HTM
Мстить или не мстить?
Читайте в романе Ирины Ногиной
«Май, месть, мистерия, мажоры и миноры»

Евгений Боушев

Испытание человечностью

Обсудить

Рассказ

 

 

Моему отцу, который был прав.

 

Опубликовано редактором: Карина Романова, 5.06.2009
Иллюстрация. Автор: Alienfrom1984. Название: "Urban sky". Источник: http://www.photosight.ru/photos/3018615/

 

 

 

Когда мы переехали в поселок, мне было три года. Папа рассказывал, как он держал меня на руках, а я недовольно щурился на низкое, непривычно яркое солнце. Мама говорила, что на второй день у меня поднялась температура, и я свалился в кровать от какого-то местного вируса. Первое время мы снимали половину дома у тети Тамары. Потом перебрались в коттедж – для инженеров и их семей построили целую новую улицу.

Мир вокруг маленького меня был полон обжигающего солнца. На окраине, в конце последней улицы, исчезали все цвета, кроме оттенков желтого и кирпичного, и на гладкой, как доска, степи не было ни одной зазубрины. На горизонте темнели сосны, остатки колхозной лесополосы. В самом поселке было только два состояния асфальта: раскаленный солнцем до мягкости и холодный, как замороженная курица. Где-то на границе света и тени валялись уличные коты, чувствующие себя абсолютно в своей тарелке. Когда мы переехали в свой дом, экспериментальный завод за поселком проработал уже три года. Отец успел побывать на конференциях в Дрездене и Ванкувере и вошел в Совет инженеров. Никто тогда и представить не мог, что «самый смелый эксперимент десятилетия» станут называть «провалом», а завод разрежут на металлолом…

В тот день, когда мне исполнилось шесть лет, папа принес домой черного суслика.

Я тогда впервые увидел, как они с мамой ссорятся, и испугался: спрятался под столом в зале и опустил скатерть до самого пола. Из кухни пробивались отдельные мамины фразы: «Совсем не похож… у нас такие не водятся… и ты только посмотри на цвет!». Папа что-то тихо возражал. Снова мама: «Зачем они ему нужны?.. ничего не понимаю…»

Папа вполголоса возражал, и вдруг пронзительный мамин крик перебил всё:

– Да перестань ты пугать меня своим заводом!!!

Потом, после нескольких минут оглушительной тишины, я наконец отнял руки от ушей и сразу услышал новый звук – сухой стук по паркету маленьких когтей. Через несколько секунд что-то маленькое и влажное скользнуло под скатерть и прижалось к моим коленям. Я инстинктивно прикрыл его руками. Суслик шевельнулся, устраиваясь удобней, прижался ко мне плотнее и едва слышно засопел. Я гладил его и потихоньку успокаивался.

Вдруг под стол залезли мама и папа. Они обняли нас, и папа тихо сказал:

– Вот видишь… Они уже все решили.

Вечером мы, как всегда, вместе сидели в гостиной. Мама по-прежнему что-то шептала, папа молча гладил ее по плечу. Мы с сусликом сидели на полу и смотрели телевизор.

Перед сном папа зашел ко мне в комнату.

– Сынок, – сказал он. – Когда ты вырастешь, наверное, забудешь то, что случилось сегодня. Но если все-таки вспомнишь, – я поступил так, как мне подсказало сердце… и только потому, что хочу, чтобы ты был счастлив. Очень хочется верить, что я оказался прав, понимаешь?

– Да, – сказал я скорее для порядка, чем искренне. И, чтобы хоть как-то ответить на его безмолвный вопрос, повторил мамины слова.– Ты стал другим. Загадочным, как завод. –

Папа дернулся, поцеловал меня и вышел из комнаты. Я слышал, как он выходит на веранду у меня под окнами, открывает сигаретную пачку.

Суслик спал у меня в ногах.

 

Имени ему так и не придумалось. Суслик – и все тут. Он был на редкость самодостаточным и невозмутимым сусликом. Сидел или лежал рядом, или у меня на коленях, так же, как и я, щурился на яркое солнце и совершенно не реагировал на мои попытки поиграть с ним и осторожные поглаживания. Мама, сменив гнев на милость, целый день пыталась накормить суслика: пшенкой, кошачьим кормом, свежей капустой, клевером и кукурузными зернами. Суслик оставался совершенно равнодушным, мама начинала нервничать, и уже собиралась было попробовать что-то еще, но тут вернулся с работы отец. Он, не раздеваясь, прошел на кухню, достал из сумки банку с тушенкой и поставил перед сусликом. Мама протянула консервный нож, но папа помотал головой и приложил палец к губам.

Суслик подошел и понюхал банку. Странным был звук дыхания, как будто у него в груди с шипением раскручивался тяжелый маховик. Что-то зашелестело, и банка оказалась открытой. Суслик засунул в нее острую черную мордочку и принялся чавкать.

Мама посмотрела на отца:

– Ты знал.

Он повернул голову и глянул через плечо в открытую дверь, туда, где за забором матово блестели черные башни завода.

– Ребята подсказали.

– Так ты не один… – она не договорила. – Дураки, господи, какие вы дураки… Детей не жалеете…

Она уже плакала. Папа все смотрел на завод, и на лице у него застыло какое-то детское выражение, как будто он очень хочет что-то объяснить, но ему не верят.

– Зачем мы переехали сюда, – тихо сказала мама.

Папа молча смотрел, как у нее по лицу текут прозрачные ручейки.

– Если б не твоя подписка, я бы давно написала в газету. Ваш завод – он же пугает весь поселок! Бабы черт-те что говорят: младенцы-змеи, смеющийся тростник на озере… месяц этот дурацкий… Кругом секретность, слово скажешь – засудят или посадят. Завод в каждом сне видится. Зарплаты у вас высокие? Подумаешь! Прожили б и так…

Папа молчал.

– Только и читаешь в газетах – великое дело, смелый эксперимент, дерзкий шаг… А вы на жен своих посмотрите! Мы же знаем о вас все меньше, вы меняетесь на глазах. Ты понимаешь, как это страшно – ждать мужа с работы и не знать, что придет на этот раз – твой родной или какое-то чудовище!.. Дети только вас любят все сильней, за что – непонятно. Ты же знаешь, что домой принес, не притворяйся! И я догадываюсь. Зачем нам это? Зачем ему – она показала на меня – это?

Я смутился и стал смотреть в окно. Мамин голос утратил четкость, расплылся в голове мутной лужицей. Интонация изменилась с гневно-испуганной на спокойную. Я тряхнул головой, прогоняя туман.

– …надеяться, что прав. Тебе виднее, вы, наверное, лучше нас знаете, что творите с этим миром. Только прошу – осторожней. Здесь не лаборатория. Но я верю в тебя и знаю – ты не сделаешь зла…

Я посмотрел на маму и обрадовался – она улыбалась, лицо покрылось румянцем. Слезы высохли. Я перевел взгляд на папу – тот смотрел куда-то вниз.

К маминой ноге прижимался суслик.

Эксперимент потребовали засекретить охраняющие поселок военные. Министерство обороны сразу заинтересовалось проектом, выделило на него огромные суммы денег и остановило всякое распространение информации. Солдат приходилось терпеть. Толку от них было мало, от командира, полковника Стеценко – тоже. Появившись в поселке, они прочитали несколько лекций по радиационной безопасности, защите от бактериологической угрозы и провели учебную тревогу, после чего совершенно перестали интересоваться местным населением. Солдаты патрулировали завод по периметру, кутили в столовой, ругались с инженерами и усмиряли набожных бабок, периодически пытающихся организовать демарш у главных ворот.

 

Завод разрастался за колючей проволокой. По поселку ходили ошалевшие от жары солдаты, явно непонимающие, что им следует делать – защищать ценное оборудование от посягательств местных жителей или вместе с ними взорвать завод на воздух. В сумерках матери, загоняя детей домой, грозили: «только попробуй полезть туда – неделю не сядешь!»

По вечерам мы с сусликом забирались на крышу ветхой сараюшки, и, растянувшись на нагретом железе, наблюдали за тем, что происходит за забором. Завод оживал: загорались и гасли бледные огоньки, шевелились в тумане гигантские многосуставчатые тени. Иногда раздавался раскатистый, низкий звук, похожий на вздох великана, и нас обдавало теплой струей воздуха. Суслик привставал на задние лапки и шумно внюхивался.

Каждый раз, когда выдавалась свободная минута и более-менее безлюдное место, отец с коллегами начинали горячо спорить о заводе, поселке и судьбе эксперимента. Поскольку я все время ходил за папой, как привязанный, меня они не стеснялись, и я знал о заводе намного больше, чем остальные простые жители. Именно поэтому я с иронией относился к слухам, гуляющим по поселку и периодическим приступам паники у женской части населения. Папа говорил, что завод совершенно напрасно называют заводом: он не производит ничего материального, никаких самолетов, телевизоров или надувных лодок. «Он приспосабливается, – сказал однажды папа. – Ориентируется. Экспериментирует. А когда будет готов, начнет выполнять свою главную и самую важную функцию. Тогда, черт возьми, я буду бесконечно счастлив». Все засмеялись. Прежде чем с кухни пришла мама, отец успел вставить еще одну фразу: «Нет, я буду счастлив сам по себе. К работе завода это уже не будет иметь никакого отношения».

Из разговоров я знал, что завод непрерывно перестраивает сам себя, а особенная активность случается ночью, когда на территории не остается ни одного человека. «Мы создали его, мы изучаем его, но с каждым днем мы понимаем там все меньше» – грустно посмеивался папа.

А пока завод шевелился и вздыхал по ночам, поселок периодически охватывала паническая истерика, лето заканчивалось, и я готовился пойти в первый класс. Такое крупномасштабное событие заставило меня задуматься о ходе времени:

– Папа, а сколько живут суслики?

Отец усмехнулся, а в глазах у него загорелись серые искорки.

– Не волнуйся, – сказал он. – Он не умрет от старости.

– А от чего?

– От недостатка любви.

Мы втроем с сусликом сидели на крыше и слушали папин радиоприемник. Был август, завод моргал за забором своими огоньками и суслик все так же внюхивался в его тяжелое дыхание.

Я учился угадывать его настроение. Густая черная шерстка не отражала свет, и матовая мордочка суслика была похожа на маленький кусочек ночи. Он помогал мне, как мог – морщил нос, щелкал языком, крутился на месте, пока я, наконец, не соображал, что от меня требуется.

Большую часть времени суслик проводил, тихо лежа у моих ног. Казалось, его не тревожат никакие заботы, кроме ежедневной банки с тушенкой. Иногда он просил меня не переключать телевизор на другую программу.

Папа объяснил мне, что суслика заберут, если узнают о нём. Военные несколько раз собирались проверить все дома в поселке, но все никак не могли ничего сделать с законом о неприкосновенности жилища.

– Значит, они иногда приходят сами? – спросил я.

– Они пытаются… – ответил отец.

Осенью я пошел в первый класс. Никаких особенных перемен в жизни не произошло – я уже давно привык подниматься рано и занимался с мамой по дошкольной программе. Новых знакомств появилось мало – в поселке все знали друг друга в лицо, а со сверстниками я и так проводил на улице почти целый день. После уроков мы с одноклассниками уходили гулять, засунув в рюкзаки пакеты с бутербродами. Однажды из чувства противоречия забрели к самому забору – для нас, детей, завод вовсе не казался опасным, а поле перед ним как нельзя лучше подходило для футбола.

Трава у забора была гигантской. Никто и никогда не собирался ее подстригать, скашивать и вообще приводить в порядок. Чуть в стороне тянулась ясно различимая тропинка – след солдатских патрулей, а в самом низу металлической стены, тут и там попадались странные круглые (я сразу вспомнил банку с тушенкой) отверстия. Края их блестели. Между дырами и тропинкой лежали непонятные темные комки, похожие на смятые полиэтиленовые пакеты. На врезавшихся в черную шерстку капканах сверкало осеннее солнце.

 

Через несколько дней поселок всполошился. Утром по улицам пробежали первые кричащие женщины, а через двадцать минут люди уже толпились у ворот завода, где их оттесняло созванное впервые за много месяцев оцепление.
Из ворот хищно выползала многосуставчатая черная конструкция. Она стелилась по земле, иногда почти врастая в нее, пересекала дорогу и плотно обвивала караульную будку. Кроме этого в непосредственной близости от будки имелись: автомат, рваная плащ-палатка и левый кирзовый сапог, наполовину засыпанный землей. Вдали, возле капонира, с обалделыми рожами курили солдаты. Отец стоял рядом с будкой и разговаривал со старшим инженером. Я рванулся, пробился сквозь оцепление (Пустите, это сын Потапенко,– сказали в толпе) и подбежал к нему.

– …худшее в моей работе. Они тупые, и они боятся, – говорил папа. – Они ненавидят неизвестное, и потому в этих потных дрожащих руках, сжимающих автомат, столько разрушительной силы.

Отец подошел к солдатам:

– Жертвы есть?

– Никак нет, господин инженер. Подкралось заранее в темноте, а когда офицер отлучился, оплело всю будку.

Папа вытер лоб и вздохнул:

– А почему земля так взрыта?

– Была паника, господин инженер. Пытались пробить блокаду гранатами.

– З-зачем?

– По уставу положено, господин инженер, что на посту должны присутствовать люди. Опять же, скоро утренний обход периметра, в караулке осталось оборудование…

– Опять капканы ставить?

– Приказ полковника, господин инженер. Пока вы не представите подробный отчет об объектах…

– Я вашего полковника подкараулю в сортире и задницу – капканом! Может, тогда его мозги наконец займут положенное природой место. Хотя могут и возникнуть осложнения…

Офицер сделал вид, что не услышал.

Вы еще не получили приказ насчет напалма? – спросил папа.

– Что?

– Понятно. – Отец подошел к офицеру и как-то странно провел рукой по его карману.

– Напалм хранится в четвертом складе, господин инженер. До прямого приказа генерала склад законсервирован.

– Понятно. Ну, будем надеяться…

Оцепление оттеснило народ, и люди понемногу начали расходиться. Кто-то принес лабораторное оборудование, инженеры обступили черную лапу, и она вдруг вздрогнула, изогнулась дугой и напряглась. Солдаты охнули и схватились за автоматы.

– Опять? – заорал отец. – Вон отсюда!

Они что-то делали с черным отростком, тот снова шевельнулся, уже слабее, а потом кучка людей в белых халатах рассыпалась в стороны. «Слишком поздно, – сказал кто-то. – Тащите резак».

 

Вечером отец с коллегами снова горячо заспорили. Мама и я не могли заснуть, суслик отказался иметь с нами дело и ушел под кровать. Мы лежали в темноте и прислушивались.

– Ты, и в самом деле, не перегни палку, Игорь, – говорил отцу старший инженер. – Кто его знает, что он за зверь. Я вот подумал, и своего обратно отнес.

– А я подумал – и не отнес, – ответил отец.

– То, что завод делает их по двести штук за ночь, совсем не значит, что это конечный продукт. Может, просто очередной эксперимент.

– Да надоели эксперименты! – взорвался отец. – Я не могу понять – получается? Мы построили его, чтобы он сделал нас лучше, добрее, счастливее. А он штампует…сусликов!

– Игорь, не хнычь. Ты для этого слишком молод.

– Неужели вы думаете, что я стал бы рисковать сыном? Просто подумайте – две сотни сусликов за ночь. Все рвутся в город. Если бы не мы, никто вообще так никогда и не узнал, что он собирается делать. Ведь нужно бороться за проект до конца, убрать к чертям всех военных, всю секретность. Ведь это какие-то застенки инквизиции. Как может завод что-то делать в таких условиях? Орать через забор: «Образумьтесь»?

Все молчали. Булькнули и зазвенели рюмки. Главный инженер вздохнул и проговорил:

– Ну хорошо, Игорь. Ты рискнул. А теперь скажи нам свой вывод. Что ты понял? К какому решению пришел?

Звенела посуда, стучали каблуки, бубнил телевизор. За столом никто больше не сказал ни слова.

 

Папа получил отгулы, и они с мамой съездили на три дня в райцентр. За мной попросили присмотреть тетю Тамару. Она не стала мудрить и просто на время переселилась в наш коттедж со своей внучкой Анютой.

Суслик, почувствовав чужих, благоразумно не вылезал из-под моей кровати. Я таскал ему тушенку, а вечерами залезал туда же, и при свете фонарика мы читали книжки. По-моему, суслик был страшно доволен.

Анюта была старше меня на четыре года и относилась покровительственно. Я подметал пол, помогал мыть посуду и вытирал тарелки. Во время очередной моей отлучки суслик решил больше не таиться и просто вышел ей навстречу. Аня приняла его за ручного хорька.

– Не кусается? – всякий раз спрашивала она, осторожно притрагиваясь к темной шерстке.

Суслик замирал неподвижно и терпеливо ждал, пока закончится сеанс робкого поглаживания.

Аня первой заметила, что все, что ест суслик, перерабатывается без остатка. Это её заинтересовало.

– Куда он ходит в туалет?
– Никуда… – за все время жизни с сусликом я впервые задумался о простых бытовых делах.

Аня восприняла проблему серьезно. Вечером, когда тетя Тамара вернулась с работы, суслик был официально представлен ей, вместе с вопросом: «а он случайно не заболел?»

Тетю совершенно не заинтересовало, заболел суслик или нет. Реакция была однозначной:

– Да как можно! Если б я только знала!..

Суслик спустился по моей ноге на пол и собирался подойти к ней, но тетя Тамара отпихнула его и крикнула, как герои боевиков:

– Немедленно уходим!

Они собрали вещи, и тетя Тамара в спешном порядке ретировалась, утащив за руку отчаянно сопротивляющуюся Аню.

К утру весть о суслике разнеслась по всей округе. Матери не отпускали детей поиграть со мной, а некоторые даже запретили им ходить мимо нашего дома. К полудню народный телеграф донес шокирующие вести до военных, и во двор нагрянули солдаты. Они не вошли в дом, побоявшись связываться с отцом, но развернули снаружи масштабные работы. Мы с сусликом, устроившись на широком подоконнике мансарды, с аппетитом ели холодное пюре из кастрюли, и наблюдали, как сердитые люди в камуфляже раз за разом проходят по огороду с щелкающими, воющими и просто мигающими устройствами, рассыпают белый порошок, снимают и заворачивают в пакеты стружку с крыльца. Потом двор расчертили на квадраты, а солдаты в герметичных костюмах собрали в дымящийся сосуд кусочки травы и какие-то незаметные глазу соринки.

Тетя Тамара считала своим святым долгом ежедневно приносить мне пюре в баночке и сообщать окружающим все новые подробности из жизни суслика. То, что их единственная встреча длилась не более пяти минут, ее не смущало. Новости все больше походили на бред сумасшедшего. В воздухе начинало пахнуть палеными еретиками.

 

Поселок бился в беззвучной истерике. Из-за каждого забора выглядывали расширенные от страха и любопытства глаза, жители окрестных домов отгородились от нас самодельными баррикадами и пускали слухи – один страшнее другого. Некоторые, рассказала Аня, всерьез считали, что я уже превратился во что-то вроде человека-амфибии. Почему именно так, не знаю. Наверное, от полной растерянности.

Аня показала мне чумазую пятку:

– Зажила, наконец. Там грязь попала в царапину. А твой суслик потерся и – раз! – затянулось почти за день.

– Здорово.

– Мда, а мать к врачу повела. Сказала, нужно теперь разрезать и смотреть. Насчет вредноносных элементов…

Суслик тоже маялся. Он больше не хотел смотреть со мной телевизор и часами стоял у закрытой двери. Шерстка на спинке суслика стала красно-рыжей, походка – более тяжелой и разлапистой. На голове за остроконечными ушками начали расти какие-то выступы, потом пропали.

Завод можно было увидеть только с восточной стороны, из окна родительской спальни. Мы сидели там по ночам. Суслик втягивал носом воздух, щелкал языком, и вообще, вел себя беспокойно. Я понял, что замки и двойное стекло для него не преграда: он не уходит потому, что не хочет бросить меня.

Изменились все семьи поселка. Коллеги отца куда-то пропали, женщины все больше погружались в суеверия и какую-то древнюю бабскую дурь. Солдаты буквально перепахали территорию вокруг дома и тоже исчезли.

Потом приехал отец. Один.

 

Оказалось, что маме предложили работу в городе. Она осталась искать новую квартиру и готовить переезд.

– Так получилось, – грустно говорил отец. – Видимо, мы поторопились. А теперь, как ни крути – скоро всему конец…

Таким грустным я его никогда не видел.

– Впрочем, – добавлял папа – самый важный эксперимент у нас провел ты. И, кажется, он увенчался успехом…

Он держал меня на коленях. Внизу обрадованно копошился суслик, уничтожая долгожданную банку с тушенкой.

– Сынок, – сказал отец. – Ты даже не представляешь себе, какой ты молодец. Я не ошибся только в одном – в тебе. Ты оказался лучше их всех.

– Папа, но все боятся меня. И его. – Я показал на суслика, который упорно терся об отцовскую ногу.

– Ерунда. Это не твоя вина… и не моя. Если бы у тебя когда-нибудь получилось закончить то, что я не смог…

Он потянулся за сигаретами, но вдруг скомкал пачку и бросил ее в стену:
– Одна из самых плохих вещей в жизни – когда тебя ранит твоя заветная мечта…

Суслик прямо-таки вился вокруг папиной ноги, пощелкивая от усердия. Отец невесело усмехнулся:

– Нет, дружок, тут тебе не справиться. Не хватит мощности…

Я прижался к папе, обхватил его руками, спрятал голову на плече. Что я мог ему сказать? Как ребенку утешить взрослого? Что сказать человеку, считающему, что ошибку, им сделанную, исправить невозможно?

Отец механически гладил меня по спине. Я тихо плакал. Суслик щелкал и вертелся.

– Ладно, сынок, – услышал я вдруг. – Как-нибудь справимся с этим. Попробую убедить. Доказать… Сдаваться рано…

– А как же мама?

– Мама… да. С мамой сложнее. Но мы очень постараемся.

Папа наклонился вниз и позвал:

– Эй, дружок! Ты там от перегрузки не выключился?

Суслик бодро выполз из-за кресла и встал столбиком. Папа удивился:

– Как это он? Ничего не понимаю…

 

Утром отец собрался на завод. Мы должны были сидеть дома и ждать, пока придет присланная им машина. Суслик слопал две банки тушенки за раз, снова почернел, и держался бодро.

Мы завтракали наскоро приготовленным омлетом, когда в дверь постучали, и на пороге появился незнакомый военный. Он по-старчески прищурился на нас:

– Господин Потапенко, если не ошибаюсь? Давно мечтал с вами познакомиться.

Отец поднял голову от тарелки и глянул исподлобья:

– Здравствуйте, полковник. Закройте дверь с другой стороны, и не мешайте нашему завтраку.

Военный ухмыльнулся и переступил через порог. За его спиной замаячили лица солдат.

– Увы, не могу, – он протянул отцу бумагу. – Ваш дом подлежит обыску, найденное лабораторное имущество, в зависимости от обстоятельств – изъятию или уничтожению.

Отец мелькнул глазами в угол – к опустошенным банкам. Полковник это заметил.

– Ксеномеханид, незаконно покинувший из-за вас экспериментальную зону, подлежит уничтожению в любом случае.

Отец положил ложку и встал:

– Я желаю присутствовать при обыске.

– Как вам будет угодно.

В дом зеленой камуфляжной волной хлынули солдаты. Мы сели на диван в гостиной, полковник остался с нами. Папа обнял меня за плечи и шепнул: «Не бойся. Не думай о плохом – тогда он не выйдет». Полковник нацепил на нос очки, открыл письменный стол и принялся перебирать бумаги. Пролистав первые несколько папок, он хмыкнул и посмотрел на папу:

– И это ваши соображения? Почему же вы не поделились ими с коллегами? Или с нами, в конце концов?

– Потому что за ошибочную идею, высказанную публично, расплачиваются судьбами людей.

– Как видите, за вашу дерзкую выходку теперь расплачивается весь поселок. – Полковник вытащил портсигар, предложил отцу сигарету. Они закурили, разглядывая друг друга.

– Я не сделал ничего плохого, – сказал отец. – Режим секретности, введенный вами, настроил жителей против эксперимента. Кто виноват во всей этой истерии?

– Не разводите демагогию, господин Потапенко. Мы защищаем поселок. А вы, наоборот, поставили под угрозу безопасность его жителей!

– Какую, черт возьми, угрозу?

– Вы прекрасно знаете, господин инженер, что со времен массачусетского скандала любые эксперименты с самообучающимися системами проводятся в изолированных зонах. А в этом конкретном случае, когда речь идет о таком сложном и большом комплексе…

Отец подался вперед:

– Не увиливайте! Завод запущен четыре года назад, все самое страшное уже случилось бы. Наоборот – экология в полном порядке. Поселок – под самым боком, заметьте! – стоит как вкопанный и даже разросся. Завод занял отведенную ему территорию и дальше распространяться не намерен.

– Вы, разумеется, забыли упомянуть о том, что в этом году статическими разрядами убито уже два человека!

– Солдата.

– Человека, господин инженер.

Отец вздохнул.

– Единственная угроза безопасности жителей, полковник, – я говорю о мирных жителях этого поселка – заключается в том, что доведенные вами до панического ужаса и ненависти ко всему, что они не в силах понять, солдаты начнут швырять гранаты на улицах. И не в ксеномеханидов, как вы их называете, а в тех, кто станет закрывать их своим телом!

– Вы чересчур драматизируете, господин инженер. И, похоже, являетесь сторонником развития науки любой ценой, – полковник Стеценко с хрустом раздавил сигарету в пепельнице и поднялся. Отец тоже вскочил и выкрикнул:

– Это вы любите интриги и двойную игру! Признайтесь, что заставляет вас ставить капканы и укреплять заборы? Распоряжение сверху, слева или справа? Или ваши личные качества – истерия и садизм?

Полковник налился кровью:

– Не переусердствуйте, господин Потапенко! Я должностное лицо при исполнении. А вы сейчас не на дружеских посиделках у камина. Еще одно подобное выражение, и…

Он не договорил. В соседней комнате послышался грохот, и крики солдат:

– Давай-давай! Стоп, не туда… Сеть! Да что стоишь, раззява…

Мы одновременно рванулись к дверям. Полковник оттеснил нас назад, схватил отца за рукав, первым подбежал к двери. Оттуда уже выглядывало потное лицо под перекошенным набекрень пластиковым шлемом:

– Обнаружили ксеномеханида, господин полковник, – отрапортовал солдат. – Сеть прорезал, рассыпался фантомами и скрылся в межстенных каналах.

Полковник перевел взгляд на отца. Тот неожиданно подмигнул.

– Давайте-давайте, – сказал он. – Гранатами.

Полковник побелел от злости, но быстро привел себя в порядок.

– Выгрузите из машины защитные костюмы и баллоны с газом, – приказал он. И, повернувшись к отцу, добавил с ухмылкой. – Не волнуйтесь, господин инженер. Это специальный газ, он не причинит никакого вреда вашим вещам…

– Как много нового и специального вы придумали за последние четыре года! В то время как у нас нет почти никаких результатов. И после этого вы говорите, что вам достается меньше?

– Господин Потапенко… У нас абсолютно другие методы. Вооруженные силы найдут способ извлечь выгоду из любой ситуации.

Отец невесело засмеялся.

– Тем более.

Он сходил на кухню, пошуршал там пакетами, открыл и закрыл холодильник. Кто-то из солдат встал в дверях и внимательно следил за его действиями.

– Полковник, избавьте нас с сыном от зрелища окуривания дома вашей отравой. Меня давно ждут на работе, его – в школе.

– Забыл сказать. Вас уволили. Что касается школы… Вы ведь все равно собирались переезжать? Я взял на себя смелость забрать документы вашего сына. Возьмите – он протянул папе сверток.

Отец совершенно механически взял его и постоял несколько секунд, собираясь с мыслями. Затем ироническая улыбка понемногу восстановилась на его лице.

– Тем более, – сказал он. – Мы с сыном давно собирались устроить пикник где-нибудь на природе – подальше от ваших гипервежливых манер.

– Просветите их! – крикнул полковник солдату с портативным металлоискателем. – А вы, господин Потапенко, держитесь подальше от границ экспериментальной зоны и не задерживайтесь с отъездом. Даю вам два дня. И прошу, не устраивайте показательных, террористических или любых других акций.

Он вытер лицо рукавом мундира и нырнул в поданный солдатом полупрозрачный комбинезон:

– Это вам не США, не Голливуд и не фильм «Освободите Вилли»… Мало не покажется.

Отец терпеливо ожидал, когда солдаты закончат тщательно проверять пакет с литровым термосом и парой бутербродов на наличие враждебных человечеству сусликов.

– Полковник, – позвал он. – Вам не кажется, что ваше служебное рвение все меньше связано с задачами, которые ставит перед собой ваше начальство?

Полковник ухмыльнулся.

– Кажется, – сказал он. – На то есть личные причины.

Он выдержал отцовский взгляд, накинул маску и скрылся в нашем доме.

 

Мы с папой выбрались из поселка, и пошли по пыльной дороге. Осеннее солнце все еще палило, не жалея сил, духота не располагала к размышлениям, и вскоре я перестал думать о визите полковника. Мы с папой поговорили о природе, о маме и скором переезде, о птицах, которые улетают на юг…. Я отвлек от грустных мыслей его, а он меня. Разговаривая, таким образом, мы добрались до сосен, наломали сухих веток, и отец зажег их. Я подтащил к костру пару бревнышек, а папа начал разворачивать пакет с едой, одновременно пытаясь донести до меня какую-то очень важную, по его мнению, мысль.

– Самое обидное, что тебе, видимо, придется привыкнуть к такому положению дел и … оп-паньки! – неожиданно весело произнес он, глядя в термос.

Я пролез у папы между руками и тоже заглянул внутрь. В термосе плавал суслик и, глядя на нас, радостно пощелкивал. То, что из горлышка термоса валил пар, его совсем не смущало.

– Любимый мамин термос! – торжественно произнес отец. – Из металлокерамического сплава! По космическим технологиям! – Он наклонился ко мне и доверительно сообщил – Мой подарок…

Суслик, пощелкивая, выбирался из термоса. Чтобы поместиться туда, он втянул куда-то свое брюшко, вытянул мордочку и был похож теперь на черную колбасу с ножками. Кофейную колбасу.

– Это же надо! – продолжал восхищаться отец, – вот это потенциал! Вот это смекалка… – он попытался схватить суслика, но отдернул руку.

– Горячий? – спросил я со смехом.

– А как же! Температура кофе – девяносто градусов…

Отец бегал вокруг исходящего паром суслика, смотрел, как тот возвращает себе прежнюю форму, ахал и щелкал языком. Я подумал, а чья это выдумка на самом деле – щелканье суслика? Инженера Потапенко или всемогущего завода?

Папа все никак не мог успокоиться: бегал кругами по полянке, трогал суслика, отдергивал руку, шипел и щелкал. Суслик молча проковылял сквозь разгорающийся костер, ткнулся носом в бревнышко рядом с моей коленкой и свернулся калачиком.

– Привет суслиководам! – раздался голос из кустов. Папа вскочил.

Из-за сосен, улыбаясь, выходили коллеги отца.

– Устроил тут дымовую завесу, – сказал старший инженер. – Когда костры разводить научишься?

Отец удивился им даже больше, чем суслику в термосе. Он переводил глаза с одного лица на другое и удивленно улыбался.

– А ты думал, мы в Америку уехали? – спросил кто-то.

Отец улыбался.

– Мы уже третий день, как цыгане, стоим табором под поселком, – сказал кто-то. – Выгнать нас отсюда военные не имеют ни-ка-ко-го права.

Отец оглянулся на суслика. Если бы суслик мог улыбаться, он бы так и поступил.

– А перебирайтесь-ка к нам, – сказал старший инженер. – Лишняя палатка найдется…

 

Вечером, лежа в палатке, я слушал разговоры у костра. Тени на брезентовой стенке шевелились, размахивали руками и дружно обнимались.

– …дать заводу шанс попробовать.

– Живые танки или живые фильтры?

– Да, я сам своего сначала перепутал с автомобильным фильтром…

– Военные сваляли дурака. Они думали, что делать людей счастливыми можно пачками – сегодня сотню, завтра сотню… С помощью каких-нибудь лучей или волн. Хорошие бы такие получились лучи – проходящие через любую преграду, прямо в голову…а они-то уж придумали, как с ними поступить дальше… Да. Лучи. Когда генерал услышал, что первые три года завод будет разрабатывать стратегию и методы, он орал так, что осыпались иголки с сосен. Требовал забрать назад деньги, выделенные министерством. Хм… Лучи. Тут мы все здорово сглупили. Вот ты, Игорь, знал, что никаких лучей не будет? Скажи, теперь уже можно.

Я почувствовал, как отец улыбнулся.

– Догадывался, – сказал он. – Невозможно, в самом деле, сделать счастливыми и хорошими всех сразу. Нужен индивидуальный подход. То, что хорошо мне, приводит в ярость полковника. То, что радует полковника, приходится совсем не по нраву моей жене… Никаких лучей. Никаких промышленных масштабов. Только отдельно, по одному, по чуть-чуть…

Он погладил суслика:

– Но никто почему-то не понял самого простого: чтобы начать делать нас счастливыми, нужно сначала забрать у нас все плохое.

– Полковник боится… – сказал кто-то. – Его пугает то, что завод знает, как отвечать на его агрессию. А завод знал, что его будут останавливать. Это же так присуще человеческой природе – ненависть к тому, что решает за тебя…

Что-то зашуршало, полог палатки шевельнулся, и суслик улегся у меня в ногах. Я вздохнул, перевернулся на живот, почесал поясницу, подумал, что неплохо бы ещё выйти поговорить с отцом – и заснул.

 

В поселке заговорили о закрытии завода. Войска оцепили территорию, потребовали немедленной эвакуации инженеров, и персонал станции контроля переселился в лагерь под соснами. Они попытались связаться с кем-то через портативную радиостанцию, чтобы остановить неугомонного полковника, но не добились успеха. Отец на попутках добрался до райцентра, пропадал там два дня и вернулся злой, с царапинами на лице. Военные выставили кордон вокруг поселка, и нам пришлось заниматься рыбалкой и собирательством.

Я наблюдал, как по шоссе к заводу движутся колонны солдат и техники. Эвакуация поселка, о которой заговорили вначале, после выселения персонала стала ненужной, и теперь военные просто стягивали к заводу все свободные ресурсы. Часть инженеров с самодельными плакатами отправились в райцентр и наткнулись на блокпост. Выгнать нас из леса военные права не имели, но сделали все, чтобы отрезать от остального мира.

Отец где-то пропадал, иногда появлялся в лагере, торопливо ел и снова исчезал на целый день. Однажды он принес мне целый рюкзак орехов.

– Спасибо, пап. – Я начал торопливо уплетать гостинцы, чтобы сделать ему приятное, но поднял глаза и увидел, что отец смотрит куда-то в пространство.

Операцию по остановке завода все чаще и чаще называли «атакой».

 

Суслик сделался беспокойным, часто пропадал из виду, или сидел столбиком, глядя на бурлящий поселок. Кто знает, что за мысли витали в его черной голове, и были ли они там вообще, но никто в лагере не относился к нему как к животному. Суслик был другом, соседом, попавшим в беду, незнакомцем из осажденного города… в конце концов, он был чем-то вроде нашего знамени.

Потом суслик пропал.

 

Завод остановили без каких-либо происшествий. Тщательно спланированная и щедро окропленная деньгами и народной поддержкой операция оказалась никому не нужна: войскам никто не сопротивлялся. В суматохе броневиком прищемили какого-то солдата, разворотили ворота на проходной – вот и все жертвы.

Мы переехали в центр, на новую квартиру. Мама с папой стали часто ссориться и скоро развелись.

Десять лет остановленный завод стоял в мертвом оцепенении. Вокруг него развели путаницу споров и разбирательств. Смысл их потерялся, проект закрыли, а завод перевели на консервацию – оставшейся горстке военных не удавалось защитить его от мародеров.

Последний раз мы были там весной. Прошли по нашей бывшей улице, заглянули в забитые окна дома. Папа подсадил меня на покосившуюся крышу сарайчика и забрался следом. Скрипело ржавое железо под ногами, с завода дул свежий ветер, и казалось, что из мертвой черной пустоты за забором струятся невидимые пушистые нити и легко касаются кожи. Я плакал. Отец застыл рядом молчаливой неподвижной тенью, и только огонек сигареты иногда вспыхивал у его лица. Мы просидели так до рассвета, а когда взошло солнце, я увидел, что по разрытой и разграбленной территории эксперимента, покрытой следами бульдозерных гусениц, раскидан строительный мусор. У забора приткнулись бытовки рабочих, а на клумбе перед контрольным центром прикорнули припаркованные грузовики. От завода осталось уже не так много – неузнаваемые россыпи черных механизмов, хитросплетения труб, слепые коробки зданий, остатки стен и резервуаров, над которыми азартно склонились подъемные краны. Крайняя башня косо накренилась и, оплетенная тросом, была готова к демонтажу. Отец вздохнул, глянул напоследок, спрыгнул с сарая и протянул руки, чтобы помочь мне. Я перегнулся через край – и тут недовольный низкий гудок разрезал напополам тихий рассвет.

Мы с папой одновременно обернулись – на сломанной антенне контрольного центра закрутилась автомобильная мигалка. В городке демонтажников начался новый трудовой день.

 

 

*   *   *

 

Мне уже за тридцать – столько, сколько было отцу, когда он принес суслика. У меня чудесная жена и маленький сын. Я снова живу в нашем поселке. Здесь почти ничего не изменилось – всё так же жарко палит солнце, коты валяются в тени, а маленькие дети убегают в степь, не слушаясь мам. Завод ещё существует – демонтаж оказался неоправданно дорог, и территорию снова закрыли. Раз в полгода какая-нибудь организация пытается очистить территорию для своих целей и за забором снова начинает реветь строительная техника. Но, как бы ни был силен злой безрассудный напор, матово-черные башни возвышаются над поселком и падут еще не скоро.

Иногда, вечерами, всматриваясь в темноту, я стою на крыльце своего домика и вспоминаю детство. Вспоминаю отца. Перебираю по косточкам свою рассыпчатую, местами глупую жизнь.

Я думаю, что мой суслик все еще там, в развалинах. Не зову, не машу руками, уже не ставлю на порог банку с тушенкой. Я почти не надеюсь, что суслик вернется. Но если вдруг услышу щелканье и знакомый стук маленьких когтей, сразу пойму – он снова пришел. Чтобы мы стали лучше.

А если мне уже поздно – подарю его сыну.

 

 

 

Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу

Рассылка '"НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА" - литературно-художественный журнал'



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

13.02: Евгений Даниленко. Секретарша (роман)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за август-сентябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за июнь-июль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за май 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за март 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2016 года



 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Купить все номера 2015 г. по акции:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru
Реклама | Отзывы | Подписка
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!