…Я заворачиваю за угол и останавливаюсь возле маленького кафе. Заглядываю внутрь сквозь пузырчатое, покрытое тонкой сеточкой пыли стекло. За столиком в углу сидит грустная девочка-подросток, наверное, моя ровесница, и в одиночестве доедает кусок вишневого пирога. Перед ней – недопитая чашка кофе и на чайном блюдечке скомканная салфетка, насквозь промокшая, вероятно, от слез. Кто тебя обидел, дружок? Подхожу совсем близко и, пользуясь своей невидимостью, разглядываю ее почти вплотную. Задорные «мышиные» хвостики, рыже-огненные, и такая же огненная россыпь веснушек по всему лицу. Глаза яркие, как васильки, оттененные сочным золотом колосьев.

Я стою у стеклянной витрины и любуюсь. Очень красивая девочка. И готов поспорить, что сама она об этом не знает. Обычно именно по-настоящему красивые люди не осознают своей красоты.

Жаль, что я не могу дождаться, пока она выйдет из кафе, и заговорить с ней. Хотя, почему нет? Могу! Конечно, кругом полно народу, и нехорошо получится, если кто-нибудь заметит, как я внезапно материализуюсь из воздуха... но – была не была! Слежу за девочкой, как она отправляет в рот последнюю крошку пирога, кладет ложечку на блюдце, встает и идет к выходу. И тут же делаю привычный глубокий вдох, словно втягиваю в себя плотный запах города, и – ныряю в черноту…

…– Подожди, мне так неудобно.

С закрытыми глазами, заевшийся по щеки в сдобную плоть, он не обратил внимания, но он шлепнула его сверху по плечу. Пришлось оторваться. Он приподнялся на локтях, поддернул ее ближе, вздохнул и вернулся к делу. Худая шея его изогнулась, кадык ходил туда-сюда, щеки втянулись. Он нагнулся на сантиметр, на два, прижался лбом и перехватил лодыжку большим пальцем. Она откинулась на спину, придерживая себя одной рукой, пока он сжимал плечи и наклонялся все ниже. Каждый раз, выныривая из позиции, шея его хрустела.

– Фу, теперь мне неудобно.

Обеими руками он взялся за ее бедра, оттянул левое, чуть согнув ее ногу в колене, а сам привстал и перенес вес на ягодицы. Одновременно он гладил пальцами ее под мышками, щипая волосики, как струны. Она сползла по простыни, и груди ее легли по обе стороны его головы. Отняв руку, на которой держалась, она откинулась совсем, и эта ее рука ее оказалась за спиной, где он тут же вплел свои длинные в ее короткие пальцы. Другую он упер себе в грудь, потом, не зная, что с ней делать, вставил в туннель между ее животом и своим оживленно двигающимся задом, где и прихватил намертво, как в замок. Ложась на руку, он расстелился у нее по грудям, привстал, взялся за ключицы, повернул голову, ухватил ухо, куснул мочку и волосы, надавил на плечи и сложил лопатки, как книгу.

– Нет, давай наоборот…

…Когда зеркало перестало отражать ее, лежащую на кровати и ее стоптанные косолапые тапочки, похожие на скукоженные поганки. Когда зеркало было спрятано под темную гладкую ткань, я открыла шкаф, стоящий в углу, и прежде чем взять стопочку вещей, приготовленных «на последнюю дорожку» ощупала тень широкоплечего, непонятно откуда взявшегося мужского пиджака. Рядом с ним висело бабушкино васильковое платье с шелковыми полупрозрачными крылышками воротника, с солнцеклешом юбки и двумя тоненькими усиками-ленточками, завязывающимися сзади в бант. Словно бы это платье принадлежало бабушке, когда она еще была бабочкой, прежде чем превратилась в кокон мумии, лежащей на кровати в белых, как снег, вздутых подгузниках, с рыхлыми, очень мягкими, тающими под одеялом руками.

На пиджак упал свет, и я его разглядела: он был клетчатый, с широкими карманами, в которых поместилась бы буханка хлеба. Пиджак висел напротив бабушкиного платья. Оба они – на вешкалках. Оба – бестелые. Пиджак прижимался к платью всеми своими пуговицами, словно бы обнимая его. К горлу подступала тошнота…

…Полина уходит. Тайком. Прощаясь с другом-морем и поселком, домики которого уставились на неё во все глаза. Попробуй тут проскочить незаметно. В любую минуту могут выскочить и по-свойски бесцеремонно спросить, куда это она направилась в такую рань да с такой огромной сумкой. И что она им скажет? Нет, надо спешить. Надо дотянуть хотя бы до автобусной остановки, а там, среди других, глядишь, в суете и не заметят её.

Полина собрала все силы и прибавила шагу. Но дышать становилось труднее. Не хватало воздуха, что-то жгло внутри, хотя было свежее утро и смешанные запахи морской волны и чистого молодого снега прямо-таки опьяняли.

Она оглянулась, нет ли кого поблизости, и остановилась у самой кромки берега, застывшего сверкающей снежной коркой. Синева моря завораживала, магически шептала, звала, затягивала в загадочную глубину. Полина повиновалась этому зову и решительно шагнула в леденящую воду. «Исчезнуть навсегда», – прошептала она и сделала ещё несколько шагов. Сумка сама сползла с плеча и мягко плюхнулась в воду. И тут она почувствовала в животе мощный толчок. Привычным осторожным движением приложила руки к животу и с нежностью нащупала то место, откуда доносился настойчивый стук, который радостно всколыхнул всё её существо, сладкой пронзающей болью отозвался где-то под сердцем. Полина, словно спросонья, пришла в себя, испугалась и, схватив сумку, резко отпрянула назад к берегу…

…Но, через мгновение и Янек увидел. Очевидно, увидели все, потому что кто-то закричал. Женщина или ребенок. И от этого крика тишина пошла трещинами, лопнула и осыпалась на берег зеркальными осколками.

Из моря на перепуганных людей сплошной блестящей стеной надвигались танки – мокрые, облепленные бурыми гирляндами водорослей – и песок на берегу плавился под их гусеницами, спекаясь в тонкое горячее стекло.

Янек зажмурился, потом снова открыл глаза... попытался смигнуть мираж. Но, монстры не исчезли, они были реальны, как расцвеченное оранжевыми перьями небо, как сбившиеся в жалкую кучку облака, густые и неприятные, точно прогорклая сметана, как тусклая вода.

Тысячелетиями мы кидали в море наши обиды, ненависть, страхи, не ведая, что там кристаллизуется из них на дне.

Кажется, есть несколько мгновений до того, как по тебе тяжелыми гусеницами прокатятся твои собственные злость, болезненные фантазии и ночные кошмары... еще можно убежать, вырваться... но, ноги врастают в землю, тонут в зыбком песке, пускают корни.

И тогда Янек сделал то, что делал в детстве, когда ему бывало страшно – спрятал лицо в ладонях. Мир нырнул в темноту, жар, крики, лязг и скрежет. В нем что-то рушилось и рвалось на части, билось и полыхало, стонало и вопило от ужаса…

...«Дом Восходящего Солнца», «Лестница на небеса», «Дым над водою», «Отель “Калифорния”»… Кто из нас не знает эти песни! Песни-события. Песни-легенды. Они прорывались к нам из «вражеского» эфира сквозь помехи и заглушки наших радиостанций, доходили в виде пластинок «на костях» и в магнитофонных записях жуткого качества, нарушая все запреты, звучали со сцены какого-нибудь заштатного клуба на окраине города или с подмостков любой парковой танцплощадки, ещё не охваченной бдительным оком строгих ревнителей «совковой» морали. Они будили наше воображение, вызывая перед глазами странные, не совсем понятные образы домов, «в которых солнце встаёт», лестниц, уходящих в небеса, зловещих придорожных отелей, куда можно беспрепятственно войти и совершенно невозможно выйти. Впрочем, если быть до конца откровенным, в то время мало кто знал, о чём поётся в этих песнях. А те, кто знал, предпочитали помалкивать. Наверно, для того, чтобы не разрушать витающую над ними ауру таинственности. Тем труднее сегодня, спустя почти тридцать лет с того дня, когда они буквально вошли в мою плоть и кровь, пытаться донести их смысл до нынешнего, уже во многом искушённого слушателя. И всё-таки сделать это стоит. Хотя бы потому, что песни эти, хоть и были рождены чуть ли не в середине прошлого века, и не в России, а далеко за её пределами, давно уже стали неотъемлемой частью нашей культуры и до сих пор греют сердца отечественных меломанов от рок-музыки. Да разве только их одних!..

…Монотонная ходьба навевала невесёлые мысли: «Почему жизнь устроена так несправедливо? Кто трудится, тот постоянно должен бояться за своё добро. Кто ворует, тот должен бояться только за свою свободу. Нельзя одновременно трудиться и быть свободным. Свободный труд – это полная чушь. Человек всегда заставляет себя трудиться. Трудиться по-настоящему – это тяжело. Тот, кто свободен, не работает и вынужден воровать, чтобы не сдохнуть с голоду».

Николай уже много лет трудился на ферме от зари до глубокого вечера. Иногда, намаявшись на крестьянской работе до бесчувствия в руках и ногах, он жалел, что пошёл в фермеры, когда новая власть призвала к хозяйствованию на собственной земле и предоставляла её желающим бесплатно. Он соблазнился призывами к свободному труду и льготами, предоставляемыми фермерам государством. Кроме земли Николай получил бесплатно в придачу к ней трактор и сельхозорудия. На строительство фермы ему выдали льготный кредит.

До фермерства Николай Зуб работал в государственных ремонтных мастерских сельхозтехники заместителем начальника цеха. Должность была беспокойная, но уважаемая. Зарабатывал он прилично и располагал свободным временем. После краха колхозно-совхозной системы обслуживать стало некого, в мастерских пошли увольнения, задержки в выплате зарплаты, ругань и поголовное пьянство от безделья. Вот тогда Николай Зуб и решил податься на вольные хлеба…