HTM
Номер журнала «Новая Литература» за январь 2019 г.

Дмитрий Ермаков

Колбаса

Обсудить

Повесть

Опубликовано редактором: Карина Романова, 27.11.2008
Оглавление


1. Серьезное дело
2. Другая жизнь

Серьезное дело


 

 

 

"Колбаса – дело серьёзное" – крупными буквами над проходной мясокомбината. И три поросёнка шпанистого вида: один в чёрных очках, второй в сбитой набекрень шапке, третий… ещё какой-то. Почему-то никогда не получается разглядеть эту картинку подробно, хотя она не только здесь, а и по всему комбинату – на дверях, на стенах; да и в городе на огромных рекламных щитах; и по местному телеканалу мелькает…

Да, колбаса это серьёзное дело. Особенно, для тех, кто её, эту колбасу, делает.

В проходную вливаются работники первой смены, приехали только что на комбинатском "пазике". Под ногами хлюпает февральская мокредь, – которую уж зиму подряд зимы-то и нет, – сверху серое-серое небо, в руке у каждого пропуск зажат.

И у Сергея Труфанова пропуск – на прямоугольнике пластика, под плёнкой фотография двухлетней давности (времени устройства на мясокомбинат), и, синими почему-то буквами напечатано: "колбасный цех, аппаратчик термической обработки колбасных изделий".

Приложил пропуск к датчику, пикнуло, вместо красного огонька загорелся зелёный, "вертушка" разблокировалась, кивнул, то ли здороваясь, то ли пропуская охранник с усталым лицом, в чёрной с жёлтым шевроном на рукаве униформе.

Прошёл. И впереди него идут, и позади, и изо дня в день, из года в год идут и идут – обвальщики мяса, технологи, засольщики, фаршесоставители, термисты, начальники цехов, слесари…

Идут все молча (и в автобусе все молчали, лишь звучала утренняя радио-музыка), может, ещё не проснулись, может, от осознания серьёзности предстоящего дела.

Сразу за проходной трёхэтажное здание конторы – директор, главный инженер, начальник охраны, бухгалтерия, отдел кадров, профком, и, кого там только и нет. А перед конторой, сейчас посередь серого ноздреватого сугроба, а в другую пору аккуратной, глаз радующей клумбы – серебристый бюст, с детства знакомый облик Ильича.

Все идут мимо, к цеховым корпусам.

В раздевалках, вдруг, оживление – и голоса, и смех… Ночная смена с утренней встретилась.

– Вовка! Лысая головка! Ты опять на работу?

– И как ни приду – ты уже здесь, уже успел, наш пострел!

– Колян, убери носки из шкафа, третий день дышать нечем…

Сергея ждёт, уже вымывшийся в душевой, переодевшийся Миха – коренастый, чернявый парень, с короткой стрижкой и открывающимися в улыбке крепкими белыми зубами.

– Здорово.

– Здорово.

Руки пожали. Присели на скамью, приставленную к большому столу, за которым в карты-домино режутся в перекуры и обед, чай пьют…

– Как там? – Сергей спросил.

– В Багдаде всё спокойно, – Миха откликнулся и передал ключи от сушилок.

– Колбаса вся есть?

– Вся.

– Массажёры?

– Большой в восемь, малый в девять. Да, сюрпрайс тебя ожидает – дополнительная заявка на триста килограмм.

– Ясно. – Мало приятного, да что ж поделаешь…

Стали собираться к столу картёжники – минут пятнадцать у них ещё есть. Труфанов попрощался с Михой и пошёл в раздевалку, к своему шкафу.

Выходя из раздевалки Труфанов глянулся в зеркало: белый колпак, снизу подогнутый; белый с синим воротником балахонистый халат; зелёные штаны, грязноватые снизу; ботинки-кирзачи в белом химическом налёте. Вихры из-под колпака задиристо, по-ребячьи выбиваются, а и седые волосы уж есть; глаза льдисто-серые; борода – полузапретная роскошь на пищевом производстве…

Когда устраивался на эту работу, ничего не сказали, а потом уж, какая-то старушенция из лаборатории увидела:

– Ну, с бородой вам придётся расстаться, если хотите здесь работать.

– Нет уж, я лучше тогда не буду здесь работать.

И старушка смолчала, и другой никто больше не приставал.

Цех большой, безоконный, в тусклом ламповом освещении – белый металл оборудования, низких квадратных тачек для перевозки мяса и фарша, кареток для развешивания и перевозки в камеры колбас; керамическая плитка на стенах и полу; длинные, с конвеерной чёрной лентой, столы для разделки мяса… Это основной цех. Сейчас здесь ещё тихо и пусто – пересменка. А скоро, через пять минут, ярко зажгутся все лампы, цех наполнится гулом огромных вентиляторов, скрежетом, звоном, стуком, криками рабочих и мастеров…

Труфанов же работает в отдельном цехе, называемом "цэ-эс-ка". Цех сырокопчёных колбас. Дверь в него из основного цеха – не всякий войдёт, ключ только у термиста, начальника цеха, да у технологини Ангелины Ивановны.

В цехе этом три огромные "климокамеры", в которых и происходит процесс копчения, да две сушилки, в которых после копчения еще с месяц доходят до кондиции десять видов сырокопчёных колбас. Здесь всегдашний гул работающих климокамер и сушилок, запах дыма сгоревших буковых опилок и химический запах моющих средств.

Тут у них (термистов-аппаратчиков) и отдельная комнатуха есть (электрощитовая вообще-то), а в ней топчан для отдыха-сна (тоже полу-запретный), и стол, и электрочайник. Не шутка – сутки тут жить-работать.

И повлеклось время рабочее, то разгоняясь, то, будто останавливаясь, зависая (в чём? в вечности?): сделал необходимые записи в журналах – о том, что смену принял, что температура и влажность воздуха в сушильных камерах нормальные; побежал в отдел сбыта (по пути кому кивая, с кем здороваясь за руку, а с кем и расходясь без приветствий); там, "на сбыте", переписал из общей распечатки заявку на свою колбасу (и правда, триста килограммов дополнительно, да ещё обычная заявка на столько же); на обратном пути заскочил в "сто пятую" морозную камеру (на железной двери бумага под целлофаном: "закрывайте двери, берегите холод"), всю заставленную тачками с мясом; тут и массажёры – два вращающихся металлических барабана с задраенными крышками.

Нажал кнопки остановки обоих массажёров (автоматика! электроника!), открыл краны – со свистом воздух полетел в барабаны; раздраил люки, то есть снял крышки, подкатил под большой массажёр пустую тачку, снова кнопку нажал, барабан завращался в обратную сторону, вываливая оранжевые, склизкие, выгибающиеся, похожие на осетров, куски "карбонада юбилейного". Из малого массажёра таким же образом – "говядину купеческую". Обе тачки на весы и дальше, к столу, где две толстухи-веселухи делают "деликатесы" и отправляют их дальше для окончательной варки, копчения, запекания.

– Серёж, за кого голосовать-то пойдёшь? – любопытствует Оля.

– Ни за кого, – короткий ответ.

– А я дак за Ельцина, – хвастает Оля.

– Дура! – Света ткнула в товарку пальцем, задохнулась от хохота: – Ой-ой-ой… Дура! Он же помер!

Некогда тут с ними… Труфанов дальше спешит.

Фарш ещё не подают, колбасу не делают – ну, и ладно. Сергей нырнул в свой цэ-эс-ка.

Восемь банок (специальных ящиков из красной пластмассы) поставил на низенькую бойкую на ходу и легко крутящуюся во все стороны тележку и покатил в сушилку.

Сушилка на замке – самое дорогое тут, самая дорогая колбаса…

Открыл замок, откатил тяжёлую железную дверь вошёл: по середине проход, а по бокам стеллажи с висящими кобасами-колбасами-колбасами. Запах теперь уж и не замечаемый, а когда впервые сюда вошёл, думал, что нет, не привыкнуть к этому копчёному, жирному, пресыщающему сразу и надолго запаху. Ничего, привык. Колбасу, правда, "свою" не ест никогда…

Стеллаж 2Б1 – колбаса "Московская". Оставил на тележке одну банку и пристроился к стеллажу. Тут же на палке рулон вощеной бумаги с налепленными этикетками – разматывать его, срывать этикетку и лепить на батон колбасы, на каждой палке двенадцать батонов, как все проклеил – в банку их, а пустую палку в сторону. И клеить, и клеить этикетки… Работа монотонная, успокаивающая… Вспоминается шутка о больных из психушки, что будто бы наклеивают марки на конверты… Этикетку с рулона сорвал – на батон хлоп, пальцами по краям придавил, и опять, и опять… И не думается ни о чём… Или это какие-то очень поверхностные, не оставляющие следа мысли… И хорошо так-то…

Три банки "Московской" Сергей накидал – хватит пока, надо бежать в главный цех, там уж, наверное, фарш подали, колбасу делают.

Выглянул в цех – точно, Лена уж клипсатором чпок-чпок с двух концов кишку заполненную фаршем зажимает, сразу же и нитка с одного конца крепится, а Галя за нитки подхватывает, нанизывает мокрые мягкие батоны на палку, а палку укрепляет на каретке. На каждой каретке тридцать палок, и одна каретка уже полная.

Труфанов спешит к ней, подхватывает каретку, катит к своему цеху, опускает в лифте в свой подвал.

Раскатал длинный чёрный шланг, "продушевал", то есть, окатил водой колбасу и оставил в покое – пусть вода стекает. Пока вторую каретку грузят – опять в сушилку, клеить, клеить этикетки, укладывать, укладывать колбасу в банки…

Резкий, надрывающий ушные перепонки звонок (а иначе и не услышать) во входную дверь. Бегом туда.

– Серёжа! Срочно летней и южной по банке! – мастерица с отдела сбыта крикнула и уже бежит на свой сбыт… Как это всё не вовремя!

Быстро проклеил по банке "летней" и "южной", на сбыт, заполнил и подписал накладную… Уже готова и следующая каретка. А там и массажёр пора загружать…

Около двенадцати первая передышка. Вообще-то, с двенадцати до часа обед, но Труфанов на него не ходит – простоишь весь час в очередь, какой уж и отдых. В своей "комнате отдыха" вскипятил воду в электрочайнике, заварил чай, достал из пакета печенье… Опять звонок в дверь. На этот раз начальник цеха Игорь Михайлович – молодой, несуразно длинный:

– Сергей, здравствуйте. Как тут у вас дела.

– Всё нормально.

– Большая заявка?

– Да. Ещё ведь триста дополнительно.

– А, ну, ладно…

Ясно, хотел попросить чего-то в цехе помочь. Вечные эти припашки.

Вообще-то здесь ко всем обращаются на "ты" и по имени, но что-то Игорь чувствует такое или знает про Труфанова, что заставляет его говорить "вы"…

Сергей попил чаю и пошёл курить за климокамеры. Есть в цехе такой закуток – щель между стеной и задними стенками климокамер. Там и дымогенераторы – ящики в которые засыпаются опилки, сгорающие постепенно и дающие дым для копчения.

Сегодня уже загружена климокамера – пять кареток, засыпаны опилки в дымогенератор. Теперь только проклеить "заявку", да загружать-разгружать массажёры…

И он клеил этикетки, загружал-разгружал массажёры…

В шестнадцать-тридцать сходил в столовую. Опять загружал-разгружал… Заходил Паша из лаборатории – взял на анализ три вида колбас. Время зависло… Труфанов прилёг на топчан, закинулся фуфайкой, но перед тем, как уснуть набрал номер на мобильном телефоне:

– Привет, как вы там… Кашляет?.. У меня нормально. Давай.

Включил в телефоне будильник на двадцать два тридцать. Закрыл глаза… В первые дни работы здесь, только глаза закроет: и колбаса-колбаса-колбаса… "Небо в колбасах!" Теперь – нет. Закрыл глаза – и ничего, и спать, спать… И даже, если не спится – лежать и усыпать, потому что ночью могут и не дать поспать, да и время, время, глядишь – и пролетело, и ближе к дому…

И опять этот звон. И надо встать и открыть дверь. Но встать невозможно, невозможно – ноги свинцом налиты, спина – плита бетонная… Но звон не кончается. Да кто ж это так старается!.. Труфанов разрывает веки, трясет головой, будто можно вытрясти из неё этот звон… Будильник! Жмёт кнопку, выключает. Но сразу же и поднимается – стоит только закрыть глаза, не встать и снова уснёшь. Умыться. Заварить чаю… Ну вот – ожил, проснулся. Хочешь-не хочешь, а опять тянуться в холодную "сто пятую" – выгружать "грудинку восточную" и "говядину отборную", загружать "карбонад юбилейный" и "говядину купеческую"… Сходил перегрузил – ручками, всё ручками в нутро массажёрное перекидал, тачки взвесил и подписал. Ещё чаю попил. Начал перекатывать к лифту тачки с нагруженными колбасой банками.

Уже ночная смена пришла – уже сосиски, колбасы ручейками потекли  от скутеров, к клипсаторам, к кареткам и дальше в камеры-печки…

Покатил и Труфанов свою "заявку" в отдел сбыта.

На сбыте сейчас шумно и толкотно. Ночью самая работа – к утру в магазинах свежий товар будет.

Грузчики, молодые всё парни из студентов, грузят колбасы и сосиски в банки, на весы отвозят. Там всё взвешивают, записывают, и принимает товар уже "дальний сбыт", а оттуда – в машины, "Газели"-фургоны с теми же поросятами на бортах, с той же надписью: "Колбаса – дело серьёзное".

Крики тут, смех. У Олега, здоровенного парняги, музыка аж через наушники из плеера орёт.

Вовка, очкастый, по-обезьяньи длиннорукий и подвижный, банки на весы закатывает, покрикивает:

– Сосы молочные! – это "сосиски молочные". – Слива! – "колбаса сливочная". – Сосы венские!.. – Смешит весовщицу Тому. Да той уж не до смеха – успевай вес записывать да не перепутай.

Вклинился к весам и Труфанов со своей "сырокопчёнкой".

Вовка к нему:

– Дай батончик.

Сергей оглянулся. Раздача "батончиков" не поощряется, камер слежения натыкано по всему цеху.

– Здесь чисто, – понимающе говорит Вовка.

– Вон московская, бери живо. – И Вовка запускает лапу в банку с "московской" колбасой, прячет батон куда-то под халат.

Труфанов быстро поскидывал на весы свои банки. Тома говорила ему чистый вес каждого вида колбасы, а он ей количество штук.

Всё. Пустую тачку подхватил и в свой цех-подвал пошёл. Перекурил. Теперь и поспать можно.

В туалет ещё пошёл.

Туалет – тот ещё. Пенальчик с унитазом, хлоркой пропахший. И вечно перед ним, в комнатушке где раковина-умывальник, сидят на скамейках курильщики под строгой надписью: "Курение запрещено. Штраф 50% от премии". Сейчас вот бабы сидят. И молодые тут есть и пожилые, в косынках синих и белых, в халатах. И все курят. Все без косметики – и лица простые, грубые. Но вот одна – девчушка совсем – личико светлое, глаза ясные, красота истинная, без подмалёвки. И тоже курит. Тут и Вовка с ними уже, анекдотики подсыпает. Сидят они на скамейках, и нужно идти мимо них. В туалет. Первое время, Труфанов, если видел, что сидят там, разворачивался и уходил, будто случайно туда заглянул. А потом привык, как и все. Ну, подумаешь, в туалет иду, ещё и здороваться здесь же приходится…

… Однажды угораздило его в женском монастыре оказаться – знакомый зазвал в паломническую поездку, и хоть не больно какой верующий и совсем даже не воцерковлённый Труфанов (хотя и крещёный во младенчестве бабушкой), а согласился, поехал через пол-России в автобусе, ещё с двумя десятками паломников.

В монастыре было многолюдно, суетно. Не такой жизнь монастырская Сергею представлялась.

Едва ли не с десяток автобусов под древними стенами стояло, внутри же стен – центральный огромный храм весь зелёной строительной сеткой затянут от земли до куполов, лишь крест золотой на воле, в небе. Люди всякие, будто туристы, туда-сюда бродят, нищие не просят, а требуют. Возле столовой-трапезной, прямо на улице длинные столы, и всем (всем!) раздается из котлов каша, хлеб, какой-то совсем бледный чаёк разливается.

И всё же, не сразу и видимая, но иная жизнь тут текла – будто тени проходили женщины в тёмной одежде, глаза опустив, в платках до бровей. Увидел Сергей и клумбы ухоженные, и гряды огорода в дальнем углу монастыря, и дорожки чистые – ни пылинки. И везде молча и быстро те женщины трудятся. Конечно, интересно было, вглядывался в их лица. Все без косметики, в основном – простые, даже грубые, но если красивые, то красотой истинной, от рождения данной. А одна вдруг подошла к нему:

– Пошли, – сказала.

Растерянный и даже как будто испугавшийся, пошёл Сергей за ней.

Привела в подсобку за трапезной. Кивнула на бачки с отходами. Без слов понял Сергей – бачки на тележку поставил, хотел уж и впрячься, да монашка опередила, сама взялась.

– Спасибо, иди, – сказала.

И он ушёл. Приятелю рассказал. Тот, вроде даже с завистью, пояснил:

– Это большая честь, благодать, здесь потрудиться.

И ещё видел Сергей женщину, старуху – вся в чёрном с белыми крестами… Не земным, не из этого мира, опахнуло его…

… Да… Вон где даже бывал Труфанов, побросала жизнь. Вот и на мясокомбинат забросила. И не думал ведь не гадал…

Всё это вспомнилось-подумалось, пока возвращался в свой цэ-эс-ка, да на лежанке устраивался. Фуфайкой закинулся, телефон с включенным будильником под ухо сунул.

Думал, что сразу уснёт, – вроде и не такая уж тяжкая для здорового-то мужика работа, а к вечеру руки-ноги уж и не шевелятся, – а и не спалось. Лежал, глаза прикрыв.

Ещё вспомнил: обратно уж ехали, в том монастыре службу отстояв (утомительно-длинную, Труфанов несколько раз на улицу выходил), на святой источник сходив, трижды в него окунувшись. И ещё в монастырь заехали, на этот раз мужской. Тут всё по-другому было… Разруха, запустение… Обшарпанные, да не везде и сохранившиеся стены, наглухо заложенные оранжевым современным кирпичом ворота и на скрипучих петлях калитка сбоку. Внутри – небольшой, свежепобеленный храм, старинные кособокие  здания, заросли кустов между сохранившихся с давних времён, в едва улавливаемом ныне порядке живущих лип с морщинистой грубой корой. Густо затянутый ряской пруд. И, непонятный сначала, урчащий звук – свадебное пение лягушек из того пруда. К ним вышел настоятель, весь в чёрном бородатый и не старый, кажется, мужчина с большим крестом на груди, переговорил о чём-то со священником руководившим их поездкой отцом Олегом.

Им, видимо разрешили пройтись по территории монастыря. И, казалось, что никого здесь больше и нет. Запах прели, мокрой земли, лягушачий гул, и неожиданно охватившее Труфанова чувство жалости и тоски по той жизни, которая была здесь когда-то…

И вдруг из одного из этих полуразрушенных зданий, через низкую, казалось, из подвала ведущую дверь выкатилась инвалидная коляска. Сидел на ней очень старый человек в монашеском одеянии, а катила коляску пожилая женщина в тёмной одежде. И все подошли к ним. И женщина стала говорить о монахе (поэтому, сперва показалось, что сам он и говорить не может). Труфанов стоял позади и плохо слышал. Кажется, что отец Владимир преподавал в каком-то учебном заведении, что знает восемь языков… И тут-то и перебил её старик, и странно, его тихий дребезжащий голос Сергей расслышал: "Что ты, милая, я и русский-то скоро забуду". Узнал откуда они едут, сказал что-то одобрительное. Потом, женщину кто-то позвал, и она ушла, оставив коляску. И паломники тоже все пошли куда-то дальше. А отец Владимир сидел в коляске, будто всеми брошенный, забытый. Труфанов подошёл к нему и попытался катить коляску (почему-то решил, что это нужно). "Там внизу рычажок. Нажми", – подсказал монах. И Труфанов нажал на рычажок, коляска двинулась. "Отвези меня вон туда, в тенёк", – кивнул старик. И Сергей откатил коляску под крону старинной липы. "Спасибо. Сейчас за мной придут. Как тебя зовут?" Сергей ответил. И монах, будто враз обессилел – лишь кивнул и прикрыл глаза.

Сергей еще постоял перед ним несколько мгновений, увидел идущую в их сторону женщину, и поспешил за своей группой. Вот и всё событие, но почему-то помнится тот монастырь и старик-монах в инвалидной коляске...

Звон-звон-звон. Труфанов тянет из-под фуфайки телефон-будильник, жмёт беспорядочно кнопки. Но звон не прекращается, он настойчив, он бьёт по ушам. Да это не будильник, это кто-то к нему рвётся, кнопку у входа жмёт. Откинул фуфайку, рывком вскочил, натягивая попутно колпак, к двери устремился. Открыл. Мастер отдела сбыта бочкообразная Базукова, сразу орёт, на Труфанова не глядя, орёт, чтобы переорать всё – вентиляторы, станки, гул сушилок и климокамер, не глядя, потому что не интересен ей Труфанов и не важно для неё Труфанов или кто другой, она и знать не знает чья сегодня смена и знать не хочет, орёт трубой разевая златозубый рот:

– Летней, южной, карнавальной, московской по банке! – И ещё раз: – Летней, южной, карнавальной, московской по банке! – И ещё раз… И уходит, так и не взглянув на него. Да не больно-то и хотелось…

Это уже сверх заявки, даже дополнительной. Бывает и так. Труфанов подхватывает пустые банки, идёт в сушилку, опять клеит, укладывает, ставит на тележку… А минут через двадцать снова вытягивается на топчане, закидывается фуфайкой и на этот раз усыпает сразу – без дум, воспоминаний и снов.

И по сигналу будильника в пять пятнадцать проснулся, сразу поднялся – разлёживаться сейчас некогда – последний рывок. Чайник включил – утром, хоть дома, хоть на работе, пока крепкого и сладкого чаю не выпьет да сигарету не выкурит и человеком себя не чувствует. Умылся Сергей, изнанкой халата, в обед смененного утёрся. Заварил сразу два пакета чайных (дома только листовой настоящий пьёт, а на работе приходится и пакетиками обходиться). Пока заваривается чай, заполнил накладную (в трёх экземплярах): колбаса такая-то, штук столько-то, вес такой-то… "Итого: шестьсот пятьдесят три кг 350 г. Сдал: Труфанов. Принял: …", – оставил место для автографа мастеру отдела сбыта, громоподобной Базуковой.

Выпил уже поостывший и хорошо, до горечи настоявшийся чай и сразу ещё два пакетика заварил, выкурил в щели за дымогенераторами сигарету (первая утренняя, даже после чая – невкусная, но возрождающая к жизни). И на сбыт, на сбыт! Подписывать накладные. Только бы Базукова на месте была.

На месте. Сидит за своим столом, сама в ширину стола.

– Доброе утро. Мне бы накладные подписать.

Молча протянула руку, взяла бумажки, неторопливо деловито расписалась, две накладные вернула Труфанову, одну себе оставила – учёт и контроль!

Снова в свой цех. Закатил в лифт пять пустых чистых кареток, поднял в главный цех, перекатил к клипсатору, так же лифтом поднял четыре тачки под фарш, на которых выписано красными буквами (будто старался ярый футбольный болельщик): "ЦСК". И вес каждой тачки той же красной краской прописан.

Сергей взглянул на часы – пять сорок пять. Хороший темп. Ещё стакан чая выпил. И ещё сигарету, теперь уже неторопливо, с удовольствием, вкусно выкурил.

Заполнил журнал – из накладной выписал сколько чего сдал, остатки колбасы в сушилках подсчитал (калькулятор), расписался.

Большой массажёр до восьми часов будет крутиться – это уже сменщика Лёши забота. А малый ещё надо разгрузить и вымыть. Последний, совсем уже последний рывок.

В сто пятой камере холодрыга – берегут люди холод! Но быстро-быстро выгрузил Сергей говядину из барабана, отвёз на весы, подписал на бумажке вес, бумажку в тачку поверх мяса – и дальше, дальше. Раскатил шланг (вода горячая, напор сильный – хорошо) и вымыл массажёр.

Совсем уже неспеша возвращался в "цээска"… У двери топчется, в звонок тычет Олег со сбыта и всё приплясывает под музыку плеерную. Увидел Труфанова:

– Две банки летней, срочно!

Ну, вот это совсем не кстати. Через двадцать минут сменщик придёт, а тут… Банки пустые схватил, бегом в сушилку – наклейку шлёп, батон в банку-ящик – хлоп… Бегом на сбыт, банки на весы, бегом обратно к себе. Накладная, в трёх экземплярах. Бегом на сбыт. Нет Базуковой на месте… Ага! Вон слышен её ор: "Мальчики, молочной, сливочной, срочно! Срочно!" Туда, к ней, бегом.

– Подпишите…

К стене приладив бумаги, подписала.

– Одну ко мне на стол положи…

Конечно-конечно, одну накладную Базуковой, две себе. Снова в свой цех, внести исправления в журнал. Две банки летней, девяносто штук, 35 кг, 360 г… Всё!

По карманам рассовал – телефон, пропуск, зажигалку, сигареты. И на выход. Основной цех уже пуст, ночная смена в раздевалки ушла, только на сбыте ещё колготятся, чего-то грузят. И уже кое-кто из утренней смены навстречу идёт, хотя до начала работы ещё пять минут. Вон и Лёша…

– Привет.

– Здорово.

– Как там?

– Нормально всё.

– Массажёры?

– Большой в восемь встанет, малый пустой.

Труфанов передал сменщику, высокому, с болезненно бледным лицом, очень серьёзному парню лет двадцати пяти ключи, и они разошлись. Лёша в цех, Сергей в раздевалку и далее на трое выходных суток.

Вышел на улицу – свежо, хорошо. Ветер дунул, принёс навозный дух от цеха со страшным названием "забойный".

 

 

 


Оглавление


1. Серьезное дело
2. Другая жизнь

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

08.09: Виталий Семёнов. Сон «президента» (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за январь 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2019 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!