуло вниз, назад.

До конца лестницы было еще три ступени.

Лиза подняла ногу, но гладкий полиэтилен бахилы соскользнул с опоры, и она потеряла равновесие.

С грохотом и воплями вся эта дикая конструкция скатилась кубарем вниз.

Врачи констатировали перелом ноги у хозяйки. А у Лизы перелом руки. Лизу уволили, еще до принятия на работу. По профнепригодности…

…Это был удар. Сердце на секунду замерло, а потом забилось часто-часто, и Алексея Павловича прошиб пот. Он быстро заморгал и ошарашенно посмотрел по сторонам, как будто ища чего-то, что могло бы ему помочь. Троллейбус как раз подъехал к остановке, на которой ему нужно было выходить. Алексей Павлович выскочил из него с такой прытью, какой не выказывал даже в юности, и, настолько быстрым шагом, насколько позволял ему возраст, поспешил домой.

Забежав в свою старенькую квартиру, Алексей Павлович, не раздеваясь, только включив свет, достал из ящика шкафа пакетик с принадлежностями для шитья. Тут были нитки, иголки и, конечно, пуговицы. В отдельный маленький пакетик Алексей Павлович складывал использованные катушки и сломавшиеся иголки, и потому сейчас мог произвести тщательнейший подсчет – подсчет, который должен был со всей ясностью показать и доказать, что в троллейбусе произошла ошибка, досадное недоразумение – иной мысли Алексей Павлович не смел допустить.

Чтобы не ошибиться, он выложил все содержимое пакетика на стол и начал складывать вещи в него назад, отмечая стоимость нитки, иголки или пуговицы, и приводя ее в соответствие с возможной поездкой на маршрутном такси. Пакетик постепенно наполнялся, и когда подсчет был закончен, стоимость его содержимого была ровно на десять копеек меньше стоимости поездок, которые необходимо было бы совершить не на троллейбусе, а на маршрутном такси, чтобы избежать покупки этого самого содержимого…