HTM
Номер журнала «Новая Литература» за март 2017 г.

Елена Георгиевская

День святого Николая

Обсудить

Рассказ

Опубликовано редактором: Карина Романова, 16.03.2010
Иллюстрация. Автор: Кругликова Наталья . Название: ««Дорога домой» из серии «Белое время года»». Источник: http://www.photosight.ru/photos/3584545/

 

 

 

Все в общежитии знали, что Женька Вышеславцев не любит навещать родителей. Ничем хорошим его общение с родителями, как правило, не заканчивалось. Он предпочитал писать им письма приблизительно такого содержания:

«Здравствуй, мама. У меня всё в порядке. Вася вчера напился и вышиб дверь, потому что я его пьяного не пускал. Я счел нужным вполне адекватно отреагировать. Теперь со мной живет Саша Рубинштейн.

Мама, денег у меня нет, так как задерживают стипендию. Те, что были, я потратил на билет (… р.), книги (… р.) и свитер зимний шерстяной. Подработать дворником не могу, так как у меня, кажется, бронхит, а денег на лекарства нет.

Как здоровье бабушки? Заранее спасибо. Женя».

Что в переводе означало:

«Вокруг меня, мама, творится настоящий абзац, но я тебе об этом не напишу, так как понять это с обывательской точки зрения можно только теоретически. Вася вчера выпил 100 грамм водки, а я – полбутылки и пошел с Олей Знаменской спать, а чтоб Вася не вошел, запер дверь не только на верхний, но и на нижний замок. На просьбы Васи его впустить я отвечал исключительно матом. Когда Вася вышиб дверь, я набил ему морду и сказал, чтобы он съезжал из моей комнаты.

Теперь со мной живет Саша Рубинштейн, чьи деньги я уже пропил, а стипендию мне не платят ввиду академической задолженности. Те, что были, я потратил на вино (пил в электричке, где ехал бесплатно, … р.), водку (… р.) и свитер зимний шерстяной. Подработать дворником не могу, так как мне, разумеется, лень, да и денег, которые за это будут платить, всё равно не будет хватать на водку.

Попроси бабушку выслать мне денег. Хотя и этих денег всё равно мало».

Любовь Михайловна отвечала в таком духе:

«Здравствуй, Женя. Почему так долго не писал? Извини за почерк, пишу на пароме. Очень хорошо, что ты адекватно прореагировал на поведение соседа. Хороший ли человек Саша Рубинштейн, как вы с ним живете?

Очень хорошо, что купил книги, если они помогут тебе в работе и творчестве. Нам тоже задержали зарплату, а бабушке – пенсию. Если не можешь подработать дворником, пиши статьи или сценарии, или позвони моему двоюродному брату в Жуковский, он поможет тебе найти работу. Тебе уже 22 года, опыт есть, где-нибудь устроишься.

Бабушка себя чувствует хорошо, отец тоже. Мама».

Что означало примерно следующее:

«Здравствуй, Женя. Как хорошо, что ты долго не писал, как мне надоели твои письма с просьбой выслать денег! Извини за почерк, тороплюсь: скоро начнется мексиканский сериал. Я так и знала, что ты ни с кем ужиться не можешь, опять набил кому-то морду. А Саша Рубинштейн, видимо, еврей? Только этого не хватало, и наверняка вы с ним пьете.

Я подозревала, что ты пропьешь все деньги, чего еще от тебя можно ожидать? Денег я тебе не дам, и у бабушки тоже ничего не проси. То, что тебе лень работать, для меня не новость. У меня не хватает совести послать тебя к черту, но ты можешь позвонить моему двоюродному брату в Жуковский, он тебя так пошлет, что мало не покажется. Тебе уже 22 года, может, хватит сидеть у нас на шее?

Бабушка очень недовольна твоим поведением, а отец видеть тебя не желает. Мама».

В общем, между матерью и сыном царило полное взаимопонимание.

Периодически в эту идиллию вмешивался отец, и получалась ну совсем пастораль. Чтобы упрочить отношения, Женька совершал поступки, которыми благодарные родители могли гордиться: осенью приехал пьяный в чужой одежде, весной попытался угнать молоковоз, летом в компании с приходским священником обрезал провода и сдал в металлолом, чтобы на вырученные деньги купить самогон.

На этот раз был декабрь. На улице была мерзкая погода, а в Женькиной комнате – вышеупомянутый Саша Рубинштейн, который только и делал, что пил, писал стихи и жаловался на неустроенную личную жизнь. Саше всегда не везло с девушками: они не понимали его тонкую, ранимую душу. Маша из Житомира решила бросить его в связи с тем, что он мешал ей сдавать задолженность по истории искусств.

– Он приходит ко мне, – рассказывала она Женьке, – и читает свои дурацкие стихи. А мне надо учить, вон у меня куча лекций чужих отксерокопированных. А он со своими стихами. Мне после них не учиться хочется, а повеситься.

– Ну-ка, почитай, – сказал Женька.

Маша порылась в джинсовой сумке с бахромой, достала мятый тетрадный лист и протянула Женьке. Там было написано вот что:

Когда я поднимался по лестнице всё выше,
Забыв твои ресницы, и суету, и суд,
Я видел только небо, похожее на крышу
Немыслимого дома, в котором не живут.

Казалось, что отведал я колдовского зелья,
Которое дарует небесные глаза,
Но Бог, судья и сводник, спустил меня на землю,
Вернув тебя и знанье, что без тебя – нельзя.

– Это какую же паранойю надо иметь, – сказала Маша, заглядывая Женьке за плечо. – Дом, видите ли. Немыслимый.

– Поэт – это диагноз, – ответил Женька.

– И что он со своей поэзией делает на сценарном факультете ВГИКа?

На сценарном факультете ВГИКа Саша выпивал с будущими сценаристами и людьми с других факультетов ВГИКа, Женькой Вышеславцевым, например. На сценарный факультет Сашу отправила еврейская мама, решив, что сценариями можно прокормиться, а поэзией – нет.

– Не могу его больше терпеть, – заявила Маша. – В комнате у него бардак. У меня в комнате он тоже устраивает бардак. А когда я нарисовала его портрет, он сказал, что я бездарность, потому что на портрете он похож на пьяницу.

Будучи брошенным Машей, Саша решил с горя привязаться к другой студентке Суриковского института, девице польско-дворянского происхождения, про которую все знали, что она лесбиянка. Недели три она скрывала от Сашки правду, получая садистское удовольствие от чтения им стихов.

Итак, наступил декабрь; деньги у Саши кончились, он перестал угощать Женьку портвейном, а Женька, в свою очередь, перестал терпеливо выслушивать его нытье. Телеграфировать еврейской маме было неудобно, потому что она совсем недавно высылала деньги. У Женьки денег не было в принципе. Через пару дней в общежитие ВГИКа пришла Маша.

– Меня выгоняют из института за творческую несостоятельность, – сообщила она. – Где Саша?

– Успокойся, – ответил Женька, открывая бутылку дешевого пива. – Вон у тебя тушь течет по хлебалу.

Но Маша рыдала так, что чуть не выплакала контактные линзы. Она якобы должна была помириться с Сашей перед отъездом навеки в поганый Житомир, потому что в поганую Москву она не вернется ни за какие коврижки, а зам декана – худший в мире человек, разбирающийся в живописи, как она – в высшей математике.

В комнату зашел Саша Рубинштейн, выходивший занять денег на водку.

– Какая у тебя пышная грудь, Маша, – рассеянно сказал он.

– Подонок, – сказала Маша, промакивая тушь салфеткой. – Пьяница. Жидомасон.

И они стали долго и громко ругаться.

Всё это время Женька лежал на кровати, покрытой казенным одеялом, и пил пиво. Потом терпение его лопнуло. Он решил поджарить картошку, но не обнаружил в шкафу ни намека на масло. Там были только бутылки, которые можно было сдать, но было уже поздно, и приемщица стеклотары ушла домой. «Пора навестить родителей», – подумал Женька.

Саша и Маша уже исчерпали свой запас матерных слов и стали разговаривать, как интеллигентные люди.

– Не надейся, – сказал Саша, – Фрида Кало из тебя не выйдет.

– Тебе тоже далеко до Троцкого.

– И слава Богу. Я не хочу иметь с Троцким ничего общего.

– Кроме национальности.

– Я считаю, что Троцкий позорит нашу нацию.

– Да ты один позоришь вашу нацию больше, чем десять Троцких.

– Господа, – сказал Женька, – вы, ей-Богу, достали.

Саша и Маша потеряли дар речи от такого неожиданного обращения.

– Предлагаю выпить, – продолжал Женька, – за мир и дружбу. И заткнуться.

– С такой стервой, – сказал Саша, – мир может быть только Брестский.

– ?!!

– Позорный, значит. Похабный.

– Здорово, – обрадовался Женька, отмахиваясь от возмущенной Маши. – Похабство – это замечательно. Так выпьем же…

– На что? – спросил Саша.

– А ты не занял денег на водку?

– Я не только не занял денег, – хмуро констатировал Рубинштейн, – я еще обнаружил, что с моей тумбочки пропала мелочь. Это не на нее ты купил себе пиво?

– Послушай, Рубинштейн! Сколько еще лет вбивать тебе в голову, что мелочность не должна быть отличительным качеством творческого человека?

Саша посмотрел на Машу с тоской и отчаянием.

– А клептомания, – спросила Маша, заново красящая ресницы в синий цвет, – должна быть отличительным качеством творческого человека?

Женька схватился за голову.

– «Клептомания»! Если я, умирая от голода, украду кусок хлеба, вы тоже скажете, что это клептомания? Вам хорошо рассуждать. Тебе, Маша, мать высылает кучу денег. Тебе, блин, – обратился он к Рубинштейну, – мать тоже кое-что высылает. И приезжает сюда и моет полы. Хотел бы я посмотреть, как бы моя мать стала тут полы мыть.

– Да такой пол, – сказала Маша, – не отмоет и армия уборщиц.

– Мария, – сказал Женька мрачно, – ты определенно не понимаешь меня.

Повисла напряженная тишина.

– Я – да, – наконец согласилась Маша. – Я не понимаю. Но я скоро уеду в Житомир, и некому будет тебя не понимать.

Женька допил пиво и выбросил бутылку в мусорное ведро, потому что в шкафу уже не было места.

– Зачем обязательно в Житомир? У меня другая идея: давайте на выходные поедем ко мне домой. Там можно взять продуктов, а если повезет, то и денег. Мир, заключенный на фоне хуеславской природы…

– Тьфу ты, блин, – сказал Саша Рубинштейн.

 

В выходные над Ярославской областью сгущались тучи. С неба сыпались снег, дождь и град. Директор сельской школы Николай Петрович поехал в райцентр к заведующей РОНО пить чай с тульским пряником. Заведующая обещала выхлопотать для школы компьютер и методички по немецкому языку.

В это время по обледенелой обочине дороги, ведущей в деревню В., плелись симпатичная девушка лет двадцати и двое молодых людей. Один – повыше ростом, без шапки, с копной давно не стриженых темно-русых волос и наглым, как утверждали недоброжелатели, взглядом. Другой, худенький и кое-как одетый, ничем не выделялся, только прекрасные черные глаза его выдавали принадлежность к гонимой расе.

– Хоть бы одна попутка, – раздраженно констатировал лохматый молодой человек. – Хоть бы один трактор. И… тьфу, блин, Маша, не падай… хоть бы один молоковоз.

– Попробовал бы ты походить на каблуках по льду, – капризно заявила Маша. – Посмотрела бы я, как бы ты не упал.

– А зачем, я не понимаю, на каблуках? Вот Янка Ольшевская автостопом на каблуках никогда не ездит.

При упоминании этой польско-дворянской фамилии Маша обернулась к Рубинштейну и посмотрела на него так, что он поскользнулся и тоже чуть не упал.

– Хватит доставать человека, – буркнул Женька. – Ты первая его бросила, а теперь он в чем-то виноват.

– Мы с Сашей остались друзьями, – проговорила Маша мелодраматическим тоном. – И он пообещал мне…

– Пообещайте мне оба не падать. Переломаете всё, что можно, а я отвечай. И не надо мне опять про каблуки, потому что это всё для выпендрежа. И зачем ты, Маша, ресницы покрасила в синий цвет? В Париж ты, что ли, едешь?

– Еще одно слово, Вышеславцев, и я тебя сброшу с этой гребаной насыпи, – пообещала Маша.

– Я просто хотел сказать, что лучше бы ты покрасила в зеленый. Он спокойнее.

– У меня нет зеленой туши. Где я тебе ее возьму?

– Пусть Рубинштейн купит.

Саша покраснел, как рак, и побежал вперед, как лошадь.

– Стой! – крикнул Женька ему вслед. – Ты куда? Ты без меня мой дом найдешь? Что-то я сомневаюсь.

– Это моя обычная скорость, – заявил Саша, приостанавливаясь.

– Почему ты тогда всё время опаздываешь в институт?

– Ч-черт! – сказал Саша, спотыкаясь.

– Какой ты нервный, Саша, – неодобрительно заметила Маша. На ее синих ресницах таяли снежинки, похожие на могендовиды. – Тебе надо пить успокоительное.

– Мы его сейчас водкой напоим, – сказал Женька. – Согреется, придет в себя.

Невдалеке начали вырисовываться очертания деревни. Один дом был не достроен. Другой полуразрушен. В третьем (это знал только Женька) жил нехороший человек, механизатор Толя Мурашов.

– Это еще не то, – сказал Женька. – Это А. Наша следующая.

Ключа у Женьки не было. Недавно родители поменяли замок и не соизволили сделать для него дубликат. Дубликат можно было сделать только в райцентре, райцентр был на другом берегу реки, а паром периодически не ходил. У Женьки, приезжающего редко и на выходные, сделать дубликат не было никакой возможности.

Женька попытался позвонить родителям из Ярославля, куда он с ребятами добрался на электричках, но телефон не отвечал. Сотового телефона, чтобы позвонить с дороги, у него не было. Маша продала и пропила свой сотовый телефон, а при одном взгляде на Сашку Рубинштейна становилось ясно, что у него сотового телефона нет, не было и не будет.

(Людей вроде Сашки евреи называют шлимазл.)

Процессия подошла к дому о двух трубах с немногочисленными хозяйственными пристройками. Дом был желтого символического цвета, в связи с чем Женька то и дело вспоминал Блока и Достоевского. Окна изнутри были задернуты плотными светло-коричневыми шторами.

– Чует мое сердце… – пробормотал Женька, доставая из кармана сигареты.

Сердце чуяло правильно. На обитой железом двери висел амбарный замок. За дверью тенором и баритоном лаяли собаки.

– Бедные, – пожалела Маша. – Заперли их.

– Еще бы их не заперли! – хмыкнул Женька. – Они бы тебя сожрали вместе с каблуками и косметикой. Им никакая цепь не указ: рвут, сволочи.

Первая собака заткнулась, а вторая продолжала лаять, но уже не злобно, а капризно и недовольно.

– Альма, Альма, – успокаивающе заговорил Женька. – А где родители? Где папаша? Папаша в своем репертуаре? – Он сунул руку в почтовый ящик, где иногда оставляли ключ, обнаружил ничего и недобро усмехнулся.

– Он в школе? – спросил Саша, наслышанный о характере и образе жизни Николая Петровича.

– Он может быть где угодно. Может, со своими малолетними уголовниками на экскурсию поехал или в поход пошел. Может, в М. А в М. он может быть у кого угодно.

– Какой поход, – спросил Саша, – в такой собачий холод?

– Обычный поход. В стиле Николая Петровича Вышеславцева. Как говорит мой дедушка, «не сидится жопе дома».

Сообразительная Маша подумала, что это высказывание вполне можно отнести и к сыну Николая Петровича, но сочла нужным промолчать.

– Так что пойдемте к деду, – сказал Женька. – Уж они-то должны быть дома. Не спи, Мария! Подожди, дойдем до деда, там есть свободная спальня. Устроишься наилучшим образом.

Под свободной спальней Женька подразумевал чердак с пауками.

Молодые люди двинулись на другой конец деревни. Под ноги то и дело попадались пустые бутылки, обледенелые комья земли и заиндевелые беспородные собаки. Снег посыпался с удвоенной силой.

– Жила-была пастушка! – орал Женька, пинками отбрасывая бутылки и собак. – Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля-ля! Варила сыр овечий! Тра-ля, ля-ля, ля-ля!

Этой песне Любовь Михайловну зачем-то научили в педагогическом училище.

Наконец послышался знакомый лай дедовского цепного пса, родного брата Альмы.

– Вот, господа, – сказал Женька, – мое поместье.

Дом Петра Васильевича был поменьше и окружен гораздо менее высоким и стройным забором. Шторы тоже были задернуты. Да что такое, подумал Женька и вошел на веранду, где стояли старый облезлый комод и стол, уставленный пустыми банками. На двери, ведущей в сени, висел амбарный замок.

– Знаешь, что… – начала было Маша.

– Не ссы, Мария, – отмахнулся Женька. Ключ, как всегда был на комоде. Слава Богу, а то старики иногда всё же забирали его с собой.

 

Дед повез бабушку на мотоцикле в село Мартыново. У бабушки разыгрался радикулит, а фельдшериха из села В. была, по обыкновению, в запое. Любовь Михайловна поехала вместе с ними. Ключ был оставлен на случай, если Николай Петрович вернется раньше и захочет забрать давно обещанные ему сметану и масло.

Женька знал об этом не больше, чем о последствиях влияния Фердинанда де Соссюра на западноевропейскую лингвистику. Он хотел позвонить в школу или в М., поднял трубку – тишина.

– Опять провода? – ехидно спросил Рубинштейн, уже оттаявший и пришедший в себя.

– Не знаю, – ответил Женька и бросил трубку. Он давно поклялся себе больше провода не резать: тогда свет должен был отключиться в одной деревне, а отключился во всех близлежащих. – Здесь всё на соплях: то света нет, то телефон не работает, то глава сельской территории напьется и уснет в сугробе.

(В данный момент глава сельской территории переругивался с местным священником отцом Александром, который зашел к нему занять денег якобы на иконы и был незаметно для себя втянут в спор о судьбах коммунистической партии и газокомпрессорной станции города М.)

– А где отдельная спальня? – возмутилась Маша.

Как уже было сказано, в качестве спальни Женька предлагал чердак с небольшой светелкой, где в юные годы жил Николай Петрович. Со времен его переезда чердак был сильно запущен, и девицам вроде Маши там явно было не место. Там было место полуразобранному черно-белому телевизору, тюбикам лыжной мази, многочисленным моткам бечевки, топорам и старым соцреалистическим книгам, которыми Петр Васильевич растапливал печку. Все не соцреалистические книги Женька давно уже вынес, а на Галину Николаеву и Бабаевского его было плевать.

И пауки там были. Живые и мертвые, как герои одноименного романа социалистического классика Симонова. Увидев их, Маша дико завизжала. С полки посыпались старые журналы «Физкультура и спорт», которые выписывал Николай Петрович, и которыми Петр Васильевич тоже растапливал печку.

– Ты предлагаешь здесь сидеть? – присоединился к Маше Рубинштейн.

Конечно, можно было сидеть в избе, но что бы сказал Женькин дед, капитан запаса и бывший депутат райсовета, если бы увидел в так называемой гостиной своего внука в компании посторонних людей, распивающих украденную из холодильника водку «Гжелка», которую Петр Васильевич берег для мужиков-шабашников, и закусывающих сыром и колбасой, украденными оттуда же? А если бы вместе с дедом явился еще и отец? Женька щадил чувства старика: у того были радикулит и гипертония. А Николай Петрович просто перестал бы высылать ему деньги.

– По-моему, вполне удобно, – пожал плечами Женька.

– А у моей родни в Коростышеве, – сказал Рубинштейн, – на чердаке хранят сено и коноплю для кроликов.

– Ну-ну. Вот будешь много возникать – папаша отправит тебя прямиком в Коростышев. Назад к конопле и кроликам.

– Я и так там все лето просидел, – хмуро ответил Саша. – У меня было три занятия на выбор: или учить историю, по которой у меня задолженность, или кормить кроликов коноплей. Или писать стихи.

Услышав про стихи, Маша побледнела и бросилась вниз по лестнице за веником и мокрой тряпкой. Подсознательно она была готова сломать себе шею, лишь бы не слушать Сашину поэзию.

– Хорошо Малышеву, – констатировал Женька, – он бухает с отцом. У всех отцы как отцы, а моего будто сглазили.

Саша глубоко вздохнул. Он с отцом тоже не бухал, потому что в противном случае оба не услышали бы от матери ничего хорошего.

– Ну, всё, пьем, – подытожил Женька. За окном сыпался фиолетовый снег.

– Будьмо! – сказал Саша.

– Я вашего тарабарского языка не понимаю!

– Сейчас будет строить из себя хохла, – сказала Маша, снова появляясь на чердаке с веником и тряпкой, – даром что, во-первых, еврей, а во-вторых, родился в Сибири.

Женька понял, что его идея примирения парочки на фоне природы вряд ли воплотится в жизнь. Но по натуре он был скорее оптимистом, чем наоборот, и надежда покидала его гораздо медленнее, чем Рубинштейна, которому было уже на всё наплевать.

Они пили водку, а Маша пыталась одновременно прибираться и тоже пить водку, в перерывах ругая Женьку:

– Ты, блин, Вышеславцев! Привести девушку в такое это самое! Ну, знаешь…

– Я думал, бабушка уберет, – вяло оправдывался Женька, разливая водку по бабушкиным чайным чашкам.

– Петух тоже думал, да в суп попал. Помоги мне немедленно. Этого я не прошу, у всех поэтов руки растут из того же места, что и ноги. А Янка мне еще говорит: «Как он похож на молодого Мандельштама!» Правильно, у Мандельштама тоже руки из задницы росли.

– Она правда так говорила? – оживился Саша.

Маша застыла с тряпкой в руке.

– Тебе какое дело? Тебе сто раз было сказано, что мужчины ее интересуют гораздо меньше, чем женщины.

– Народ, может, хватит, а? – осведомился Женька. – Вы меня еще в Москве заколебали.

– Заколебали его! А меня этот бардак заколебал и пауки на стенах. Почему я должна убирать, будто это мой чердак, а не твой?

Женька попробовал ей помочь, в результате чего обрушилась полка с книгами, и прямо на стол, где стояла бутылка.

– Ничего, – безуспешно успокаивал он товарищей, глядевших на него волками. – Можно еще купить.

– Где? – вскинулся Рубинштейн. – Ты сам говорил, что магазин в соседней деревне работает только до четырех. Если вообще работает.

– Если бы спиртное можно было доставать только в сельпо, здесь жили бы одни трезвенники. Но есть такая замечательная тетя Нина Пирогова, которая открыла магазин «24 часа». Не стоит прогибаться под изменчивый мир! Пусть лучше он прогнется под нас!

С улицы послышался песий лай и громкий стук сначала в дверь, потом в окно.

– Я вынужден вас покинуть, господа, – вздохнул Женька. Саша и Маша с ненавистью посмотрели друг на друга. Из окна открывался чудесный вид на заснеженные руины Дома культуры, куда молодой Николай Петрович когда-то водил еще более молодую Любовь Михайловну.

Женька отодвинул щеколду. На крыльце стоял широкоплечий смуглый мужчина лет тридцати трех – тридцати пяти в болоньевой куртке еще советских времен и рваной шапке-ушанке. Его физиономию украшала трехдневная щетина и кровоподтек под глазом. Это был Юрий Сергеевич Молоканов, бывший учитель труда, которого Николай Петрович выгнал из школы за рукоприкладство и профнепригодность.

Конечно, у Женьки в прошлом были конфликты с учителем труда, потому что у него были конфликты со всеми учителями. Лет восемь назад пьяный Юрий Петрович поставил ему фингал за плохо обструганную доску и нецензурную брань в свой адрес. Но к числу Женькиных положительных качеств относилась еще и незлопамятность. Тем более что теперь у него был первый разряд по спортивной гимнастике, и Юрий Сергеевич был ему не страшен.

Юрий Сергеевич пришел просить у Женькиного деда денег в долг. Он неожиданно обрадовался, увидев Женьку. Высоко вознесся бывший сельский школьник и студент того же поганого педагогического учебного заведения, в котором когда-то учился и Юрий Сергеевич. Теперь он студент аж второго курса ВГИКа и – подумать только! – вдоль и поперек объездил Москву и Питер. Я всё понимаю, сказал Женька, вот только деда дома нет, и денег тоже.

Петр Васильевич прятал деньги в старую палехскую шкатулку и запирал в шкафу. Но даже если бы Женька знал, где ключ от шкафа, он всё равно бы не дал денег учителю труда.

Молоканов отличался такой ленью, что не желал даже приходить вовремя в школу, расположенную в пяти минутах ходьбы от его дома, и таким гонором, что затыкал за пояс самого Николая Петровича. Этого Николай Петрович не смог ему простить, а еще того, что Юрий Сергеевич прочитал на две книжки больше. Завучиха прочитала на десять книжек больше, но у нее хватало ума об этом молчать, в то время как Юрий Петрович орал о своей эрудированности на каждом шагу, а еще искренне считал, что «Восемь с половиной» – американский фильм. Женька испытывал к нему глубокое сочувствие.

– Знаете, – сказал он, – мы с ребятами тут на чердаке сидим, отдыхаем. Давайте поднимемся и всё обсудим.

Присутствие Маши приятно удивило учителя труда. Он снял ушанку и поклонился.

– Водки больше нет, – предупредила Маша.

Отсутствие водки несколько охладило учительские чувства.

– Денег нет, – сказал Женька. – Денег вообще нет, мы на электричках добирались. Мы за деньгами как раз и приехали.

– Может, занять? – предложил Рубинштейн.

– У кого деньги есть, к тем я не пойду, они отцу настучат. А кто не стучит, тем я еще с августа должен. Кому сто, кому двести рублей. А вам они не дадут, Юрий Сергеевич, не ждите.

Разумеется. В селе А., где располагалась школа, Юрию Сергеевичу тоже никто не давал денег.

– А если взять у тети Нины в долг? – спросил он.

– Попробуйте, – хмуро сказал Женька. – Но не меньше двух бутылок, и я туда не пойду.

– Я один тоже не пойду. Мне одному она и четвертушку не даст.

– Вон идите с Рубинштейном, – заявила Маша.

Женька в отчаянии воззрился на нее. Его план рушился окончательно. Они с Машей останутся на чердаке вдвоем, и Рубинштейн, с его мнительностью, черт-те что про них подумает.

– Ч-черт! – сказал Рубинштейн, словно прочитав Женькины мысли. Но всё объяснялось проще: учитель труда не вызывал у Саши положительных эмоций. По нему было видно, что он никогда не против поставить кому-нибудь фингал.

– Опять чертей вызывает! – воскликнула Маша. – Недавно пришел ко мне и чертыхался весь вечер, а мне потом всю ночь кошмары снились. Он же каббалист. Женька, твой сосед – каббалист. Я бы отравилась, будь у меня такой сосед.

– Вы в чертей верите? – спросил Юрий Сергеевич, пристально глядя на нее.

– Ага.

– А в любовь?

Женька демонстративно закашлялся.

– Я во всё верю, – махнула рукой Маша. – В любовь, в чертей, в летающие тарелки.

– Уже ж идите за выморозками, вы таки медлите, – сказал Женька, подробно читавший Шолом-Алейхема.

– Блин! – сказал Рубинштейн, тряхнул головой и вслед за учителем труда направился к выходу.

 

Дорога была трудной. Саша решил, что легче написать венок сонетов, сдать историю кинематографии с первого раза и накормить кроликов коноплей, чем достать зимой в деревне самогон. Рубинштейн увязал в снегу, падал, Юрий Сергеевич поднимал его и отряхивал, и так они добрели до черного скособоченного дома. За калиткой неистовствовала грязная неопределенной породы собака.

– Ничего себе, – хмыкнул трудовик, не решаясь отодвинуть щеколду. Вскоре на пороге показалась женщина в шубе и валенках.

– А Нина где? – проорал Юрий Сергеевич сквозь шум ветра.

– Чего-о? Какая Нина? Я тебе щас дам Нину!

– Которая самогон продает.

– Я те дам самогон! Скоро муж придет, он вам ноги вырвет. Я всё из окна видела, как вы тут кружили, присматривались, на предмет чего бы украсть.

(Она употребила другое слово.)

– Дом перепутал, – пробормотал Молоканов, проводя рукой по лбу. – Сто лет не покупал, только у Веры, пока ее не оштрафовали. Надо было у Вышеславцева подробнее поинтересоваться насчет дома.

Баба на пороге истощила запас площадной брани и, перед тем, как захлопнуть дверь, крикнула:

– Самогон в зеленом доме! – и собака залаяла еще громче.

– Тут рядом три дома, – сказал Юрий Сергеевич, – и все зеленые.

Смирившись с неизбежностью поиска, путники побрели дальше. Прямо перед ними возник пятистенный зеленый дом. Окна были заколочены, а к двери прибита фанера с нижеследующей надписью, сделанной масляной краской:

«Фраера! Кто посмеет сюда залезть – из-под земли достану, по стенке размажу, оторву башку и яйца, паразиты! Вход воспрещён!»

Это была дача известного московского врача И. Б. Шухмана.

– Уже легче, – сказал Юрий Петрович. – Осталось два дома, – и ободряюще похлопал Сашу по плечу, от чего тот чуть не свалился в сугроб.

Впереди показалось еще несколько домов, и все они были зеленые.

 

– Мария, – говорил тем временем Женька, – ешь. Вот сыр, вот буханка. Хочешь, принесу из подполья огурцы!

– Ха! – Маша надменно вскинула рыжую голову. – А что я ими буду закусывать? Воду из колодца?

– Они скоро придут.

– Скоро они придут… Учитель твой пьян, а у Сашки топографический кретинизм. И Сашка тоже пьян. Сто граммов – и его можно тащить в вытрезвитель. Думаешь, мне нужно такое сокровище?

Фигня, подумал Женька, выпьют самогона, и всё пойдет как по маслу. Лишь бы отец не появился не вовремя.

– Здесь нет вытрезвителя, – сказал он вслух.

– Тем хуже для них.

Молодые люди замолчали. За окном шумел ветер, во мраке разве что молнии не сверкали.

– Не дойдут, – заключила Маша.

Но Рубинштейн уже приближался к дому, на ходу рассказывая учителю труда:

– Сижу на даче, выпалываю сорняки, а они опять растут. Ругаю их матом – всё равно растут.

– Санька! – завопил Вышеславцев, отбирая у товарища бутылки. – Гребаный бабай!

– Мои предки сорок лет ходили по пустыне, – похвастался теперь уже однозначно пьяный Рубинштейн, – а вы думали, я не дойду до зеленого дома и обратно.

– Его там накормили, напоили, да еще спать с собой хотели уложить, – сообщил Молоканов. – Говорите мне потом, что в глубинке все антисемиты.

Очевидно, Саша чем-то напомнил тете Нине московского врача И. Б. Шухмана, с которым у нее был многолетний дачный роман.

Стало совсем темно. Рубинштейна в очередной раз послали в подполье за огурцами. Проще было послать его за смертью. Учитель труда стал выказывать Маше недвусмысленные знаки внимания, забыв, что дома его ждет жена, учительница биологии, за чей счет он, собственно, и продолжал коптить небо.

– Заканчивается, – подытожил Юрий Сергеевич, глядя на бутылку.

– Может, все-таки денег занять? – вздохнула Маша, глядя на Юрия Сергеевича. После выпитого ей померещилась в нем какая-то экзотическая прелесть – по контрасту с московскими студентами и их псевдомосковским снобизмом.

– Занять? – задумчиво повторил Юрий Сергеевич. – Ну, разве что у Вали…

– И вам не стыдно? – не выдержал Женька. Он уже битый час слушал трепотню бывшего преподавателя о том, какой он крутой и как замечательно вышибал двери в общаге ярославского педуниверситета; рассчитана эта история была на то, чтобы поразить художественное воображение Маши. – Валентина Алексеевна на две ставки работает, а вы…

– Болезнь головы! – зарифмовал трудовик. – Я, что ли, не работал? Просто Петрович понял, что я кое-кого поумнее, а таких людей ему рядом с собой держать невыгодно.

– Спущусь-ка я в места не столь отдаленные, – сказала Маша, и ее рыжая голова исчезла в чердачном проеме.

– В подполье? – спросил Юрий Петрович. – К еврею? Эй! На фиг он тебе? Такому, даже если дверь на соплях держится, ее без лома не выбить. Вот я…

– Головка от… сами понимаете чего! – оборвал Женька. – Хватит на моего отца батон крошить!

– А я не на отца. Я на евреев.

– А евреи тут вообще не причем. Скажите это летом. Игорю Борисычу.

(И. Б. Шухман был известен в деревне тем, что летом во дворе ежеутренне крестился пудовой гирей, чтобы у местных фраеров пропало желание выкапывать его картошку).

Женька уже хотел бить Юрию Сергеевичу морду, как вдруг раздался Машин голос:

– Женя! Жень!

Женька махнул рукой на преподавателя и спрыгнул в проем. Маша втащила его в прихожую.

– Идут? – мрачно спросил он, слегка протрезвев.

– Не знаю, я голоса какие-то слышу.

Женька прислушался.

– Галлюцинации у тебя, Мария, вот что. Пить надо меньше.

– Ты в два раза больше выпил!

– Меня не волнует, сколько я выпил. Я сейчас назад полезу и дам ему звизды. Он совсем обалдел.

– Успокойся, Жень, – Маша выглядела относительно трезвой. – Давай сначала вытащим Сашу из подполья. Или ты хочешь сделать своей бабушке сюрприз?

– Чего?

– Представляешь, залезает бабушка в подполье за огурцами, а там – окоченевший труп, – мягко проговорила Маша.

Женька плеснул в лицо воды из рукомойника и с треском отодвинул дверцу подполья.

– Рубинштейн! Блин, заснул он там, что ли?

Внизу зашуршало, и взъерошенный Рубинштейн высунулся из черного квадрата.

– Там огурцов больше нет, – виновато сказал он. – А почему у меня голова так болит, я не знаю.

– Вылезай, мудак! Голова у него болит… Ты счастливый: если бы я так быстро пьянел, я бы столько денег сэкономил!

– Это не они, – сказала Маша нерешительно. – Они бы уже зашли… а может, стоят на улице и слушают?

– Как они могут слушать, здесь двойные рамы!

– Я не спал, – пробормотал Рубинштейн, – то есть, почти не спал. Мне было очень хреново, и я молился Богу, чтобы поскорее протрезветь.

– Недавно ты говорил, что ты атеист.

– Не знаю. Видимо, кому-то понадобился мой атеизм, и он его стибрил.

Маша смотрела на поэта, стоявшего посреди кухни в земле и паутине, с глубочайшим презрением, и Женька подумал, что примирения не получится и на этот раз, а, возможно, уже никогда.

– А чем это пахнет? – нарушил молчание Саша. – Запах какой-то подозрительный.

Женька принюхался.

– Сдается мне, Беня, – процитировал он, – что у нас горит участок.

Николай Петрович возвращался из райцентра в хорошем настроении. Заведующая РОНО в очередной раз пообещала ему выхлопотать для школы компьютер и методички по немецкому языку. Замечательный был вечер. В сером небе слабо вырисовывалась луна, снег хрустел под сапогами и т. д.

Приблизившись к дому и нашаривая в кармане ключи, Николай Петрович привычно оглянулся на дом родителей: окна светятся, значит, вернулись. Над крышей поднималась дымовая спираль, причем дым шел не из трубы.

Так…

Сунув ключи обратно в карман и поглубже надвинув шапку на лоб, Николай Петрович помчался к родительскому дому. Он не опозорил звания физрука и уже через несколько минут ломился в дверь, периодически призывая дедовскую собаку заткнуться.

Дверь открыла незнакомая рыжая девица в небрежно накинутом лисьем полушубке.

– Да мы тушим, тушим, – улыбнулась она растерянно и чуть заискивающе. – Уже почти всё.

На лице Николая Петровича отразилась такая смесь бешенства и недоумения, что Маше немедленно захотелось его нарисовать. Сжав кулаки и тяжело дыша, он быстро вошел в прихожую.

– Здорово, батя! – громко приветствовал его Женька. Он делал вид, что вытирает клеенку на столе в центральной комнате.

– Рановато, сынок, – процедил сквозь зубы Николай Петрович, – обещал приехать к Новому году.

– Так сегодня же день святого Николая! Шестое декабря. Люди из Москвы специально приехали тебя поздравить, я им рассказал, какой ты замечательный человек.

– Вам надо памятник при жизни ставить, Николай Петрович, – улыбнулась Маша, – разве не так?

По взгляду Николая Петровича было понятно, что день святого Николая кое для кого станет еще и судным.

На чердаке шумно завозились. Это Рубинштейн и учитель труда выясняли, кто из них уронил окурок.

– Там мой сосед по комнате, – пояснил Женька, – отсыпается с дороги. Между прочим, подающий надежды поэт.

Подающий надежды должен был тихо сплавить слегка протрезвевшего Юрия Сергеевича с чердака домой, и чем быстрее, тем лучше.

– Если правда потушили, – сказал директор школы в тихом бешенстве, – вскипятите чаю, что ли. Я тоже устал с дороги, а на улице, между прочим, минус двадцать.

Не снимая меховой шапки, он сел за стол и крепко задумался.

– Как хорошо, что ты вспомнила, – шептал Женька Маше на кухне, отделенной перегородкой и русской печкой, – я уже не знал, что ему сказать. Мне бы и в голову не пришло, что эта фигня именно сегодня. Хотя нет. Именно сегодня, по закону подлости, и должна была случиться эта фигня.

– Дурак, – ответила Маша, включая электрический чайник. – На стене календарь висит, там написано, в какой день чьи именины.

– Может, и дурак, – согласился Женька и впервые заметил, что у Маши очень красивые каштановые ресницы, которые вовсе не обязательно красить в синий или зеленый цвет.

 

2002.

 

 

 

Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу

Рассылка '"НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА" - литературно-художественный журнал'



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

23.04: Сколько стоит человек. Иудство в исторической науке, или Почему российские учёные так влюблены в Августа Шлёцера (статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


Уже собрано на:

08.05: Сергей Жуковский. Дембельский аккорд (рассказ)

05.05: Дмитрий Зуев. Хорей (рассказ)

01.05: Виктор Сбитнев. Звезда и смерть Саньки Смыкова (повесть)

30.04: Роман Рязанов. Бочонок сакэ (рассказ)

29.04: Йордан Йовков. Другой мир (рассказ, перевод с болгарского Николая Божикова)

27.04: Владимир Соколов. Записки провинциального редактора. 2008 год с переходом на 2009 (документальная повесть)

25.04: Бранислав Янкович. Соловей-пташка (рассказ, перевод с сербского Анны Смутной)

22.04: Александр Левковский. Девушка моей мечты (рассказ)

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за март 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2017 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за декабрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за август-сентябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за июнь-июль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за май 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за март 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2016 года



 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Купить все номера 2015 г. по акции:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru
Реклама | Отзывы | Подписка
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!