...Подойдя к продавщице Филоненко И., которая, как ни в чём не бывало, так и стояла за прилавком, я предъявил ей чудом сохранившийся чек на плоды яблони, то, что нашёл внутри них и объяснил, что не имею претензий ни к египтянам, ни к ней, ни тем более к Вам, а просто прошу отдать мне деньги, так как жизнь и так не удалась, и рекламу не посмотрел, а тут ещё эти дурацкие несъедобные огрызки. Гр. Филоненко И., даже не покраснев, заявила, что она не покупает огрызки у населения и посоветовала мне обратиться вместе с ними в «Скорую психиатрическую», куда я и так обращаюсь довольно часто без её глупых советов. При этом она смотрела на меня таким взглядом, будто я не гражданин РФ, а какая-то дохлая мышка или импотент. Это, кстати, ложь – на мышку, даже дохлую, я не похож, а насчёт потенции можно спросить у моей соседки Ани, скончавшейся в 1978 году и похороненной на Домодедовском кладбище. Да там у любой можно спросить, что я и объяснил гр. Филоненко И., но она демонстративно отвернулась и начала обслуживать мужчину, отдалённо напоминающего врага народа Березовского. Я слегка повысил голос и попросил гр. и продавщицу Филоненко И. всё же взвесить обнаруженные мной огрызки и вернуть мне их стоимость, вычтя её из стоимости самих плодов. Я так же рассказал ей, что как-то вечером купил шоколадное яйцо и продавец честно предупредил меня о наличии внутри яйца пластмассового огрызка, из которого можно собрать дракончика, чем я и занимаюсь последние 3 года, но получается машинка...

...Нам всем по 24 года. Выпускной бал закончился 7 лет назад. Помню, мы долго гуляли по городу, потом начался дождь, и прогулка продолжалась под зонтами. Часа в четыре утра мы сели на скамейки возле Исаакиевского собора. Было 22-е июня, и где-то в небе слышались залпы фейерверков. «Аня, тебе нельзя больше пить!» – услышал я над ухом чей-то строгий, но заботливый голос. Моя одноклассница Анька Арбузова, совершенно пьяная, сидела рядом, закрыв лицо руками. «Я не вина хочу! Мне просто хочется пить!» – «Но у нас ничего нет, кроме вина!» – «Дайте мне хоть чего-нибудь выпить! Я сейчас умру! Я съёла кусок сладкого торта. Мне противно!». «Всё ещё будет хорошо» – подумал я тогда. Мне почему-то казалось, что Анька напилась с горя. Наверное, это действительно только казалось. Мне вообще много чего казалось в ту ночь. Например, что Медный Всадник изрядно устал от всей этой пьяной компании, шатающейся по городу вот уже две недели, и повернулся к нам спиной, выражая своё возмущение; что кого-то здесь безумно не хватает; что здесь не забросанный бутылками сквер, а зал ожидания, и каждый ждёт своего поезда, чтобы, наконец, отправиться восвояси...

…«Здравствуй, Женя. Почему так долго не писал? Извини за почерк, пишу на пароме. Очень хорошо, что ты адекватно прореагировал на поведение соседа. Хороший ли человек Саша Рубинштейн, как вы с ним живете?

Очень хорошо, что купил книги, если они помогут тебе в работе и творчестве. Нам тоже задержали зарплату, а бабушке – пенсию. Если не можешь подработать дворником, пиши статьи или сценарии, или позвони моему двоюродному брату в Жуковский, он поможет тебе найти работу. Тебе уже 22 года, опыт есть, где-нибудь устроишься.

Бабушка себя чувствует хорошо, отец тоже. Мама».

Что означало примерно следующее:

«Здравствуй, Женя. Как хорошо, что ты долго не писал, как мне надоели твои письма с просьбой выслать денег! Извини за почерк, тороплюсь: скоро начнется мексиканский сериал. Я так и знала, что ты ни с кем ужиться не можешь, опять набил кому-то морду. А Саша Рубинштейн, видимо, еврей? Только этого не хватало, и наверняка вы с ним пьете.

Я подозревала, что ты пропьешь все деньги, чего еще от тебя можно ожидать? Денег я тебе не дам, и у бабушки тоже ничего не проси. То, что тебе лень работать, для меня не новость. У меня не хватает совести послать тебя к черту, но ты можешь позвонить моему двоюродному брату в Жуковский, он тебя так пошлет, что мало не покажется. Тебе уже 22 года, может, хватит сидеть у нас на шее?

Бабушка очень недовольна твоим поведением, а отец видеть тебя не желает. Мама».

В общем, между матерью и сыном царило полное взаимопонимание.

Периодически в эту идиллию вмешивался отец, и получалась ну совсем пастораль. Чтобы упрочить отношения, Женька совершал поступки, которыми благодарные родители могли гордиться: осенью приехал пьяный в чужой одежде, весной попытался угнать молоковоз, летом в компании с приходским священником обрезал провода и сдал в металлолом, чтобы на вырученные деньги купить самогон…

…Каждый день на завтраке она ела одинаково. Тарелку оставляла долизывать кошке, по виду которой можно сказать, что это было все ее пропитание. Обмыв от косточек и пальцев рук дырявую клеенку, служившую скатертью, она надевала под платье трико, на платье грязно-зеленую жилетку искусственного меха и отправлялась мести кривенький двор. Она ужасно шаркала стоптанными башмаками (нельзя сказать, туфли ли это, либо сандалии, либо сильно обрезанные валенки – что-то черное, невнятно, давно заляпанное грязью). И жителям пятиэтажки так было и не понятно, что больше вызывает шум: ее ноги или метла, которой она водит туда-сюда, как в замедленной съёмке, поднимая пыль. Здоровалась с ней, виляя хвостом, только плешивая дворняга, живущая где-то здесь и везде. А ведь ни куска хлеба в ее сторону не прилетало, ни ласкового слова, ни трепа за рваное ухо – ничего, сама она на собаку внимания не обращала. Ласковые слова! Где и от кого могла услышать их эта «глухонемая дворничиха», как ее окрестили жильцы. А если и доносились они до ее вполне здорового и слышащего уха, то по ошибке, случайно, никогда. И своим вполне здоровым горлом могла ли она выплюнуть пару незамысловатых «спасибо», если благодарить ей было некого. Вот она и молчала, молча метя тротуар, молча покупая селедку на обед, молча ставя тарелку со следами манной каши для кошки без имени, молча засыпая, молча просыпаясь…

…Еще в школе я впервые захотел покинуть свою страну навсегда. И начать жизнь с нуля, где-нибудь очень далеко. Я был из тех ребят кого все время дразнят и бьют. Абсолютный неудачник. Вполне естественно, что меня не очень радовало мое положение. Это была война, и каждый день был маленькой битвой. Но когда спустя 11 лет я покинул школу, я был уже другим человеком. В какой-то момент, будучи эмоциональным юношей, я понял, что хочу что-то изменить. Я понял, что все это время дело было во мне. Это не мои одноклассники были злыми, а я слабаком. Но я хотел быть сильным, и готов был над этим работать. Я стал тренироваться, учить боевые искусства, развивать свои интеллектуальные способности. Когда я пришел в университет, я уже никому не позволял проявлять ко мне неуважение, козырей у меня в рукаве становилось с каждым днем больше. В школе я приобрел нечто очень важное – характер. И чем старше я становился, тем больше во мне укоренялась идея – быть лучшим во всем. Но при этом я был склонен увлекаться разными вещами, и ничего не доводить до конца: изучение языков, финансового анализа, навыков журналистики, фотоискусства, и прочего и прочего. Я во многом преуспел и мог себя проявить, но действительно значительных успехов не добился ни в чем. Заратустра в книге Ницше говорил, что лучше не знать ничего, чем знать многое наполовину. Не уверен, что готов с ним согласиться. С двадцати лет свои первые деньги я тратил, покупая ценные бумаги, статьи в журналах давали средства к существованию. Мой широкий спектр интересов давал мне вполне устойчивую базу для развития. Хотя я так никогда и не решился сосредоточиться на чем-то одном, так и не решил чем хочу заниматься по жизни. При этом у меня было две главных страсти, к которым я возвращался вновь и вновь: музыка и философия. Говорят, что можно считать жизнь сложившейся удачно, если ее течение определили твои увлечения. Если это так, то мою жизнь без сомнения можно считать удачной…

…Миша заткнулся, покрепче сжал черенок лопаты руками в потрёпанных жизнью вязаных варежках и продолжил копать снег. Сеня занимался тем же, бурча под нос проклятья в адрес любознательного товарища.

Снега было много. Нет, простое слово много – уж очень плохо подходило для описания реальной ситуации. Снега было ОФИГИТЕЛЬНО ДОФИГА МНОГО И ЕЩЁ ЧУТЬ-ЧУТЬ! Представьте себе целину – куда ни глянь, пустая земля, ни единого деревца – и повсюду тонны снега. Утрамбованного временем, с неисчислимыми слоями фирна...

Потуги Сени и Миши уж слишком ничтожно смотрелись на всём этом первозданном снежном величии. Товарищи походили на мелких букашек на теле исполина. А что ему, исполину, те букашки?..

– Перекур? – раскрасневшийся Сеня всадил лопату в сугроб и разогнул спину, одновременно разминая задубевшие пальцы и косясь на Мишу.

– Ты ведь знаешь, что я не курю, – набычился тот и продолжил копать.

– Я вообще не с тобой разговариваю, – буркнул Сеня и зашарил руками в лыжных перчатках по карманам бушлата. Нащупал пачку «Примы» – конечно же, без фильтра. Ветра не было, поэтому Сеня рискнул снять перчатку с правой руки. Быстро, пока голые пальцы не успели окоченеть от холода, он выудил из пачки папиросу и воткнул её себе в рот. Потом Сеню осенило, что последнюю спичку он давно истратил на прошлую папиросу. Матерясь так, что не каждый моряк кругосветного плаванья сможет, он принялся натягивать перчатку на успевшие задубеть пальцы. От приступа неописуемой злости, Сеня попытался выплюнуть папиросу на снег, но та примёрзла к нижней губе и повисла на ней, словно новогодний подарок...

…Обхожу рабочее место со всех сторон. Чего-то не хватает. Чего же? Вроде, рекламы!

Вырываю из тетрадки по актерскому мастерству журналиста листочки. Надо чего-то сочинить. Пишу.

Щука – королева Волги! Окунь – хищник, гроза мелочи пузатой.

Вобла? Чем же она замечательна? Бабушка рассказывала, что раньше в Москве за воблой очереди выстраивались, как за хлебом. Значит, пишем, не мудрствуя лукаво, «Вобла из Астрахани – мечта москвичей».

Лещ... Чего же написать про леща? Ну, вяленый, жирный. Это и так видно. А, что бы продать рыбу, надо привлечь покупателей.

Лещ. Лящ. ЛещЬ. Последний вариант мне явно нравится! А почему бы нет? Грамматическая ошибка. Крючок для интеллекта.

Смело добавляю мягкий знак. ЛещЬ

Довольная витриной, иду за прилавок.Стою. Сижу. Хожу. Время идет. А народ все мимо. Равнодушно смотрит, почитывая мои рекламные опусы и уходит. И ошибки, будто не видит. Даже обидно! Поголовная безграмотность!?

А рядом идет бойкая торговля овощами и фруктами.Фермеры с Орловской, Тульской, Кировской областей выставили свои дары природы. Народ собирается в очереди.

А у меня пусто. И тут я вижу, что на рыбу слетелись мухи. Машу на них рукой.Кыш-кыш! Бесполезно. Рой мух со всей округи слетелся на мой товар…

...Сергей чувствовал, что и ему самое время последовать примеру гуру. Он стал уставать от целительства, но отказать никому не мог. Смущало, что во время сеансов он узнавал о своих пациентах больше, чем ему хотелось. Граница между собственным и другими «я» размывалась. Его посещали чужие мысли, он ощущал чужие эмоции, всплывали обрывки воспоминаний ревматиков, сердечников, дам, пострадавших от абортов, и это докучливое ненужное знание тяготило его. А временами накатывало пугающее чувство, что его как личности и вовсе не существует, а есть лишь текущее через него животворящее Нечто.

Последнего пациента ему сосватали через третьих лиц, по слезным мольбам безутешной полногрудой чиновной дамы, жены болящего. Больной был членом партии и потому сеансы проходили в условиях строгой конспирации. Сергей приходил вечерами в больницу и ждал в назначенное время на нижней лестничной площадке подвального этажа, а пациент, угрюмый и раздраженный дядька с плохо скрываемым страхом в глазах, спускался из своего онкологического отделения. Дядька не верил в экстрасенсорные штучки и стыдился того, что связался то ли с шарлатаном, то ли сумашедшим. Но он хотел жить, и потому терпеливо стоял в темном углу под лестницей, обнажив бурую кровоточащую язву, и ждал, пока сопляк закончит свои пассы. Эти сеансы выдаивали Сергея досуха. Вернувшись в свою коммуналку, он ложился на диван лицом к стене и засыпал…

…ЙЕШУА.
В тень арки ты, я видел, отступил
и больше на глаза не попадался.
Ты трусом нЕ был.
ИУДА. --------------Я не испугался.
Я просто...
ЙЕШУА. Свою шкуру сохранил.
ИУДА.
А ты, как провокатор, поступил,
затеяв разлихую заварушку.
Игра со смертью – скверная игрушка,
нас запросто могли всех перебить.
Сам жить не хочешь, нас зачем губить?!..
Что было в голове твоей плешивой,
когда ты, как актёришка паршивый,
карающего ангела, бич Божий
с восторгом упоения играл?!..
Чего там о себе воображал
с твоей невзрачной, скорбной, жалкой рожей,
что царь ты иудейский и пророк?
Мессия, как предсказано в Завете?!..
ЙЕШУА.
В моём ты не нуждаешься ответе,
всё знаешь сам, Иудушка, дружок.
ИУДА.
Я знаю, что ошибся, сделав ставку
на слабого блаженного витИю.
Ты ж нынче на свою цыплячью выю (взял его за горло),
считай, набросил сам себе удавку. (Сжал слегка пальцы.)
Ты труп, «сын Божий». Даже твой «Отец!»,
небес владыка грозный, наш Господь,
«сыновнюю» спасти не сможет плоть,
тебя ждёт жуткий и мучительный конец…