HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2018 г.

Лев Гуревич

Чардаш Монти

Обсудить

Рассказ

 

Купить в журнале за июль 2018 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за июль 2018 года

 

На чтение потребуется 1 час | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 19.07.2018
Иллюстрация. Название: «Снова замерло все до рассвета». Автор: Татьяна Пловецкая. Источник: https://www.livemaster.ru/topic/570729-nashi-kartiny-nasha-gordost-galereya-zhivopisi-i-grafiki?

 

 

 

В 1942 году пятнадцатилетняя Зинаида Козляк прямо из колхоза угодила на торфоразработки где-то под Шатурой. Было очень трудно. Целыми днями возили по деревянным мосткам неподъёмные тачки и грузили торф в вагоны. Хотя Зинка была крупной и костистой девушкой, но тяжеленная работа вытягивала из неё все жилы. Спустя некоторое время она задумала бежать, но когда заикнулась об этом матери, та ударилась в слёзы:

– Ой, доча, посодют!

И вправду – время было военное, и запросто могли припаять «дезертирство с трудового фронта». Зинка поразмышляла и всё же решилась – собрала узелок с бельём, повязала на голову тёплый платок и как была, в фуфайке и кирзовых сапогах, пошла на ближайшую железнодорожную станцию, а это ни много ни мало километров пятнадцать. Пришла к месту посадки, а на платформе все знакомые, местные, тоже работают на торфе – хорошо, что догадалась укрыться в туалете. Когда доехала до Шатуры, и поезд опустел, Зинка выбралась из вагона и пошла вдоль путей, на которых стояли воинские эшелоны, свозившие в город раненых с западных фронтов.

Подумала: «Куда теперь?» – и двинула наугад вдоль одного из составов. Навстречу ей попался военный – невысокого роста, в званиях не понимала, но догадалась, что это офицер. Бросилась к нему.

– Дяденька, возьмите с собой!

– Так мы же на фронт едем.

– Знаю, что на фронт. Я ничего не боюсь, всё умею делать, только возьмите с собой!

– Хорошо, а паспорт или метрика у тебя есть?

Вместо ответа Зинка расплакалась, и офицер засомневался. На её счастье подошёл другой офицер, выслушал и сказал: «Ладно, война всё спишет. Поехали».

 

Казалось бы, удалось Зинке избежать тяжёлой участи, да, как говорил покойный дед Пахом, «попала ты, девка, из кулька, да и в рогожку». Была она торфоармейцем, а стала прачкой, приставленной к котлам да корытам в банно-прачечном поезде.

Стирали вручную всё подряд – телогрейки, гимнастёрки, а как бельё привезут – оно заношенное, завшивленное. Халаты белые, ну эти, маскировочные, они насквозь в крови, не белые, а красные. В первой воде стирать нельзя – она красная или чёрная. Гимнастёрка без рукава, и дырка на всю грудь, штаны без штанины. Слезами отмываешь и слезами полощешь, а гимнастёрок этих и ватников – горы.

Сперва бельё обязательно вымачивали в керосине, чтобы уничтожить на одежде паразитов всяких, затем с девчонками-соплюшками, такими же, как она, приходилось воды наносить, да дров натягать, чтобы котлы греть. В котлы вместо мыла золу клали, потому что мыло привезут – тут оно и кончилось. Нетрудно представить, какие были руки после такой работы.

Бельё сушить – снова незадача. Верёвки натянуть негде – хорошо, если кустарник поблизости есть да погода неслякотная, а коль непогода – печки в банном вагоне натопят и там сушат. Ну а если не ко времени санитарный поезд подойдёт, – всё бросай и «вперёд!», – раненых таскать, мёртвых хоронить, топливо для вагонных печек добывать, чтобы раненые не замёрзли, а стирку ведь никто не отменял.

Пораскинула Зинка умом и поняла – надо как-то выкарабкиваться «из низинки на сухое место». Первым делом в комсомольскую ячейку записалась, так как давно приметила, что партийным и тем, кто около них крутится, завсегда послабление дают. Комсомольская секретарша поезда Василиса Балакирева, окающая деваха откуда-то из Горьковской области, обрадовалась новому человеку. Ещё бы – все как чёрт от ладана бегут от общественной работы, а тут человек сам желание изъявил вступать в ряды передовой молодёжи.

Выяснилось, что с комсомолом Козляк не прогадала – то на учёбу пошлют, то в комиссию по учёту запишут, а один раз даже на семинар по обмену опытом в политотдел армии на неделю угодила. То есть кое-какое послабление вышло, но не решало главной задачи – сбежать от котлов и корыт куда подальше.

 

Прачечная в лесу. Северо-западный фронт, 1943 год

 

Прачками командовал старшина Матвей Андреевич Иванча – крепкий приземистый мужик, из тех, про которых говорят: «неладно скроен, да крепко сшит». Уроженец подмосковного посёлка Кунцево, в армию он был призван ещё в 1938 году.

В первую неделю войны его полк попал в окружение под Белостоком. С боями удалось вырваться из вражеского кольца, а уж сколько народу при этом потеряли – никто не считал. На восток продвигались ночью, а днём в лесах и на болотах хоронились, обходя деревни, кишащие немцами да нашими, русскими полицаями, за версту. Питались, в основном, ягодами и кореньями, запивая грибным бульоном без соли, держа хлебную корочку в мечтах. В конце концов, за Смоленском вышли к своим, но поскольку, выходя из окружения, знамя полка потеряли, то полк расформировали, а личный состав отправили в проверочный лагерь НКВД под Малоярославцем.

После месяца выматывающих допросов Иванчу вызвали в штабную палатку, зачитали приказ о присвоении ему звания старшины и приказали отправляться для дальнейшего прохождения службы в 38-й БПДП, то есть банно-прачечный дезинфекционный поезд.

Когда товарищи по совместному пребыванию в лагере узнали про новое назначение Иванчи, то со всех сторон посыпались шутки, вроде: «Ну ты теперь, Матвей, вроде Мойдодыра – умывальников начальник и мочалок командир». Иванча беззлобно отшучивался, про себя понимая, что такие поезда ближе, чем на 10-20 километров к линии фронта не подъедут, а что такое передовая, он уже испробовал на собственной шкуре.

 

Обычно, если не случалось чего-то непредвиденного, рабочий день в поезде начинался с утреннего развода – построения вверенного Иванче личного состава перед штабным вагоном, когда ставилась задача на день, объявляли выговор провинившимся, раздавали наряды на кухню или уборку помещений, а иной раз зачитывали приказы. Всё это, по обыкновению, сопровождалось незатейливым матерком начальника, к которому подчинённые привыкли, как привыкают к шуму ветра или карканью ворон.

Слушая старшину, Зинка вдруг подумала: а не этот ли меднолицый мужик в ладно сидящей, перепоясанной ремнями военной форме и начищенных до блеска сапогах является «спасительным берегом», к которому следует прибиться, тем более что ни о каких его «бабских романах» она и слыхом не слыхивала. И как только Иванча озвучил наряд на уборку вагона-бани, рядовая Козляк, продираясь сквозь товарищей, оказалась прямиком лицом к лицу с начальством.

– Значится так, рядовая Козлова, – старшина никак не мог запомнить фамилию Козляк, – прибыть в 21 час в банный вагон.

– Есть! – И она, лихо приложив руку к пилотке, повернулась кругом.

Напрашиваясь на наряд, Зинка держала в уме, что нынче – пятница, а это день помывки личного состава. По установившемуся порядку, ближе к вечеру сначала мылся рядовой состав – женщины, а за ними мужчины, ну а после них банилось начальство: командир поезда капитан Газетов, замполит – пожилой лейтенант Худобин и старшина Иванча. К слову сказать, начальник и замполит парную особенно не жаловали и, помывшись, не спеша шли в штабной вагон выпить законные «фронтовые» сто грамм.

Старшина, напротив, баню любил и парился основательно. Как и положено, через две недели после Троицы он сам резал и сушил берёзовые веники, собираясь в парную, старался прихватить с собой квас, клюквенный или брусничный морс, а ранней весной, если удастся добыть – то и берёзовый сок. Попарившись, старшина, конечно же, не пренебрегал заветом великого русского полководца Суворова – «хоть штаны продай, но выпей после бани!», и отдавал себя этому занятию не без удовольствия.

 

Стирка белья для бойцов Красной Армии в  прифронтовой прачечной

 

Зинка появилась около вагона-бани в половину девятого вечера, осмотрелась и села чуть в сторонке на берёзовый чурбачок, удачно расположенный в тени кустов, освещенных яркой луной.

Вскоре из вагона на дощатый перрон спустились два человека и, негромко переговариваясь, направились к штабному вагону. Свет в окнах продолжал гореть, – значит, старшина ещё там, смекнула Зинка, и, перекрестившись, двинула навстречу своей судьбе.

В предбаннике никого не было и, судя по звуку льющейся из душа воды, Козляк поняла, что старшина домывается и с минуты на минуту выйдет. Она быстренько разделась догола, понюхала подмышки – не сильно ли пахнет потом – и натянула на себя заранее приготовленный белый халат, с умыслом застегнув его всего на две пуговицы. Затем подхватила стоящее в углу ведро для мытья пола и, широко распахнув дверь, зашла в помывочную.

Прямо перед ней, стряхивая с себя капли воды, стоял совершенно голый старшина, распаренное лицо которого было краснее обычного.

– А, Козлова, давай заходи, – ничуть не смущаясь, произнёс Иванча.

– Я воды набрать, полы помыть, товарищ старшина.

– Полы – это хорошо, давай проходи! – и старшина двинул мимо подчинённой в предбанник.

Зинка погремела ведром, сполоснула тряпку и следом за старшиной вошла в предбанник. Когда Матвей Андреевич, промокнув свежей простынёй лицо, поднял глаза, то вздрогнул от неожиданности – прямо на него, ритмично шевеля ягодицами в такт рукам, моющим пол, двигался женский срам, слегка прикрытый подвёрнутым белым халатиком. Неизвестно, нашлась бы в природе такая сила, которая смогла бы оторвать взгляд двадцатипятилетнего мужика от столь соблазнительного зрелища.

Имея небольшой личный опыт общения, в основном, с деревенскими сверстниками, Зинка и представить себе не могла, на что способен зрелый мужской организм. Ей казалось, что она попала в какую-то мощную, ритмично двигающуюся машину, которая мяла, давила, прижимала её тело, впрочем, без угрозы здоровью. Внезапно мужчина застонал, крепко сжал сильными пальцами бёдра и мгновенно обмяк.

– Ну вот, ёптыть, теперь снова надо идти мыться, – произнёс старшина. Он стащил с Зинки халат и бросил его на какие-то, лежащие на полу мешки.

– Иди, подмойся, да приходи – продолжим.

Заметив удивлённый взгляд подчинённой, он с усмешкой добавил:

– Чего смотришь – привыкай. Мы ведь с тобой, чай, не зайчики какие – сунул, вынул и бежать.

Через три месяца рядовой Козляк присвоили очередное воинское звание – ефрейтор, а спустя ещё полгода она заняла должность кастелянши, вместо младшего сержанта Цветковой, которая по неосторожности «залетела» от уполномоченного особого отдела старшего лейтенанта Чапчавадзе, частенько наезжавшего с целью «проверки соблюдения режима секретности в особо важном объекте БПДП №38».

 

День Победы 9-го мая 1945 года команда поезда встретила неподалёку от немецкого города Дессау, в районе станции Каульсдорф. Дни стояли ясные, воздух благоухал. Часто вместе с лепестками цветов ветер разносил по улицам деревень и городов белый пух, который подобно снегу устилал улицы и тротуары. То был пух из немецких перин, которые победители вспарывали ножами и выбрасывали из окон на улицу. Почти из каждого окна торчали белые флаги, тряпки, простыни, скатерти. Поражала ухоженность садиков, благоустроенность вилл и домов, чистота, порядок, но раздражали высокие заборы с проволочной сеткой наверху, оберегавшие частные владения. Непривычны были и отличные дороги, без ухабов, выбоин и грязи, обсаженные по обочинам яблонями и вишнями.

Как только по радио объявили о всеобщей капитуляции фашистской Германии, вокруг поднялась пальба. Тысячи ракет взвились в небо, били зенитки – всё небо в разрывах, канонада, как перед наступлением. Все военнослужащие были пьяны. Спиртное находили везде в изобилии, и пили, пили, пили. Группы солдат разбредались по окрестностям, шли за барахлом, водкой и в поисках «фрау».

В городе жизнь начинала восстанавливаться. Из развалин повылезли голодные и напуганные обыватели. Стали разбирать завалы на улицах. К банно-прачечному поезду подогнали полевую кухню, на которой раздавали похлёбку местным гражданам, в первую очередь, детишкам-заморышам. Желающим разрешали помыться в бане и постираться, чем аккуратные немки не преминули воспользоваться.

На окраине города возникла огромная барахолка, на которой шла любая валюта, и можно было купить всё – костюм, пистолет, еду, женщину, автомашину. Частенько можно было увидеть, как союзники прямо из джипа торговали часами, развесив их на растопыренных пальцах.

В сентябре Зинаида («Зинка» уже давно осталась в прошлом) вдруг обнаружила, что беременна. Матвей договорился с немецким доктором, чтобы тот за две банки тушёнки и блок американских сигарет осмотрел «фрау Козляк». Диагноз был однозначным: беременность 16-18 недель, то есть четыре полных месяца, а значит надо возвращаться на Родину.

 

При освобождении немецких городов их значительная часть, как правило, была разрушена. Уцелевшие дома часто стояли брошенными, так как их жители уходили в западную зону оккупации. В покинутых квартирах оставалась одежда, мебель, картины, посуда и другие ценные вещи. И, хотя каждый день зачитывали приказы о недопустимости мародёрства, о высоко моральном облике советского воина-освободителя, и кого-то судили показательным судом трибунала, но против человеческой натуры ничего не поделаешь.

Едва только Красная армия вступила на территорию Германии, приказом Народного комиссара обороны СССР всем военнослужащим действующих фронтов разрешили раз в месяц отправлять в советский тыл одну личную посылку.

Самым суровым наказанием было лишение права на эту посылку, вес которой устанавливался: для рядового и сержантского состава – 5 кг, для офицерского – 10 кг и для генералов – 16 кг, а размер посылки не мог превышать 70 см в каждом из трёх измерений. Обычно домой отправляли отрезы тканей, рабочие инструменты, одежду, постельное бельё, обувь, фотоаппараты.

 

Все купе, склады и подсобные помещения поезда №38 были забиты трофейными вещами. В один из дней, после того как Матвей узнал, что Зинаиде предстоит отправка на Родину, он под вечер заглянул к ней на склад.

– Садись и слушай меня внимательно. Что ты собираешься со всем этим делать? – Иванча обвёл вокруг себя рукой. Кучи обуви, пальто и шубы, хрусталь, фарфор, патефоны, радиоприёмники – всё это громоздилось на забитых до отказа полках.

– Как ты всё это домой повезёшь? На себе, что ли?

– Ну не выкидывать же такие вещи… В крайнем случае, ты демобилизуешься и как-нибудь сумеешь привезти.

– Вот именно, ёптыть, как-нибудь.

– Мотик, не ругайся, лучше скажи, что делать нужно.

– Сделаем так. – И Матвей подробно изложил Зинаиде, что им надо сделать до её отъезда.

Ещё в январе 1945 года Зинаида получила письмо из дому, в котором сообщалось: «…Ваша мать Козляк Матрёна Никаноровна скончалась от болезни сердца. Ваш брат Иван в настоящее время сидит в тюрьме, вот только где, – сие нам неизвестно. Желаем Вам всяческого здоровья и скорее разгромить фашистов, по поручению односельчан деревни Козляки – почтальонша Маруся Семёнова», а ниже приписка – «В Вашем доме сейчас поселилась семья Буренковых – тётя Тоня, бабушка Паша и ещё пять человек, так как ихняя изба сгорела по недосмотру».

Принимая в расчёт обстоятельства, изложенные в письме, было решено, что Зинаиде следует ехать к родным Матвея в подмосковное Кунцево, но прежде, с учётом строгого характера его родителей, старшина Иванча и сержант Козляк отправились в советскую комендатуру города Дессау, где зарегистрировали брак.

 

В октябре 1945 года Матвей посадил Зинаиду в поезд, направлявшийся в Москву. Вагоны были немецкие, без проводников, купе на шесть человек с сидячими местами, узенькие багажные полки, неширокий коридор – всё это превратило посадку в настоящий ад. Пассажиры и провожающие с трудом волокли чемоданы и узлы, запихивая их в купе, напоминавшие заваленные камнями пещеры. Некоторые женщины рыдали в голос, оставляя на перроне не помещавшийся в вагоны багаж.

Поезд тронулся и, как по команде, началась попойка. Зинаида забилась в угол и старалась не высовываться. Подъехали к Минску, вернее, к тому месту, где когда-то был город Минск – кругом развалины, вокзал полностью разрушен, но на платформе играет оркестр. Тут же рядом импровизированный базарчик, где бойко идёт обмен всякой всячины на солдатские продукты, в основном, американскую тушёнку, впрок закупают спиртное.

В Москве, на Белорусском вокзале поезд прибыл к пустому оцепленному перрону. Вскоре по вагонам пошли офицеры комендатуры, и начался таможенный досмотр. Искали оружие и фашистскую литературу, изымали серебряную посуду, картины, гобелены, коллекционные фарфор и хрусталь. Одна женщина с лейтенантскими погонами, ещё до конца не протрезвевшая, подняла крик:

– По какому праву? Мы на фронте кровь проливали, а вы, суки, в тылу отсиживались… твою мать!

Быстренько составили протокол, двое свидетелей безропотно расписались, и возмутительницу спокойствия увёл патруль, а её оставшиеся вещи распределили между собой попутчики.

Зинаиду попросили развязать вещмешок, но, увидев куски мыла, нехитрое бельишко да фотоаппарат «лейка», махнули рукой и пошли дальше, даже не открыв облезлый чемоданчик. К вечеру, так толком и не посмотрев Москву, она на поезде, вроде того, что ходил от торфоразработок до Шатуры, приехала на станцию Кунцево, и оттуда пешком добралась до улицы Красных Зорь, на которой в частном доме проживали родные Матвея.

 

Ефросинья Сидоровна и Андрей Николаевич Иванчи происходили родом из мещанского сословия города Вязники Владимирской губернии. Отец Ефросиньи Сидор Яковлевич Туранов держал мастерскую по выработке льняной пряжи и пеньковых канатов, которая работала с немалой выгодой, пока однажды ночью не случился пожар. Мало того что огонь в одночасье уничтожил и дом, и склад, и мастерскую, так ещё пострадала семья Турановых – получили ожоги глава семейства, шестилетняя дочь Ефросинья, а младший сын Иван задохнулся от дыма. Спустя месяц скончалась жена Сидора и мать его детей – Елизавета, которая так не оправилась от отравления дымом.

На оставшиеся сбережения Сидор Туранов купил домишко в Клязьминской слободе и устроился механиком по наладке ткацких станков на прядильную фабрику Елизаровых. Вскоре после этого он привёл в дом мачеху – спокойную работящую женщину, у которой своих детей не было.

Травма повлияла на душевное состояние Ефросиньи – ей казалось, что все только и смотрят на обожжённое левое ухо и небольшой шрам на щеке, которые она тщательно прикрывала прядью волос. Кроме этого, ожоги сохранились на наружной стороне бедра, поэтому девочка избегала купаться в компании сверстников.

Ефросинья росла замкнутым, необщительным ребёнком, и даже с домашними держала себя насторожённо. Она часто ходила в церковь, стараясь не пропускать службы и подолгу беседовала со стареньким священником отцом Серафимом.

Ефросинья повзрослела, о замужестве не помышляла, и все разговоры на эту тему отметала напрочь. Как-то на Пасху отец пригласил в дом своего ученика Андрея Иванчу – высокого, стройного юношу с лицом инока, каких обычно рисуют на картинах религиозного содержания. Он очень понравился Ефросинье, но она не позволяла себе даже думать на эту тему. Тем не менее, когда Андрей пригласил её на выступление заезжего цирка-шапито, она, посомневавшись, согласилась. Через год, на Красную горку они обвенчались, и молодые переехали жить в дом Турановых.

Ефросинья оказалась на редкость хозяйственной женой. Она рачительно вела хозяйство, лишнего не тратила, откладывала копейку к копейке и, спустя некоторое время, ей удалось собрать небольшой капитал.

Жили Ефросинья и Андрей в согласии, вот только с детьми вышла заминка, – видно, сказались полученные в детстве потрясения. Ежедневные молитвы о зачатии перед иконой «Нечаянная радость», поездка на богомолье в Оптину Введенскую пустынь желаемого результата не приносили.

Внезапно умер Сидор Яковлевич Туранов, и, посовещавшись, семья Иванчей решила перебраться в Кунцево, куда Андрея неоднократно приглашал родной брат Семён, работавший на недавно открывшейся Кунцевской игольной фабрике, выпускавшей технические иглы, крючки и прочий вязальный инструмент. На скопленные деньги Андрей и Ефросинья приобрели неподалёку от железнодорожной станции аккуратный домик с ухоженным садом и небольшим огородом, обзавелись, по примеру многих, нехитрой живностью, вроде кур и кроликов.

Грянула Первая мировая война, а следом за ней революция, и жизнь круто поменялась. Стали исчезать продукты, начались перебои с хлебом, зарплату почти не платили, так как текстильная промышленность пришла в упадок, и надобность в продукции фабрики отпала. В посёлке стало неспокойно – грабили прохожих, по ночам раздавались выстрелы, вместо городовых появились какие-то сомнительные личности с красными повязками на рукавах. Андрей, будучи по своей натуре человеком мирным, на всякий случай приобрёл револьвер «Наган», чем привёл Ефросинью в неподдельный испуг.

Однажды тёмным ноябрьским вечером в дверь дома сильно постучали. Андрей выглянул в окно и увидел, что калитка настежь открыта, но во дворе никого нет. Он на всякий случай сунул в карман полуперденчика револьвер и, выйдя на крыльцо, чуть не споткнулся – на крыльце лежал какой-то пищащий свёрток. Когда его занесли в дом и развернули, то там оказался младенец мужского пола, на вид месяца три-четыре. Среди испачканных тряпок затерялся обрывок какого-то революционного плаката, на котором печатными буквами было написано: «ЕГО ЗВАТЬ МОТЯ». В суматохе революционных дней соседи быстро привыкли, что у Иванчей появился ребёнок и лишних вопросов не задавали. Родители окрестили Матвея в храме Спаса Нерукотворного Образа на Сетуни и выправили ему метрику в отделе ЗАГСа, в которой было записано: «Иванча Матвей Андреевич» и дата рождения – «7 ноября 1918 года», и по всему выходило, что мальчик родился как раз в революционный праздник.

Матвей рос крепким, плотно сбитым мальчишкой, с толстыми щеками, за что получил кличку «Хомяк». Несмотря на небольшой рост, он мог постоять за себя, и не раз на него жаловались мамаши детей, которым «этот хулиган расквасил нос». Внешне в семье ни на кого не похожий, Матвей, тем не менее, перенял от отца смекалку и умелые руки, а от матери – упорство и, как бы это поаккуратней выразиться – некоторую скупость. Так, например, он попросил отца сделать ему копилку, завёл большую коробку, куда складывал неизвестно откуда добытых оловянных солдатиков, стеклянные шарики, железные пёрышки и прочую мальчишескую мелочь, из-за чего Ефросинья даже прозвала его «скопидомок».

Учиться Матвей не любил, в школу ходил неохотно, и когда с грехом пополам окончил семилетку, устроился к отцу на фабрику учеником наладчика станков. Он на удивление быстро выучился на разряд и стал прилично зарабатывать, отдавая матери половину зарплаты. В 10 лет он начал курить, в 12 – выпивать, а в 14 – встречаться с девушками намного старше его. Одним словом, когда подошло время призыва в армию, Матвей был уже вполне сложившимся человеком.

 

Зинаиду родители мужа встретили насторожённо, что было неудивительно – ведь неизвестно с каким человеком придётся жить, но после того, как Зинаида вручила подарки, Ефросинья немного оттаяла. Туфли из натуральной кожи, шерстяная юбка, шёлковая блузка для матери и пальто для отца – всё выбирал Матвей – пришлись как раз впору.

Утром, когда свёкор ушёл на работу, Зинаида зазвала свекровь к себе в комнату и усадила за стол, на котором в развёрнутом полотенце лежал привезённый из Германии кусок мыла. Ефросинья с недоумением посмотрела на Зинаиду, но та, ни слова не говоря, острым ножом аккуратно расколола мыло на кусочки, среди которых что-то заблестело.

– Матвей велел, чтобы я отдала вам это лично в руки, – и вытащила из обломков мыла три золотых кольца с блестящими камнями и пару золотых монет.

– А он не сказал, что с этим делать?

– Через два дома от вас живёт старик Фишман. Надо к нему обратиться, и он даст настоящую цену, – только нести не всё сразу, а постепенно. Кроме этого есть ещё кое-что.

Невестка раскрыла лежащий на стуле облезлый чемодан, на дне которого под бархатной скатертью лежали переложенные бумажками стеклянные пузырёчки, на которых крупными буквами было написано: PENICILLIN, и пачки перетянутых резинками упаковок с таблетками.

– Это американское лекарство – пенициллин и таблетки стрептомицина. Десятую часть этого следует оставить себе – мало ли что может случиться, – а остальное продать. Вот тут адрес, – и Зинаида протянула Ефросинье бумажку.

– Ну, вы, слава богу, зря время не теряли, а то я всё боялась – неужели Матвей несмышлёную дурочку в дом приведёт, – Ефросинья перекрестилась и, впервые с момента встречи, обняла невестку.

Когда Ефросинья вышла, Зинаида засунула вещмешок с остальными кусками мыла в глубину шкафа и подумала про себя: «Уж скорей бы Мотя приезжал».

 

В один из дней января 1946 года у ворот дома прогудел автомобиль. Зинаида накинула плюшевый жакет – пальто и шуба были ей уже малы, – слегка переваливаясь, как ходят утки, вышла на улицу и обмерла – перед ней стоял Матвей,

– Ну, ты Зинка, прямо, как купчиха, тебя и не узнать, – и он, смеясь, осторожно обнял жену. Тут же из дома выскочила Ефросинья и со слезами бросилась к сыну.

Матвей рассказал, что перед Новым годом вышел приказ о демобилизации. Так как их банно-прачечный поезд своим ходом отправлялся куда-то на восток, то Иванче повезло доехать до Можайска, где однополчане помогли ему выгрузить вещи. Поезд отправился дальше, а он нанял полуторку и добрался до Москвы.

Матвей с помощью шофёра затащил в дом два неподъёмных чемодана, ножную швейную машину «Зингер» и свёрнутый в рулон ковёр. Напоследок шофёр сбегал к машине и вытащил из кабины большой свёрток, завёрнутый в ватное одеяло, который сразу затащили в дом. Вечером пришёл с работы Андрей Николаевич, накрыли стол, пригласили соседей по улице и отпраздновали возвращение Матвея с войны. Когда гости разошлись, Матвей принёс из чулана большой кожаный чехол и вытащил из него тёмно-красный блестящий аккордеон, на передней части которого, сверху вниз располагались большие перламутровые буквы WELTMAEISTER. Он растянул меха, нажал на чёрную клавишу и тут же раздался красивый, протяжный звук.

– Матвей, ты что, выучился играть на аккордеоне? – зажимая рот, чтобы громко не рассмеяться, спросила Зинаида.

– Я-то – нет, а вот ты родишь парня, и будем учить его играть, – вполне серьёзно ответил ей Матвей.

 

По возвращении домой коммунист Иванча отправился в Кунцевский райком партии, чтобы встать на учёт. Ознакомившись с его документами, первый секретарь райкома Ермолин – тощий, чахоточного вида мужчина в кителе-«сталинке» защитного цвета, и секретарь по идеологии Дербеченко – дородная женщина с толстой косой вокруг головы, в двубортном бостоновом пиджаке, на лацкане которого размещалась медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», насели на Матвея, требуя, чтобы тот шёл служить в милицию участковым оперуполномоченным. Поначалу Матвей открещивался, но когда ему стали грозить всяческими карами, вплоть до исключения из партии, он достал из кармана гимнастёрки неубиенный козырь – справку «о наличии у Иванчи Матвея Андреевича, 1918 года рождения, ишемической болезни сердца», подписанную Главным терапевтом 2-го Белорусского фронта Зайончковским. В рекомендательной части был указан дальнейший род деятельности, «не связанный с физическими и эмоциональными нагрузками». Заполучить справку, за которую медицинскому генералу поднесли серебряный кофейный сервиз XVIII века, Матвею посоветовал хороший деловой знакомый – военный комендант города Дессау полковник Синюгин.

Партийный кабинет Матвей покинул, будучи назначенным директором Кунцевских бань, размещавшихся на улице Петра Алексеева, которую назвали в честь бывшего каторжника и по совместительству российского рабочего-революционера. С учётом того, что баня в посёлке была одна, то должность Иванчи – как-никак номенклатура райкома партии – была вполне подходящей. Вопрос топлива в любые времена, а уж тем более в послевоенное, всегда был одним из важнейших, и подбросить кому надо, так сказать, «по дружбе» полмашины угля директору бани ничего не стоило.

 

В начале марта 1946 года в семье Иванчей появился мальчик, которого назвали Николаем – в честь прадедушки. Младенец был светловолосый как мать, вот только пухлыми щёчками и разрезом глаз пошёл в отца. Ефросинья сговорилась с Зинаидой, и они потихоньку от Матвея окрестили Николая.

Дьячок храма Спаса Нерукотворного образа на Сетуни Иван Ремизов, оформляя запись о крещении в Метрическую книгу, заметил старенькому священнику отцу Никодиму:

− Я слышал, что ежели мальчишек рождается больше, чем девчонок, то это к войне. Вот у нас в прошлом месяце записано одиннадцать младенцев мужского пола, против пяти женского пола.

− Типун тебе на язык, Иван. Какая война? От прошедшей-то войны ещё лет пятьдесят не оправимся. Иди-ка лучше чай собери, попьём перед вечерней службой. − Отец Никодим привычно перекрестился на икону.

Затем он попил чай и пошёл к себе на квартиру переодеваться. Скупое мартовское солнце медленно садилось за Троекуровский лес.

 

Дед и бабка души во внуке не чаяли и, несмотря на строгое обращение со стороны отца, парня разбаловали до невозможности. Чуть что не так – сразу в рёв и тут же на ручки просится – мол, пожалейте. Как услышит слово «нельзя, кака» – тут же кусается и кидает всё что под руками лежит в другой конец комнаты. В детсад записали, так бабка его «на закорках» почти на другой конец посёлка таскала, – на коляске ведь не повезёшь, а то ещё подумают, что ребёнок – инвалид.

С самого раннего детства Иванчу на улице дразнили «жадиной». Вполне возможно, что это началось с того утра, когда невысокий, плотный, как колобок, Коля вышел погулять с бутербродом в руке, а вернее не с бутербродом, а с куском белого хлеба, намазанного маслом и сверху посыпанного сахарным песком. Первым к нему подошёл Васька Меркулов с вечной соплёй под носом и, не выговаривая половины букв, попросил: «Дай откусить», на что получил ответ: «Не дам – жопа слипнется». Окружавшие их ребята тут же дружно закричали: «Жадина-говядина, турецкий барабан, кто на нём играет? Колька – таракан». В дальнейшем это прозвище могло быть самым разным, начиная от «жмот» и заканчивая «скупердяем». Иногда, оглядевшись по сторонам, нет ли рядом братьев Фишманов, от которых можно было запросто получить в нос, бросали короткое – «жидяра».

Хотя Николай «Капитанскую дочку» с эпиграфом «Береги честь смолоду» ещё в школе не проходил, но, будучи мальчиком хитрым, понимал, что от противного прозвища надо избавляться. Простые подарки ребятам, вроде леденцов, почтовых марок или предоставление для игры в «ножички» своего любимого перочинного ножа, подаренного ему на день рождения, желанного эффекта не достигали. Даже когда у Иванчи появилась мечта любого мальчишки – двухколёсный велосипед «Орлёнок», и он, выйдя на улицу, предлагал всем желающим покататься, демонстрируя свою бескорыстность, – это не помогало. Все катались по очереди, которая почему-то редко доходила до хозяина велосипеда, а в ответ на его недовольство раздавалось: «Колька – жирдяй, крохобор и скупердяй».

 

В семь лет, как и полагается, Коля пошёл в школу. Его взаимоотношения с ребятами почти не изменились, тем более что со многими из них он жил на одной или соседних улицах. Постепенно мальчик привык к школьной жизни, хотя учиться ему не нравилось – на уроках арифметики, русского языка, чистописания, труда он откровенно скучал, а физкультуру просто ненавидел, так как от природы был не очень ловкий, а бегать и прыгать вовсе не любил. Поначалу школьные товарищи дразнились и задирались, но когда Николай пожаловался отцу, то Матвей Андреевич показал сыну пару нехитрых приёмов, позволивших надолго отучить драчунов и забияк от приставаний.

– Николаша, всегда держи себя независимо. На дураков внимания не обращай – попристают-попристают, да и отстанут. Помни: как родные, тебя никто любить не будет, – поучала внука бабушка Фрося.

Когда Коля учился в 4-м классе, на уроке музыки появилась новая молодая учительница Татьяна Семёновна. При прежней старенькой учительнице Надежде Аполлоновне занятия превращались, по выражению директора школы Василия Никитовича Малашова, «в зверинец». Это был год, когда вновь ввели совместное обучение, в классе появились девочки, и 10-летние «маленькие дикари» делали всё возможное и невозможное, лишь бы на них обратили внимание особы противоположного пола. Как только шум и крики достигали учительской, наводить порядок в классе отправлялась завуч Варвара Петровна, по прозвищу «Салтычиха», именуемая так за не совсем педагогические приёмы общения с нарушителями дисциплины, вроде подзатыльника или чего-то в этом роде.

– А ты знаешь, у нас в классе появилась новая учительница музыки со смешной такой фамилией – Токарь, а звать её Татьяна Семёновна, – придя из школы, за обедом сообщил Коля бабушке.

– Так вот, поначалу было все как обычно, – орали, хрюкали, свистели, а она возьми да и спроси тихим таким голосом: «Кто хочет свою любимую мелодию или песню услышать?» Все почему-то замолчали, а училка говорит: «Ну, давайте, смелее». Тогда я встал и говорю: «А вот это можете?» – и насвистел ей полонез Огинского, который почти каждый день по радио играют. Она так здорово сыграла, вот только пианино в музыкальном классе очень фальшивит. Я подошёл к ней после урока и сказал об этом. А она мне говорит: «Мальчик, у тебя отличный слух, тебя надо учить музыке. А инструмент у вас дома есть?». Я ей про отцов аккордеон рассказал, после чего она написала на бумажке адрес музыкальной школы, нашей, кунцевской, и фамилию педагога – Семён Григорьевич Токарь. Она сказала, что это её отец, и она ему обо мне обязательно расскажет.

Записываться в музыкальную школу Коля отправился с бабушкой – Зинаида Ивановна после окончания коммунального техникума работала в отделе по распределению жилья Кунцевского райисполкома, куда ей помог устроиться хороший знакомый Матвея, председатель райисполкома Евгений Кузьмич Косяков, и отпроситься с работы по такому поводу она не посчитала возможным.

– Семён Григорьевич Токарь – педагог по классу аккордеона, – сдержанно представился высокого роста седой человек с правильными чертами лица, в сером скромном костюме, светлой в полоску трикотажной рубашке под галстук и чёрных полуботинках фабрики «Парижская коммуна» на микропористой резине. Педагог усадил Колю рядом с собой за фортепьяно и, нажимая на клавиши, попросил мальчика повторить ноты, которые он играл. Затем Коля отвернулся, Семён Григорьевич сыграл ноту и попросил её найти на клавиатуре. После того как Коля спел куплет песни «Летят перелётные птицы», Токарь неожиданно попросил его положить обе руки на пианино и внимательно посмотрел на широкие мясистые ладошки с почти равными по длине пальцами – точь-в-точь как у матери.

– Подожди, пожалуйста, в коридоре, пока я переговорю с твоей бабушкой, – обратился педагог к Николаю.

– У вашего мальчика очень хорошие музыкальные данные, и у него абсолютный слух, что встречается нечасто. Хотя мой класс переполнен, но я готов его взять, вот только тогда надо будет приобрести инструмент, чтобы заниматься дома. В школе он будет пользоваться нашими инструментами, – и Токарь показал рукой на шкаф, сквозь стеклянные дверцы которого видны были блестящие корпуса аккордеонов.

– У меня сын привёз с фронта немецкий аккордеон – вот его название, – Ефросинья достала из сумки бумажку, на которой крупными печатными буквами было написано «WELMEISTER». Токарь обратил внимание, что одна буква в названии инструмента пропущена, но деликатно промолчал.

– И последнее. Кроме природных данных, для занятий музыкой очень важно прилежание, а точнее сказать, трудолюбие, и в этом мы с вами должны быть единомышленниками. Очень важно стимулировать ребёнка, а не заставлять из-под палки его заниматься. Я понятно объяснил? – Ефросинья согласно кивнула головой.

Возвращаясь домой, Коля о чём-то задумался, а затем обратился к бабушке:

– Баба, я себе учителя по аккордеону совсем другим представлял – думал, что будет ну такой дядька в чёрном костюме с галстуком-бабочкой, как у настоящего артиста. А этот какой-то самый обыкновенный. И на аккордеоне ничего не сыграл. Только «Коля, повтори эту ноту, а теперь – вот эту», – внук очень похоже передразнил педагога.

– Эх, Николаша! Знаешь, как твой прадед Сидор Туранов говорил: «Не смотри на лицо, а смотри на дело».

Держа внука за руку, Ефросинья думала, что именно такие немногословные труженики, как этот учитель музыки со странной фамилией Токарь, честно делают своё дело, не скрывая за словесной шелухой собственное безделье и неумение.

 

В новогоднюю ночь 1930 года в буфете Московского Показательного эстрадного театра «Мюзик-Холл» яблоку негде было упасть. Несмотря на то, что Новый год не считался официальным праздником и даже относился к числу пережитков «буржуазного прошлого», администрация театра, певцы, музыканты, куплетисты, работники «разговорного жанра», просто друзья и знакомые по традиции собрались отметить его наступление. Среди многочисленных гостей выделялся высокий, красивый брюнет с безукоризненным пробором, в чёрном смокинге с классическим галстуком-бабочкой чёрного цвета. Это был недавно принятый в состав труппы солист, как его именовала газета «Вечерняя Москва»: «надежда советской аккордеонной школы», двадцатичетырёхлетний Семён Токарь. Когда молодая певица Клавдия Шульженко подошла к Токарю и, безотрывно глядя на него, пропела начальные строки песни Ежи Петерсбурского «Утомлённое солнце», тот, взяв в руки аккордеон всемирно известной итальянской фирмы «SCANDALLI», легко и свободно подхватил мелодию. Отзвучали последние аккорды танго, и тут неожиданно для всех Токарь сыграл «Полёт шмеля» Римского-Корсакова. Успех был потрясающий.

В самый разгар веселья в буфете внезапно появились несколько человек в униформе, синих с красными околышами фуражках и чёрных начищенных сапогах. Человек в кожаном демисезонном плаще и кожаной фуражке, по всей видимости, главный, подошёл к Токарю, беседующему с дамами.

– Старший лейтенант госбезопасности Варламов. Гражданин Токарь, Семён Григорьевич? Вы арестованы.

В помещении мгновенно воцарилась зловещая тишина. Когда аккордеониста увели, народ, тихо переговариваясь, стал расходиться. Ни о каком продолжении веселья не могло и быть речи.

Чуть позже в кабинет администратора Марка Злотина заглянул директор Мюзик-Холла Ефим Гольдин – оба были давно знакомы ещё со времён совместной учёбы в Харьковской губернской гимназии.

– Маркуша, налей, пожалуйста, коньяку. Никак не могу прийти в себя. Объясни мне, зачем было устраивать это дурацкое представление, дешёвый балаган? Почему нельзя было произвести арест где-нибудь в другом месте, в конце концов, вызвать Токаря к себе в ГПУ, или как они там сейчас называются?

– Эх, Фима, наивный ты человек. Они хотят посеять во всех нас страх. Обрати внимание, как перепугались мужчины, как побледнели женщины, а некоторые из них даже заплакали. Ведь не зря древние римляне говорили: «Scelerati amor theatrum»[1]. Ума не приложу – в чём же так провинился этот злосчастный парень.

Обвинение гражданину Токарю Семёну Григорьевичу было предъявлено по статье 58 часть 10 УК РСФСР – «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти». В доносе с ядовитой подписью «Доброжелатель» сообщалось, что «18 декабря 1929 года в кинотеатре «Художественный», на концерте перед началом киносеанса в 20.00 солисткой Москонцерта Ларисой Стерлинг и аккордеонистом Григорием Токарем была исполнена песня «Журавли» из репертуара белоэмигранта, злейшего врага советской власти Петра Лещенко».

Времена были ещё сравнительно «вегетарианские», и приговор – четыре года лагерей – был вполне «детским» сроком, по сравнению с периодом «Большого террора». Не прошло и месяца, как гражданин Токарь по приговору суда, который длился 10 минут, отправился по этапу в Соловецкий лагерь особого назначения, иначе говоря, С.Л.О.Н.

Будь Семён Токарь обыкновенным рабочим или служащим, то наверняка разделил бы участь десятков тысяч заключённых, погибших от непосильного труда, голода, зимних морозов и летнего беспощадного гнуса. Однако начальник лагеря – бывший латышский стрелок Фёдор Иванович Эйхманс (в 1938 году он будет расстрелян как английский шпион) – до революции окончил Рижский политехнический институт и с молодости был человеком, неравнодушным к оперетте и эстрадной музыке. Появление на Соловках «столичной знаменитости» не могло пройти мимо лагерной администрации, внимательно отслеживающей начальственные вкусы, и последующие четыре года гражданин Токарь Семён Григорьевич выступал в музыкальном коллективе, состав которого украсил бы столичный мюзик-холл и даже первоклассное парижское кабаре.

Попав в лагерь, Токарь понял, что заключённого совершенно безнаказанно могут застрелить конвойные, проиграть в карты уголовники, он может замёрзнуть на многочасовой перекличке или умереть с голоду по причине того, что пайка хлеба урезана из-за невыполнения плана. И даже если судьба тебе подфартит, позволяя занять привилегированное положение в лагерной иерархии, это вовсе не гарантирует сохранения жизни.

Ввиду того, что осуждённым по статье 58 УК РСФСР запрещалось селиться в пределах 100-километровой зоны вокруг Москвы, Ленинграда, столиц союзных республик и других крупных городов, то отбыв заключение и выйдя на свободу, Семён Токарь поселился в небольшом городке Можайске на западе Московской области. Ещё в лагере он твёрдо решил не возвращаться на концертную сцену, которая чуть было не утащила его на дно. Через знакомых удалось раздобыть диплом учителя музыки, выданный Казанским музыкальным техникумом, и устроиться преподавателем в местную музыкальную школу. В 1935 году Токарь женился на дочери главного врача городской больницы Раисе Кац, а спустя год у них родилась дочь Татьяна.

Когда началась война, и немцы стремительно наступали на восток, Токарь отправил семью в эвакуацию, а сам по приглашению старого знакомого, театрального администратора Марка Захаровича Злотина поступил во вновь образованную фронтовую концертную бригаду. Без аккордеониста или баяниста, то есть людей, владеющих компактными и вместе с тем полноценными музыкальными инструментами, подобного рода коллектив был бы немыслим. Фронтовая бригада включала в себя драматических актёров, певцов, танцоров и музыкального аккомпаниатора и передвигалась на грузовике-полуторке, покрытом брезентовым тентом, в кузове которого размещались ящики с реквизитом, костюмы, личные вещи актёров, запас продуктов.

За годы войны коллектив, руководимый Злотиным, много раз выезжал с концертами в действующие войска. В самую первую поездку на Западный фронт артисты в районе Смоленска оказались под обстрелом. Вой летящих снарядов приводил их в ужас. Семёну, как и остальным, казалось, что они вот-вот погибнут. В 1942 году под Харьковом концертная бригада чуть было не попала в окружение, и, если бы не храбрость и смекалка шофёра Лёши Крымова, который сумел вывести полуторку из-под огня немецких танков, их судьба сложилась бы по-иному. Западный, 1-ый и 2-ой Украинские фронты – где только не довелось выступать артистам бригады, а их последний концерт состоялся 12 мая 1945 года на улицах только что освобождённой Праги.

После войны Токарь с семьёй поселился в небольшом частном доме на окраине посёлка Кунцево и устроился на работу в местную музыкальную школу. Но судьба не оставляла Семёна Токаря в покое, принося ему всё новые неприятности.

В марте 1948 года Пленум Правительства СССР постановил: «Запретить обучение в музыкальных школах по классу аккордеона, саксофона, гитары». Аккордеонисту пришлось устроиться, вопреки данному зароку, в музыкальный ансамбль ресторана «Якорь», расположенного на улице Горького, неподалёку от Белорусского вокзала. И только в 1953 году, после смерти Сталина, когда вновь разрешили занятия на этих инструментах, Токарь вернулся к педагогической деятельности.

 

На первом занятии Семён Григорьевич достал из шкафа чёрный сверкающий аккордеон с надписью «Hohner»:

– Вот, Коля, пока не подрастёшь, будешь учиться играть на этом инструменте. Начнём с подгонки ремней, чтобы тебе было удобно держать аккордеон, а затем будем учиться сохранять равновесие. Играя на аккордеоне, ты можешь сидеть или стоять. Пока попробуем играть стоя, а дальше посмотрим, как тебе будет удобнее.

Коле хотелось как можно быстрее начать играть на аккордеоне хоть самую простенькую мелодию, но Семён Григорьевич учил держать равновесие, строго требовал от ученика не наклоняться вперёд, в бок и не откидываться назад. Основное время урока занимала постановка рук:

– Расслабь кисть правой руки, пальцы левой согни в суставе, стой ровно, не смотри на руки. Коля, запомни: нажимая на кнопки, не задерживай пальцы на них, представь себе, что пальцы отскакивают как от горячего утюга, – без устали повторял педагог.

Помимо аккордеона, Коля начал осваивать нотную грамоту, занятия по которой вела Татьяна Семёновна. Мальчик окунулся в совершенно иной мир – названия нот, такие слова как «октава», «скрипичный ключ», «пауза», «ритм» поразили его воображение – неожиданно оказалось, что окружающие его звуки и мелодии могут быть записаны знаками.

И странное дело – занявшись музыкой, Коля почувствовал себя самостоятельным и перестал обращать внимание на насмешки ребят, а те, как это обычно бывает, видя, что он не реагирует на их слова, прекратили его дразнить.

Как-то после урока Коля попрощался с Семёном Григорьевичем и вприпрыжку побежал вниз по лестнице к раздевалке. Надев пальто, он обнаружил, что забыл шапку и, немного потоптавшись на месте, решил вернуться за головным убором. Подходя к классу, дверь которого была приоткрыта, Коля вдруг услышал звуки музыки, осторожно заглянул в щёлку и увидел Семёна Григорьевича, играющего на аккордеоне. Учитель играл стоя, повернувшись к окну, его лица не было видно, но чувствовалось, что он полностью погружён в музыку.

Незнакомая мелодия настолько поразила мальчика, что он замер на месте как заворожённый. Вначале ему показалось, что грустная мелодия заблудилась в густом непроходимом лесу и, с трудом нащупывая дорогу, пытается выбраться на свободу. Постепенно лесная чаща расступается, становится светлее, и мелодия ускоряется. И вот она выбегает на опушку леса, перед ней необъятный простор, и она начинает кружиться от счастья – сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее. Устав и сев немного передохнуть, мелодия снова начинает своё движение и, постепенно удаляясь, наконец замирает где-то вдали.

Коля был настолько поглощён музыкой, что не заметил, как аккордеон умолк. Мальчик был всё ещё там, в воображаемом лесу.

– Коля, что ты здесь делаешь? – внезапно прозвучал голос Семёна Григорьевича. Коля вздрогнул от неожиданности и, растерявшись, пробормотал:

– Я, это, шапку в классе забыл, вернулся, а тут ваша музыка. Семён Григорьевич, а что вы сейчас играли?

– Тебе понравилось?

– Очень-очень.

– Это музыка итальянского композитора Монти, и называется она «Чардаш Монти». Чардаш это такой венгерский танец. Чаще эту музыку исполняют на скрипке, а я сделал в своё время переложение этой мелодии для аккордеона.

– А я смогу научиться играть этот, ну, как его, чардаш?

– Конечно, сможешь, если будешь хорошо заниматься, а сейчас беги домой, наверняка бабушка уже волнуется.

 

В 1960 году Кунцево включили в состав Москвы, и началось массовое жилищное строительство. Частные дома по улице Красных зорь снесли, и семейство Иванчей, к сожалению, без Андрея Николаевича, который к этому времени скончался, переехало в трёхкомнатную квартиру в расположенном неподалёку новом девятиэтажном кирпичном доме.

К шестнадцати годам Николай превратился в симпатичного, правда, с полными щеками юношу, на лице которого уже начали пробиваться небольшие усики. Юноша вытянулся, стал почти на голову выше отца, и c фигурой точно как у матери – костлявый, широкоплечий, с сильными длинными руками. Он с отличием окончил музыкальную школу, перешёл в 10-й класс общеобразовательной школы, и перед ним встал выбор – стать музыкантом или получить «нормальную», общегражданскую профессию, скажем, инженера, военного или врача.

Было решено посоветоваться с Семёном Григорьевичем, а так как Ефросинья Сидоровна сильно хворала, то в музыкальную школу отправилась Зинаида Ивановна. В новеньком костюме из модной ткани «джерси», импортных сапогах, с аккуратной причёской – никто бы не узнал в этой респектабельной женщине ту самую Зинку Козляк, которая в 1942 году убежала с торфоразработок на фронт. Провожая жену, Матвей Андреевич категорически приказал заменить бриллиантовые серьги и кольца на скромный гарнитур из горного хрусталя.

Выслушав Зинаиду, Семён Григорьевич после некоторой паузы сказал:

– Ваш сын очень способный мальчик. Для своего возраста он играет на аккордеоне замечательно, а экзамен по специальности смог бы хоть сейчас сдать на «пять». За время, оставшееся до экзаменов в Институт имени Гнесиных, а поступать следует именно туда, Татьяна Семёновна успеет его подготовить по теоретически предметам.

Другое дело – готов ли он быть музыкантом. Трудолюбие, сила воли, талант у него имеется, но этого недостаточно. Вы поймите, настоящим музыкантом становится человек, который не представляет свою жизнь без музыки. Также немаловажную роль играет перспектива дальнейшей карьеры. Чтобы стать солистом, надо работать по 18 часов в сутки, но и это не гарантирует достижения поставленной цели. Педагогическая работа больших заработков не приносит, а если играть на свадьбах, юбилеях и различных вечеринках с оплатой «живыми» деньгами, то неизбежно превратишься в «халтурщика». Обсудите всё это с Колей и, если решите учиться дальше, – милости прошу.

Вечером, за ужином Зинаида подробно пересказала свой разговор с Семёном Григорьевичем. Матвей выразительно посмотрел на сына и спросил:

– Ну а ты, сынок, что обо всём этом думаешь?

– Пап, я не знаю, – протянул Николай. Видно было, что он явно растерян.

– Я тут поговорил с одним знающим человеком, оттуда, – и Матвей показал пальцем на потолок. – Так вот, наши вожди во главе с Хрущём решили, что каждая советская семья должна иметь автомобиль, ну прямо как в Америке. Соответственно, если появится много машин, то и потребуется много автомехаников, ну там – продавать машины, обслуживать их, в смысле, ремонтировать, и прочая мутота. Так что, сын, дуй в автодорожный институт. Я, на всякий случай, с Синюгиным посоветовался, он сейчас по партийной линии большую должность занимает. Ты, Зин, должна его по Германии помнить, он ещё, ёптыть, комендантом города, как его, Дессау был. Обещал помочь с поступлением в институт.

Ефросинья Сидоровна в глубине души понимала, что сын прав – действительно, что это за специальность для мужика – артист, но была крепко расстроена. Уж больно ей нравилось, когда внук играл на аккордеоне, и не только на сцене, а также для себя, дома. А когда в праздники или дни рождения собирались всей семьёй за столом, то она нередко вытирала нечаянно выкатившуюся слезу, слушая Николашину игру.

 

После окончания Московского автодорожного института инженер-автомеханик Иванча работал в гараже Министерства путей сообщения, а с 1975 года стал начальником производственного отдела СТО (станции технического обслуживания) на Варшавском шоссе.

Женился Николай сравнительно поздно, в 32 года. Зинаида Ивановна вся испереживалась: «Мотик, ну что же он никак не женится, ведь так хочется внуков понянчить, да и перед родными и знакомыми неудобно», – на что Матвей Андреевич отвечал со смехом: «А ты скажи, мол, ещё не нагулялся».

Летом 1977 года Иванча со своим бывшим однокурсником и хорошим приятелем Амираном Тамаридзе, путешествуя по Крыму на подаренной родителями новенькой «Шахе» («Жигули» 6-й модели), на пару дней заехали в Коктебель, где на пляже познакомились с двумя подругами, одной из которых была двадцатипятилетняя москвичка, учительница английского языка Алевтина Морозова. Дальнейшая поездка по Крыму уже продолжалась вчетвером.

Когда дело дошло до постели, то совершенно неожиданно для Николая оказалось, что Алевтина девушка.

− А почему ты выбрала меня? − с некоторым удивлением и смущением спросил Николай.

− Мне показалось, что ты надёжный человек, с которым можно построить семью. Надеюсь, что интуиция меня не подвела, − глядя ему в глаза, ответила Алевтина, и Николай почувствовал ответственность за эту женщину.

Через несколько дней Амиран с подругой Алевтины полетели посмотреть Тбилиси, а Николай с Алевтиной «рванули» в Одессу, в которой оба ни разу не были, а оттуда возвратились в Москву.

Через три месяца они подали заявление в ЗАГС, и родители Алевтины, как и положено, пригласили к себе в гости родителей жениха. Отец Алевтины Сергей Никифорович Морозов работал начальником главка Министерства цветной металлургии, а её мать Валерия Александровна была доцентом на кафедре политэкономии Плехановского института. Семья Морозовых проживала в большой трёхкомнатной квартире в элитном, с видом на Москву-реку доме, расположенном на Фрунзенской набережной. Поначалу, как это обычно бывает при первой встрече двух отличающихся друг от друга семей, возникло некоторое замешательство, которое, впрочем, достаточно быстро рассеялось благодаря импортной водке «Столичная» из магазина «Берёзка» и отличной закуске. После превосходно зажаренных отбивных − коронного блюда хозяйки дома − мужчины переместились в гостиную перекурить, а женщины − на кухню.

За чаем Валерия Александровна, весь вечер неотрывно смотревшая на бриллиантовый гарнитур и сверкающее изумрудное колье будущей свекрови, не выдержала, и, показывая на украшения, спросила:

− Зинаида Ивановна, откуда у вас такая прелесть? − На что уроженка деревни Козляки не раздумывая ответила:

− А это наше фамильное, от бабушки осталось, − и выразительно посмотрела на мужа.

Под армянский коньяк «КВВК» десятилетней выдержки разговор оживился, и стали вспоминать войну. Морозовых особенно поразило, что Зинаида Ивановна была на фронте с 1942 по 1945 год. А когда Матвей Андреевич, похваляясь сыном, обмолвился, что «наш Николаша прекрасно играет на аккордеоне», порядком захмелевший хозяин, ни слова не говоря, вышел из-за стола и через минуту вернулся с аккордеоном «WELTMEISTER» в руках, который передал будущему зятю со словами:

− Когда демобилизовался, то привёз из Германии, − думал, научусь играть. Вот только сразу после фронта пошёл в институт, и времени совсем не было. Всё мечтал, что Аля будет учиться музыке, но она английским языком стала серьёзно заниматься. Николай, сыграй, пожалуйста, что-нибудь военное. Ну, хотя бы − «Где же вы теперь, друзья-однополчане».

После того как спели несколько фронтовых песен, Валерия Александровна неожиданно красивым высоким голосом запела:

«В лунном сиянии снег серебрится, вдоль по дорожке троечка мчится.

Динь-динь-динь, динь-динь динь, колокольчик звенит…».

Николай мгновенно подхватил мотив, а когда прозвучал последний куплет, настолько виртуозно исполнил на аккордеоне перезвон колокольчиков, что все дружно захлопали в ладоши.

Через год на свет появился мальчик, которого назвали в честь дедушки Сергеем, а ещё через два года родилась девочка Ефросинья. Поначалу тесть и тёща пребывали в недоумении, мол, какое-то старинное имя, но потом привыкли и иначе как Фросенька внучку не называли.

 

В олимпийский, 1980 год Николая Матвеевича Иванчу назначили заместителем главного инженера только что открывшегося Техцентра «АвтоВАЗ-Кунцево». Новая работа, помимо существенного прибавления в зарплате, позволяла заводить нужные связи, с помощью которых в эпоху Леонида Ильича Брежнева решались все жизненные проблемы. Мобильной связи в то время не было, и опытная секретарша Тамара Кирилловна прикладывала немало усилий, чтобы из массы звонящих заместителю главного инженера людей выявлять действительно нужных и важных клиентов.

В один из дней, после утреннего оперативного совещания в кабинет Иванчи зашла секретарша:

– Николай Матвеевич, вам с утра два раза звонила женщина, которая как-то странно назвалась – Токарь Татьяна Семёновна.

У Иванчи мгновенно возникло в голове: «Что-то случилось с Семёном Григорьевичем – ведь не станет же его бывшая учительница звонить по поводу техосмотра или чего-то в этом роде». Последний раз он видел Токаря лет пять назад, когда в музыкальной школе отмечали его семидесятилетие.

Предчувствие Николая не обмануло – Татьяна Семёновна заплаканным голосом сообщила своему бывшему ученику печальную весть, дату и время похорон на Кунцевском кладбище. Когда Иванча к назначенному времени появился у кладбищенских ворот, там уже собралось много народу.

Стояла ранняя осень, листья на деревьях только-только начали желтеть и облетать. Николай подошёл к небольшому цветочному рынку, расположенному неподалёку от входа в храм, и купил букет тёмно-красных гладиолусов. Люди стояли кучками по несколько человек и негромко переговаривались. Николай узнал бывшего директора музыкальной школы Трубицына, которого ученики из поколения в поколения обзывали «Трубой». Мужик он был невредный, но как преподаватель духовых инструментов никуда не годился. Злые языки утверждали, что выпускники его класса заканчивали своё обучение траурным маршем Шопена и прямиком отправлялись в оркестр, широко известный в народе под названием «Земля и Люди», то есть играющий на кладбищах.

Подъехал похоронный автобус, из которого вышли родственники и близкие знакомые покойного. Рядом с Татьяной Семёновной стоял высокий худой юноша с чёрными густыми волосами, удивительно похожий на Семёна Григорьевича. «Так это же его внук», – догадался Иванча. Четверо мужчин вынесли открытый гроб, обитый красным материалом, в глубине которого едва виднелись нос и подбородок покойного. Двое других подхватили крышку гроба, встали во главе процессии, и далее все двинулись вглубь кладбища под звуки школьного духового оркестра. Коля, в силу своего возраста, не так уж часто бывал на похоронах, и все они обычно протекали по одному и тому же сценарию, за исключением похорон бабушки, которую сначала отпевали в церкви, а затем священник читал молитву непосредственно при погребении.

После печальной церемонии Коля подошёл к Татьяне Семёновне, чтобы ещё раз выразить свои соболезнования и попрощаться.

– Коля, я тебя очень прошу поехать к нам домой помянуть Семёна Григорьевича. Он тебя любил и гордился тобой. Бывало, спросишь: «Папа, ну, как такой-то ученик сыграл?», а он махнёт рукой и скажет: «До Коли Иванчи ему ещё семь вёрст лесом ехать, и то не догнать».

На поминках, как принято, пили не чокаясь. Коле особенно запомнилось выступление друга Семёна Григорьевича, кажется, по фамилии Злотин, с которым они во время войны выступали во фронтовой концертной бригаде. Оказывается, Токарь, если немцы были рядом, часто повторял: «Убьют и чёрт с ним, а вот в плен мне никак попадать нельзя – во-первых, еврей, а во-вторых, по 58-ой статье числюсь – и неизвестно что хуже».

Когда вышли на лестничную площадку покурить, Коля спросил у Злотина, а что это за статья. «Эх, сынок, лучше бы никому об этом не знать. Это так называемая «контрреволюционная деятельность», – считай, клеймо на всю жизнь. По этой статье в стране столько народу погубили, что и не сочтёшь».

После того как курящие вернулись за стол, Татьяна Семёновна попросила наполнить рюмки:

– Коля, я тебя очень прошу, сыграй нам что-нибудь, – и показала рукой на аккордеон «SCANDALLI», стоявший на открытой полке серванта рядом с фотографией молодого, улыбающегося Семёна Григорьевича в чёрном смокинге и белой рубашке с галстуком-бабочкой.

Коля понял, что если он начнёт отказываться, мол, давно не играл, то это будет выглядеть как глупое и пошлое кокетство. Да и как иначе, кроме игры, он может выразить свою скорбь и печаль, вспомнить о человеке, который воспитал в нём прилежание и усидчивость, научил достигать поставленной цели.

Николай выбрался из-за стола, взял в руки инструмент, поправил ремни, наклонил голову вперёд и быстро пробежался пальцами правой руки по клавишам. В ответ раздались красивые певучие звуки, как будто инструмент признал исполнителя. Аккордеонист нажал на клавишу, извлёк первый звук, за ним последовал другой, третий, и грустная мелодия начала своё, казалось бы, неторопливое движение. Постепенно она ускорила свой ход, а затем вдруг закружилась – сначала потихоньку, а потом всё быстрее и быстрее.

Коля играл с закрытыми глазами, словно опасаясь, что если их открыть, то можно ошибиться и взять не ту ноту.

Наконец мелодия зазвучала всё тише и тише, а когда окончательно умолкла, Коля поднял голову и увидел перед собой залитое слезами лицо Татьяны Семёновны.

– А что это за музыка? – спросил кто-то из присутствующих, и Злотин несколько раздражённо ответил: – Это знаменитая мелодия − «Чардаш Монти», причём в обработке Семёна Григорьевича, которую он сделал, кажется, году в 1928-м, ещё до своего ареста. Вы, молодой человек, − обратился он к Николаю,− просто молодец, так сыграть не каждый сможет. Сразу чувствуется школа Токаря.

Иванча поставил инструмент на место, потихоньку попрощался с Татьяной Семёновной и незаметно покинул квартиру.

 

Во второй половине 80-х годов с приходом молодого Генерального секретаря ЦК КПСС в стране грянула перестройка, которая совпала с резким ухудшением жизни советских людей.

По улицам разъезжали побитые, грязные автомобили отечественных марок. Как грибы после дождя, вокруг станций метро и остановок общественного транспорта выросли многочисленные киоски, торгующие польскими ликёрами и поддельными американскими сигаретами. Около промтоварных магазинов и универмагов слонялись толпы людей, которые в считанные минуты расхватывали внезапно появляющиеся на прилавках и в торговых залах отечественные фотоаппараты, часы, миксеры, лампочки, электроутюги, пальто, плащи и другую одежду.

Продовольствия не хватало. Молоко, кефир и творог мгновенно раскупали после открытия магазина, а мясо, рыба, колбаса и сосиски полностью исчезли из открытой продажи.

В стране начался захват государственной собственности, стыдливо маскируемый непонятным для подавляющего большинства граждан словом «приватизация». Группа сотрудников технического центра «АвтоВАЗ-Кунцево» во главе с директором Николаем Матвеевичем Иванчой привлекла приватизационные чеки (ваучеры) своих работников и создала акционерное общество открытого типа (АООТ) «Кунцево-Севис», став фактическими владельцами бывшей госсобственности. На территории техцентра появились дилерские отделения ведущих мировых производителей автомобилей − «Мерседес», «Ауди», «Форд», «Вольво», приносящие ощутимый доход в рублях и иностранной валюте. Безусловно, такой «лакомый кусочек» не мог остаться вне поля зрения лиц, желающих отнять чужую собственность.

В один из июльских дней 1995 года на третьем этаже офиса «Кунцево-Сервис», где размещалось руководство, появился странного вида гражданин лет сорока, одетый в малиновый пиджак от Versace, серые брюки, узконосые лакированные ботинки, с крупной золотой цепью на шее. Наручные часы Montana нарочито выглядывали из-под рукава белой рубашки с кружевным воротником. В сопровождении двух молодых людей в спортивных костюмах Adidas и кроссовках той же фирмы, он, не обращая внимания на возражения секретарши Тамары Кирилловны, буквально вломился в кабинет генерального директора. Бросив с порога коротенькое «Привет!», гражданин подошёл к столу и протянул оторопевшему Николаю Матвеевичу визитную карточку на мелованной бумаге с золотым обрезом, на которой значилось «Адвокатская контора Забавский и партнёры» и чуть ниже «Валуйский Эдуард Богданович, Старший партнёр»

− Слушаю вас, − обратился Николай Матвеевич к посетителю.

− Моя фамилия Валуйский. Я адвокат, и представляю интересы фирмы «Сигма». − Валуйский без приглашения вальяжно развалился в кресле, как бы давая понять, что он сюда пришёл не как смиренный проситель, а как человек, за которым стоит определённая сила. Сопровождающие адвоката остались стоять у двери кабинета, внимательно наблюдая за происходящим.

Спустя минут пятнадцать посетители торопливо покинули кабинет, а Иванча вызвал к себе секретаршу:

− Тамара Кирилловна. Срочно пригласите ко мне нашего юриста Вайсфельда и начальника службы безопасности Юрченко. И вот ещё что − позвоните по этому телефону и постарайтесь меня соединить с Михаилом Прохоровичем Синюгиным, фронтовым другом моего отца.

Когда приглашённые сотрудники появились в кабинете, Николай Матвеевич попросил секретаршу ни с кем его не соединять, кроме Синюгина.

− Ко мне обратился адвокат по фамилии Валуйский, представляющий интересы некой фирмы «Сигма». По его словам, эта фирма скупила 38 процентов акций нашего акционерного общества «Кунцево-Сервис». Он в ультимативной форме потребовал продать «Сигме» 13 процентов акций, иначе, как он выразился, «вам наступит карачун».

− Лев Яковлевич, − директор обратился к Вайсфельду, − вы можете прояснить юридическую подоплёку этого беззакония?

Когда Иванча был назначен заместителем главного инженера техцентра «АвтоВАЗ-Кунцево», Вайсфелд уже работал старшим консультантом в юридическом отделе. Опытнейший юрист, он прекрасно разбирался в хитросплетениях хозяйственной деятельности техцентра, а в процессе акционирования его роль была просто неоценимой.

− Возможно, я чего-то не понимаю, − как всегда витиевато начал свою речь Лев Яковлевич, − но, когда хотят произвести отчуждение собственности у юридического лица, каковым в данном случае является наше АООТ, обычно действуют по следующей схеме.

Некто создаёт фиктивную фирму под незамысловатым названием, скажем, «Сигма». Сотрудники «Сигмы» скупают блокирующий пакет акций, затем устанавливают полный контроль над советом директоров, а после этого назначают гендиректором своего ставленника. После этого юристы вгоняют «объект» в долги и банкротят его, распродавая землю, оборудование и недвижимость. Чаще всего стараются дело уладить без шума, в тесном кругу «крыш» и «авторитетных предпринимателей». Если же несговорчивые коммерсанты «упираются», то к ним посылают наёмных убийц − киллеров. В данном случае, «Сигме», по-видимому, не хватает этих злополучных 13-ти процентов акций, чтобы обобрать нас до нитки.

При этих словах у начальника службы собственной безопасности Алексея Константиновича Юрченко на лице заиграли желваки, и чувствовалось, что он себя сдерживает, чтобы не выругаться.

Майор в отставке, бывший командир роты отдельного парашютно-десантного полка Юрченко прошёл Афганскую войну от первого дня до последнего. Участие в военной авантюре под мутным названием «Выполнение интернационального долга и оказание помощи дружественному народу Афганистана» не вызывало у него, как и у подавляющего большинства его боевых товарищей, чувства гордости за свою страну. Два ордена Красной Звезды, медаль «За отвагу», ранение и бесславный уход из разорённой страны − таким был итог пребывания Юрченко на войне.

Вернувшись на Родину, он с горечью и недоумением обнаружил, что за прошедшее десятилетие страна полностью погрузилась в политический, экономический и нравственный застой. Служить Отечеству в такой обстановке он более не счёл возможным и уволился из армии. Армейская пенсия, и без того небольшая, с каждым днём из-за галопирующей инфляции всё более «скукоживалась», и встал вопрос: куда устроиться на работу? В условиях разгорающихся в СССР межнациональных конфликтов, расцвета криминала, устремившегося в бизнес и власть, а также стремительного роста частной собственности и необходимости её защиты, люди, обладающие боевым опытом, прошедшие горнило войны, были нарасхват. Пообщавшись с уголовными «авторитетами» и фанатиками-националистами, Юрченко твёрдо решил − с этими людьми он никаких дел иметь не будет, и, хотя в глубине души считал новоявленных бизнесменов жуликами, сумевшими самым наглым образом залезть в карман к государству, устроился начальником службы безопасности в техцентр «Кунцево-Сервис».

Приступая к своей новой работе, Алексей и не предполагал, какое наследство оставил ему предшественник − бывший начальник районного отделения милиции. Взять, к примеру, пропускной режим: расхлябанные работники охраны, отсутствие видеонаблюдения на территории техцентра и по его периметру, наличие посторонних в помещениях техцентра и тому подобное. Потребовалось несколько месяцев, чтобы навести маломальский порядок

Первая же полученная денежная премия по итогам работы за год удивила майора-отставника. Во-первых, это были доллары (привет инфляции!), а, во-вторых, сумма многократно превышала его армейскую пенсию. На поверку оказалось, что именно капитализм воплощает в жизнь принцип, о котором постоянно бубнили классики марксизма-ленинизма: «от каждого по способностям − каждому по труду». Да, начальство получало немалые деньги, но ведь и остальные сотрудники техцентра зарабатывали в разы больше, чем в среднем по стране. И поэтому, когда он услышал о «наезде» каких-то отморозков с целью изъятия чужой собственности, у Юрченко, как говорил его командир полковник Ивлев «поднялась шерсть дыбом».

Юрист Вайсфельд ещё продолжал говорить, как неожиданно раздался телефонный звонок.

− Дядя Миша, добрый день! Да, да, это Коля Иванча. У нас тут проблема возникла, но лучше не по телефону. − При этих словах Юрченко одобрительно кивнул головой.

− Хорошо, дядя Миша, я через два часа буду у вас. У родителей? Да всё неплохо, сидят на своей даче с внуками, Алевтина работает. Обязательно передам, до встречи.

Николай не торопясь возвращался от Синюгина и обдумывал ситуацию, в которой оказался его техцентр. Благодаря связям Михаила Прохоровича Синюгина, генерал-лейтенанта в отставке, бывшего личного помощника всесильного Председателя комитета партийного контроля при ЦК КПСС Арвида Яновича Пельше, удалось выяснить, что за фирмой-однодневкой «Сигма» стоит криминал Одинцовского района Московской области, возглавляемый неоднократно ранее судимым гражданином Денежкиным Виктором Ивановичем (кличка Деньга), 1959 года рождения. Преступная группировка, основным занятием которой является рэкет, осуществляет «крышевание», грабежи, разбои, убийства, совершаемые с особой жестокостью. Банда разрослась, когда в ходе криминальной войны был убит вор в законе Кричевский (кличка Дрын), и большая часть его банды перешла к Деньге.

− Неужели придётся лечь под бандитов, − крутилось в голове Николая, − и тогда прощай составленный на ближайшие пять лет генеральный план развития, а уж о повышении заработной платы можно и не мечтать. Так вот, своими руками я этим сволочам ничего не отдам, а раз так − надо срочно связаться с Юрченко. Не зря он на совещании скрипел зубами, чувствовалось, что ему все эти бандитские наезды были поперёк горла.

Иванча заехал на станцию Кубинка, отстоял очередь в телефон-автомат, позвонил в пейджинговую компанию и передал сообщение для Юрченко: «Прошу приехать ко мне в Барвиху, улица Гастелло, дом №14 сегодня к девяти часам вечера. Иванча»

Три года назад Николай по совету друзей приобрёл, как тогда казалось, за «безумные деньги» участок земли в посёлке Барвиха по Рублёвскому шоссе. Пришлось влезть в долги, ну и, конечно, помогли родители с обеих сторон. Время шло, а цена за землю в районе Рублёвского шоссе только многократно возрастала. Могучие мачтовые сосны на участке, кирпичный трёхэтажный особняк со встроенным гаражом на две машины, мощные перекрытия, обширный бетонный подвал, магистральный газ, водопровод − всё, о чём только может мечтать подмосковный житель. Родители Николая к этому времени уже имели дачу в живописном месте под Звенигородом, на берегу Москвы-реки. Бревенчатый дом, сад и огород, своя банька, и когда Николай с Алевтиной предложили им переехать жить в Барвиху, те наотрез отказались.

Ровно в девять вечера к воротам дома, в котором проживал Иванча, подъехал автомобиль «Volvo 340», который руководство техцентра выделило начальнику службы безопасности как служебную машину. Николай пригласил гостя пройти в большую гостиную, расположенную на первом этаже.

− Дома никого нет, так что я за хозяйку. Пиво, кофе, минералку или, может быть, чего-нибудь покрепче?

− Если можно, чаю.

Николай прошёл на кухню и через пару минут принёс поднос, на котором размещались два больших чайных бокала, сахарница и тарелка с выпечкой.

− Это настоящий индийский чай «Дарджилинг», друзья из Индии привезли. Я прямо в бокалы заварил.

Юрченко одобрительно кивнул головой.

− Алексей, чтобы не заморачиваться, предлагаю на «ты» и без всяких отчеств. Ситуация хреновая. На нас «наехали» самые настоящие бандиты − Одинцовская преступная группировка некоего Денежкина по кличке Деньга. Так просто они не отстанут, и от них не откупишься. Есть два пути − либо «лапки кверху», либо драться. Что думаешь по этому поводу?

− Николай, − чувствовалось, что общение на «ты» даётся Юрченко трудом, − я, конечно, за драку − не ложиться же под гадов, но только надо как следует подготовиться. Примерный план я составил. − И он протянул несколько листов бумаги, исписанных чётким почерком.

Иванча внимательно прочитал план, сделал на полях несколько карандашных заметок и отложил его в сторону.

− Прежде чем начнём обсуждение, хочу, чтобы ты знал следующее. Во-первых, у нас есть деньги, и немалые, причём, в зелёных бумажках. Херовый я был бы директор, − Николай перешёл на язык, на котором в России решаются все вопросы, − если бы не откладывал заначку на чёрный день. Таким образом, нам есть на что нанять нужных нам людей.

Во-вторых, я человек не военный, но понимаю, что просто так сколотить войско и пойти в поход на супостата у нас не получится, − попробуй их ещё разыщи. Поэтому предлагаю организовать охоту на живца, ну вроде как опытный рыболов ловит хищную рыбу, скажем, щуку. А «живцом» буду я. Подожди, Алексей, дай договорить. Ведь как мне сказал этот клоун, адвокат Валуйский: «если бизнесмены не соглашаются на их условия, то им «карачун». Бандиты понимают: если я их послал, значит меня просто так, голыми руками не возьмёшь. Следовательно, им придётся собрать побольше народу, да и полезть в драку первыми. Вот тут-то мы их и «прищучим».

− Николай, да ты понимаешь, что жизнью рискуешь? Эти твари ни перед чем не остановятся.

− Вот и подбери таких ребят, чтобы свести риск к минимуму. Теперь всё от тебя зависит. Я так понимаю − если как следует подготовиться, то хер им, а не наш техцентр.

Ночью Николай, мучаясь от бессонницы, ещё и ещё раз проигрывал в голове беседу с Юрченко и неожиданно вспомнил один из пунктов плана, написанный чётким почерком начальника службы безопасности: «Отправить родных Н. М. за границу, м. б. в Турцию?» − и впервые в жизни ему стало страшно за Алевтину и детей.

 

К вечеру субботы 3 августа в посёлке Барвиха небо заволокло тучами, и на западе стали слышны раскаты грома. Потемнело, первые капли дождя застучали о пыльную землю, и жители домов стали прятаться от непогоды. Около восьми вечера Иванча приехал с работы, загнал машину в гараж и прошёл в дом. Спустя пару часов по улице Гастелло мимо дома №14 туда и обратно проехала потрепанная «восьмёрка» (ВАЗ 2108) с подмосковными номерами. В доме горел свет, и через раскрытое окно был слышен работающий телевизор. Около полуночи к воротам дома подъехали два джипа «Ленд Ровер», из которых вышли несколько человек, вооружённые автоматами Калашникова, у одного из них в руках был гранатомёт «Муха». Спустя минут десять со стороны Рублёвского шоссе прикатили ещё несколько машин. Вылезшие из них люди, человек двенадцать, также с автоматами в руках, подошли к прибывшим ранее, о чём-то посовещались и, стараясь оставаться незаметными, растеклись по улице вдоль заборов. Как только машины отъехали и скрылись из виду, раздался мощный взрыв, опрокинувший ворота на землю. Тут же выстрелил гранатомёт, после чего металлическая входная дверь дома покосилась, но осталась на месте. Застрочили автоматы, во двор забежали люди и, не прекращая стрельбу, стали окружать дом. Зазвенели разбитые вдребезги окна, от оконных рам стали отлетать щепки. Из полуподвальных окон дома раздались ответные выстрелы, и атакующие бойцы начали падать сражённые наповал. Буквально на глазах их ряды заметно поредели, треск автоматов почти смолк, и вдруг кто-то истошно закричал: «Пацаны, отходим!». Оставшиеся в живых автоматчики побежали к пролому в заборе, продолжая падать под метким огнём снайпера, засевшего на водонапорной башне посёлка Барвиха.

Казалось, что всё кончилось, как вдруг на дороге, ведущей к основному шоссе, раздались мощные взрывы, и припаркованные на обочине машины бандитов взлетели на воздух. Со стороны Рублёвского шоссе послышался вой сирен милицейских машин, которые, сверкая красно-синими проблесковыми маячками, подъехали к горящим автомобилям.

Несколько человек в камуфляжной форме, в касках, с автоматами в руках вышли из дома, осмотрели лежащих на земле людей и убедились, что в живых никто не остался. Затем один из них − это был Юрченко − вернулся в дом, спустился по лестнице вниз, прошёл по коридору и остановился перед металлической дверью подвала. Внезапно ему показалось, что из-за двери звучит музыка. Он отпер своим ключом дверь и оторопел − перед слесарным верстаком на высоком металлическом стуле сидел живой и невредимый генеральный директор «Кунцево-Сервис» и играл на аккордеоне какую-то цыганскую мелодию.

− Николай, это что? − недоумевая, спросил начальник службы безопасности.

− А это, Алексей, «Чардаш» итальянского композитора Монти, в переложении для аккордеона моего незабвенного учителя Семёна Григорьевича Токаря.

− Чардаш так Чардаш. Обязательно дождись милиции, а пока запрись, хотя я думаю, что сюда больше никто не сунется.

− Ты с ребятами расплатился?

− Не волнуйся, всё в порядке, никого не обидим.

Юрченко поднялся наверх, связался с кем-то по рации и присоединился к своим товарищам:

− Ну что, поехали, а то тут скоро будет столпотворение. Драгуна с его «инструментом» подхватим по дороге, он нас уже ждёт на выезде из посёлка.

Они сели в подъехавший микроавтобус «Фольксваген» и покатили в сторону города Одинцово.

 

В понедельник утром, как только Генеральный директор АООТ «Кунцево-Сервис» появился на работе, к нему в кабинет с газетой в руках заглянула секретарша Тамара Кирилловна:

− Доброе утро, Николай Матвеевич! Вы в курсе, что произошло в ночь на воскресенье у вас в Барвихе?

− Конечно, на нашей улице гремел самый настоящий бой.

− Какой ужас, а как ваша семья, вы сами?

− Алевтина с детьми отдыхает в Хорватии, а я, вот видите, жив-здоров. Как только началась стрельба, я тут же спустился в подвал − он у нас мощный, из железобетона. Там всю стрельбу и пересидел. А что газеты пишут?

− Вот − почитайте сегодняшний «Московский комсомолец», здесь всё подробно написано, а кроме того, по телевизору в передаче «Петровка, 38» и в «Новостях» уже несколько раз этот сюжет показывали. − Секретарша протянула начальнику газету.

− Тамара Кирилловна, а вы не можете мне в двух словах пересказать? А то совсем времени нет.

− Короче, у вас в Барвихе состоялась бандитская «стрелка», то есть схватка двух преступных группировок, как написано, «одинцовских» и «ореховских». Убитых оказалось человек двадцать, а кроме того, в тот же вечер в ресторане «Русская изба» на 40-м километре Минского шоссе были застрелены глава банды «одинцовских» некто Денежкин по кличке Деньга и трое его сообщников. Никто из посетителей не пострадал. Заметка прямо так и называется: «Бойня в Подмосковье».

− А вы мне можете оставить газету? Я почитаю и вам отдам.

− Да ради бога. Николай Матвеевич, вам чай или кофе?

− Лучше чайку и покрепче. И, кстати, Тамара Кирилловна, свяжитесь, пожалуйста, со страховой компанией, в которой мой дом застрахован, − пусть оценят ущерб и посчитают размер компенсации.

Когда секретарша вышла из кабинета, Иванча просмотрел заметку, а затем набрал номер телефона юриста Вайсфельда:

− Лев Яковлевич, доброе утро. Как там у нас обстоят дела по договору с французами, ну, фирмой «Ситроен»?

− Николай Матвеевич, всё готово, но вы же сами просили притормозить. Вроде какие-то вопросы надо было уточнить.

− Лев Яковлевич, уважаемый, всё выяснили и уточнили. Звоните французам, будем заключать договор аренды.

Иванча медленно положил телефонную трубку и чему-то заулыбался.

 

 

 



[1] лат. – злодеи любят театр

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за июль 2018 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению июля 2018 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 

Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

11.10: 10.10: Владимир Соколов. Фигура переводчика (статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за август 2018 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2018 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!