HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июль 2018 г.

Валентин Истомин

Молох

Обсудить

Рассказ

 

Из цикла «Песни о любви»

 

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 26.08.2018
Полёт Молоха. Иллюстрация к поэме Мильтона «На утро Рождества Христова». Автор:  Уильям Блейк (1757–1827). Источник: https://artchive.ru/artists/551~Uiljam_Blejk/works/499562~Polet_Molokha_Illjustratsija_k_poeme_Miltona_Na_utro_Rozhdestv

 

 

 

Все персонажи являются вымышленными, любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно. Любое сходство с реальными событиями также случайно.

 

 

«Из детей твоих не отдавай на служение Молоху»

 

Лев. 18:21

 

 

Мальчикам взбрело в голову поиграть в войнушку. «Взбрело» потому, что сейчас ведь не очень-то и играют в неё, ибо существуют куда более захватывающие способы проведения досуга. Когда потом начали разбираться, никто толком не смог объяснить, как вообще так получилось. «Просто» вооружились, уж кто чем горазд, разбились на две команды и начали бегать по двору. Как водится, одни проиграли. Какой-нибудь психолог справедливо заметит, что проигрыш в игре вырабатывает у ребёнка готовность принимать шалабаны от жизни, ибо даже у принца Гарри она не устлана лепестками роз. Так-то оно так, но проиграли те, которые представляли советские войска. «Фашисты», стало быть, победили. Такой вот нечаянный ревизионизм вышел.

Десятилетний Костя Филимонов сразу заявил, что «так нечестно», потому что «фашисты не должны побеждать», и что «русские должны всегда выигрывать». А надо сказать, что когда мальчики делились на команды, он жуть как хотел быть именно советским бойцом. Точнее, командиром. Его товарищи, впрочем, потом толковали меж собой, что Костя просто-напросто хотел наверняка оказаться среди победителей, уж больно психовал каждый раз, когда доводилось проиграть – отсюда, де, и любовь к родине, и верность исторической справедливости.

Но вот ведь, проиграл и на этот раз. «Несправедливо!» – обиженно твердил свою мантру пленённый «советский командир». Астральный мир оказался глух к его камланию – ребята проявили единодушную верность духу соперничества: кто победил, тот победил, а кто проиграл, тот проиграл. Советским бойцам сегодня не повезло. В следующий раз повезёт. На это Костя уж прямо заявил, что они «жульничают». Те подняли его на смех и чуть не побили.

Что ж делать, пошёл жаловаться маме. Та, несостоявшийся адвокат, скорее от скуки, нежели из материальной необходимости занимавшаяся перепродажей косметики, отмахнулась, но на всякий случай рассказала всё мужу. Филимонов-старший получил образование физика-лазерщика, а семью содержал за счёт торговли мебелью. Поражение сына воспринял близко к сердцу: «Как так, дети играют, чтобы фашисты побеждали?». Пошёл по родителям. Одни смотрели на него как на придурка, другие кивали и с серьёзным видом обещали «принять меры». И те, и другие забывали о нём тотчас, как захлопывали дверь.

 

Возможно, в другое время эта история замялась бы и в других ветках обсуждения, однако разразилась она в последних числах августа: «завтра в школу» и всё такое. Просочившись в классные комнаты и учительскую, весть о происшествии быстро дошла до отдела образования администрации соответствующего района, а там и до Комитета по образованию города.

«Хорошо же мы начали новый учебный год, фашистов растим!» – «Хм, извечный вопрос: кто виноват – школа или родители? Почти как... о! что было раньше: курица или яйцо?» – «Господи, о чём вы! Ведь выборы на носу!» – «Да уж, о поездке в Германию придётся забыть. Они там чёрт-те чего понаберутся» – «Как, всех скопом, что ли?» – «Э, тут лучше перестараться, чем недоглядеть!» – «Да-да, дерьмо лучше отмывать сразу, потому что когда оно высохнет, его придётся отскабливать» – «Но деньги на финансирование школьного обмена уже выделены» – «Мы найдём им другое применение».

Так Серёжа Серафимов, двенадцати лет отроду, ученик школы с углублённым изучением немецкого языка, который даже знаком не был с опозорившими город малолетними «предателями родины», потому что жил в другом районе, и не поехал в Германию. Вместо этого в свободное от учёбы и сна время бесцельно слонялся по городу.

 

 

*   *   *

 

Иван Сахно, Иван Константинович Сахно, поучаствовал во Второй чеченской кампании с ущербом для здоровья как физического, так и психического. Что и говорить, одинок в этом он не был, однако странная ирония Бытия наложила отпечаток на его случай. Отправляясь на очередную зачистку, получил бронежилет и по привычке быстро ощупал его на предмет присутствия титановых пластин в тех местах, где им было положено быть согласно замыслу конструктора. Известное дело: перед отбытием на гражданку дембеля вытаскивают по штучке «на память» и царапают на них друг другу суровые, но сентиментальные послания – традиция классическая, но совершенно не вдохновенная для тех, кто остаётся.

Исходя из прошлого опыта проверил только низ – всё на месте, и ладно. Однако ж тот дембель, что выпотрошил его броник, вытащил пластинку сверху, аккурат с области сердца. По злому умыслу ли, по пьяной дури или совершенно случайно сделал он это – теперь только на Страшном Суде станет известно. Как бы то ни было, пуля угодила прямёхонько в незащищённое место, и отправился бы Иван на тот свет без промедления, но Христос спас. В прямом смысле: свинцовое послание с вражеской стороны попало в нательный крестик. И то ладно, что выпущенная снайпером пуля, видимо, проделала немалый путь, иначе пробила бы его как бумагу. А так смяла в бесформенный оловянный кулёк и вместе с ним зарылась в плоть Ивана. До сердца не дошла, однако лёгкое прорвала.

Сражённый наземь рядовой Сахно довольно быстро сообразил, что чем меньше он будет рыпаться и лежать себе спокойно на правом боку, тем меньше крови будет выходить как наружу, так и внутрь. Но прежде, памятуя инструктаж, залепил рану «подручными средствами». Землёй, на большее не хватило сил. Помощи, как и предупреждали, пришлось ждать долго. Не ведая, что именно Христос спас ему жизнь, истекающий и захлёбывающийся кровью Иван не раз продекларировал отчаянное: «Боже мой! Для чего ты меня оставил?». Про себя продекларировал, чтобы не тратить силы.

Читал и «Отче наш», однако невесть с какого раза – то уже бред пошёл – решил, что толку от молитвы никакого не будет. Начал – всё так же про себя – перебирать известных ему богов и просить их о помощи. Так как под ружьё Иван угодил с кафедры истории религий (ушёл сам), список получился внушительным. Когда на исходе дня к слуховым галлюцинациям (невидимые люди пели и декларировали гимны на неведомых языках) примешались характерные звуки раздираемого лопастями воздуха, Иван добрался до Молоха. В его очумевший мозг начала ломиться совесть, пытаясь помешать сей чудовищной молитве: размахивала написанным чем-то похожим на кровь плакатиком, что этот коварный бог обязательно потребует жертву. Вот только когда речь идёт о жизни или смерти, к совести редко прислушиваются...

Иван взаправду поверил, что его молитва услышана, когда в ответ на третье «Молох, помоги, заклинаю тебя» его грубо перевернули на спину – закопчённые лица двух санитаров нависли над ним. Иван полузастонал-полузаклокотал кровью. «Этот ещё живой!» – крикнул один из «ангелов-хранителей», и не было радости в его голосе: это был голос смертельно уставшего, одуревшего от крови человека.

Словно в печь запихали санитары в чрево вертолёта носилки с раненым солдатом.

 

Люди в белых халатах так и сказали Ивану: то, что он выжил – чудо. Когда смог внятно разговаривать, он поделился со своим соседом по палате терзавшей его проблемой: вручённая хирургом на память пуля, будучи обвитой искорёженным распятием, являла собой прямое доказательство, что его спасителем был, собственно, сам Спаситель, однако заключённый в отчаянии договор с Молохом не давал покоя. «Да брось ты, Иван, Христос спас тебя один раз, спасёт и другой. Молох – лох! Забей на него», – раздалось в ответ. Иван поразился, как такое простое решение не приходило ему в голову, и вздохнул с облегчением. Однако на следующее утро наставивший его на путь истинный Саша Жуков, весельчак и балагур, любимчик медперсонала, скончался от общего заражения крови, распространившегося молниеносно.

Больше Иван никому не открывал свою тайну.

 

Вся его дальнейшая жизнь обратилась в перетягивание каната между персонификациями высшей реальности разных, правда, модальностей: Молох требовал своего, а Христос кротко смотрел с нового крестика, как бы гарантируя поддержку. Скорее всего, она действительно была, и именно благодаря ей Иван продержался столько лет, оставляя аммонитянского бога ни с чем.

Однако оспариваемая душа, передёргиваемая то туда, то обратно, изрядно потёрла долженствующий удерживать её в сфере телесного мира кнехт, то бишь разум: в психоневрологическом диспансере, в который он зашёл за штампиком на бланк медкомиссии для получения водительских прав, почуяли что-то неладное и направили на собеседование с психологом, обитавшем в другом диспансере. Тот, проведя несколько бесхитростных тестов советской эпохи, повздыхал и предложил Ивану лечь на обследование в психиатрическую больницу. Изнурённый бесконечным внутренним диалогом, Сахно согласился, пожалуй, что и с радостью. Чёрт с ними, с правами.

Вуаля, у него диагностировали параноидальную шизофрению. Ну, почти диагностировали. Про Молоха, подбивающего принести ему огненную жертву, Иван благоразумно умолчал, делая акцент на «болезненных воспоминаниях из военного периода жизни», так что предполагаемую параноидальную шизофрению сначала переделали на неврозоподобную: «Зачем герою жизнь ломать?» – «Да-да, в конце концов, все мы люди» – «Это была их война, не поделили награбленное и наворованное, так почему расплачиваться должны мы? Нет уж!». В итоге вовсе утвердили банальный невроз и через 10 дней благополучно отпустили восвояси. Так что права Иван получил. Правда, так никогда ими и не воспользовался.

 

 

*   *   *

 

В кино Вероника бывала не так уж и часто. Редко. Оттого ей нравилось здесь ещё больше. Бархатные кресла с подлокотниками «как в самолёте», сумеречное освещение, таинственные лампочки на широченных ступенях, огромный белый экран, отдача в груди от басовых динамиков (гоняли эстрадные хиты), запах попкорна – всё это взрывало её привычное мироощущение, создавая полную иллюзию пребывания в каком-то неземном мире. Сейчас же восторг усиливался ещё и тем, что возрастное ограничение на фильм было застолблено 12 годами, так что здесь ей, девятилетней, находиться было нельзя (на дозволенные мульты идти наотрез отказалась, хотелось посмотреть «взрослое» кино). Круто, что и говорить!

На самом деле никакого нарушения не было – бабушка как опекун официально дала согласие на просмотр опекаемой кинофильма, – но та об этом ведать не ведала.

Бабушка Веронику и воспитывала: отца девочки в глаза никто не видел, а мамы не стало пять лет назад. Случилось вот что. Жила она в волшебном ожидании заветной свадьбы с «достойным мужчиной», когда в разгар очередного свидания на съёмной квартире тот вдруг принялся объяснять, что торопиться не следует – о нет, он её вовсе не бросает, – просто она поняла его «не очень правильно», и, по правде говоря, к женитьбе он «не готов» и уж тем более «не готов взвалить на себя заботу о чужом ребёнке». Он так и сказал: о чужом ребёнке. Возможно, Оксана (так звали маму Вероники) действительно поняла и понимала что-то не так, ибо в своём отчаянном и оттого несколько нервном стремлении создать полноценную семью часто теряла адекватное восприятие происходящего, однако вот этот «чужой ребёнок» и резанул, причём пребольно.

Произошла некрасивая сцена, в ходе которой Оксаной были озвучены отработанные поколениями женщин штампы вроде «все вы мужики такие», «только одно вам и надо» и проч. Несостоявшийся жених был вежлив и спокоен до умопомрачения, и это только заводило Оксану. Когда он призвал её взять себя в руки – по его примеру – и попытался погладить её по плечу, она влепила ему оплеуху, да такую, что губа лопнула. Тонкой струйкой потекла кровь.

«Достойный мужчина» придерживался прогрессивных взглядов, потому сразу же ринулся документировать «побои», по пути вызвав полицию и адвоката. Случилось так, что полиция приехала раньше, чем он вернулся. Оксана сразу смекнула, что к чему, и прибегла к лучшей защите по Александру Македонскому, то есть к нападению. Де, это он на неё набросился и хотел побить. Таки ударил. Вернувшийся «женишок» был по-прежнему спокоен, так что Оксана продолжала распаляться: на самом деле он хотел её изнасиловать. Таки изнасиловал. Ошарашенные полицейские призывали разобраться во всём по-мирному, но было поздно: Оксана накатала заявление о побоях и изнасиловании.

Ещё не успели высохнуть чернила на её скорбной «исповеди», как явился адвокат, и после непродолжительного шептания в сторонке выяснилось, что всё происходящее с самого начала снималось на раскрытый ноут «достойного мужчины». Ну, он хотел снять любовное свидание («исключительно и только для себя! так многие делают!»), однако снял уж то, что получилось. От лживого заявления Оксаны в присутствии матёрого адвоката добродушные полицейские не смогли отречься, в итоге ей засветило 5 лет лишения свободы: часть вторая статьи 307 УК РФ («лжесвидетельство, связанное с обвинением в тяжком или же особо тяжком преступлении»).

Взяли подписку о невыезде. Уязвлённый «низкодушным» обвинением в изнасиловании, бывший любовник на мировую не пошёл. Друзья поддержали. Приставленный к Оксане общественный адвокат принял во внимание тот факт, что отчим «потерпевшего» – депутат городской думы, и свёл выполнение своих профессиональных обязанностей к формальностям. В приватной беседе он объяснил подзащитной, что дело действительно дрянь: откупиться можно только за серьёзные деньги. Взяться им было неоткуда, а тюрьма представлялась муторным кошмаром, с ней принца на белом коне уж точно не дождёшься. И самое главное, дочке каково? Не сейчас, так потом: «Ох, понимаете, моя мама тогда в тюрьме сидела...». В общем, коли её жизнь вся под откос, то, по крайней мере, может, дочкину биографию получится не испортить. Потому имеем: торопливая записка «Мама, позаботься, пожалуйста, о Вероничке и прости меня» и петля на дверной ручке ванной комнаты.

Вероника помнила маму, но перенятая от бабушки горькая обида за её слабовольный уход делала своё дело: образ Оксаны становился всё более размытым и всё меньше ассоциировался с чем-то солнечным и тёплым. Нина Александровна внучку любила, хотя всё же больше жалела. Она изо всех сил старалась растить её, чтобы та ни в чём не нуждалась, однако, пускай мир и не без добрых людей, от многих вещей приходилось отказываться. Поэтому-то Вероника и была редким гостем в кинотеатре. Сей конфуз, впрочем, совершенно не удручал её: созерцая заговорщически мерцающие стены, она глубокомысленно заключила, что доведись ей бывать в кино чаще, она бы, скорее всего, не ценила всё это волшебство должным образом.

Это была не по годам рассудительная девочка.

 

 

*   *   *

 

Шизофрению – настоящую ли, гипотетическую ли – стало легче переносить, когда Иван увлёкся всякого рода оккультными и мистическими науками. С ними было интереснее и веселее. Умирать. «Потому что здесь так: или я его, или он меня. Но скорее второе», – Иван не сомневался, что противостояние Молоху рано или поздно сведёт его в могилу. С этим было тяжело смириться, потому что жизнь, вообще говоря, он любил.

Однажды, ещё пребывая на стадии восторженного неофита, Иван с упоением зарылся в дебри алхимии и не без потрясения обнаружил, что именно казуистическая трансмутация благородного титана в плебейскую смесь свинца и олова открыла дорогу Молоху в его душу. С тех пор он старался поменьше иметь дел с металлами. И хотя от общественного транспорта полностью отказаться не получалось, денежную мелочь отныне он отвергал категорически: «Когда монеты были золотыми и серебряными, мир был благороден и чист. Ныне, когда их делают из ущербных сплавов, он продажен и грязен. Кто же не увидит здесь связи?».

Вообще, человеку с оккультным видением мира последний открывался в неожиданном ракурсе.

«Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья!» – кто бы ни придумал эту физкультурную мантру, он подложил изрядную свинью всем, мечтающим быть здоровыми и полноценными», – осенило однажды Ивана. – «Земля-то где? Без Земли-то как? Солнце – понятное дело, Огонь. Так что получаем: Огонь, Воздух, Вода. Но Земли-то нет. А нет Земли – нет баланса Стихий. А нет баланса Стихий – нет баланса Бытия, нет баланса Жизни. Какая уж тут Квинтэссенция!

Далёкие предки наши потому-то и были полноценной частью Бытия. Не то, что мы. Дачники, огородники, вот они да, возятся с землёй, то есть с Землёй, – и живут долго. Ибо присутствует баланс Стихий. Они думают, конечно, что всё из-за того, что постоянно на свежем воздухе, постоянно трудятся – но ведь это всё следствие, это всё детали. Главное – баланс Стихий! А «солнце, воздух и вода», которые «наши лучшие друзья», из Вселенской Гармонии выбиваются, не вписываются в неё, ибо неполноценны. И держава, взявшая на вооружение этот лозунг для формирования здоровых верноподданных, не могла не обанкротиться, ибо не было баланса Стихий и, стало быть, Вселенская Гармония не отреагировала на её позыв стать великой».

Бывало, конечно, забредал не туда. Например, недавно ему пришло в голову заняться техникой познания грядущего. Оглядываясь на распространённую среди неооккультистов синкретическую манеру, для разработки надлежащей системы позаимствовал элементы из йогической практики, аутентичную интерпретацию гностического процесса Пробуждения (не от физиологического сна, но от плена архонтов), сновиденческую теорию Штайнера и экспериментальные наработки практики воздержания от сна Уилсона. В итоге проект закрыл. Во-первых, окончательно разочаровался в модернистской «эзотерической» тенденции «плавильного котла», во-вторых... «Знание будущего влечёт за собой великую ответственность. А я и с прошлым-то не могу справиться», – такова была реальность, пресловутая суровая реальность, которую многие мистики и маги, увы, игнорируют.

 

«Всё-таки знать будущее страшно», – в который раз обыгрывал он у себя в голове безотрадные результаты своих исследований, бредя по городу.

– Ну куда ж вы все прёте-то! Не видите, что ли? Газон ведь!

Иван растерянно остановился. Замечание, к счастью, относилось не к нему: пожилой господин, весь переполненный самоуважения высшей пробы, отчитывал студентов, дерзнувших срезать путь по газону. Те были не первыми и, надо думать, далеко не последними в свершении сего греха: по свежезасеянной (в очередной раз) земле уверенно пролегала довольно широкая тропа. Преступная логика народа была очевидна: засыпанные гравием дорожки проложили в утеху гармонии и симметрии, но никак не ради торжества практичности и здравого смысла.

– Я вот и говорю, ограды надо везде ставить, – продолжал негодовать защитник газонов, – а то всё вытопчут!

– Дай таким волю, только одни заборы и будут, – возмутились студенты, он и она.

– А что ж делать, коли не понимаете!

– О да, конечно, газоны важнее! Свободы и так нет никакой, ещё и заборы кругом понатыкать! Правильно, давайте, давайте!

«Хм, в России, пожалуй, действительно так: либо газон, либо свобода», – рассудил Иван и отвернулся. Социальные диспуты и ток-шоу он не любил: покорно брызжущий желчью телевизор лет пять назад отдал малоимущим соседям.

Только теперь обратил внимание, что «безнравственный» путь ведёт к парадному входу торгового центра, среди вывесок которого красовалась и реклама кинотеатра. «А не сходить ли мне в кино? Давненько я не был в кино», – взгрустнулось вдруг Ивану. На работе взял отгул (трудился оператором в почтовом отделении – платили мало, работа нервная, однако ж весь день на людях, а на людях, как известно, держать себя в руках проще), потому время имелось. – «Решено! Иду!»

И провожаемый возмущённым взором защитника газонов, каким-то образом уже переключившегося на грядущие выборы, он ринулся по народной тропе навстречу своей судьбе.

 

 

*   *   *

 

В тот день, по обыкновению бесцельно слоняясь по городу, Серёжа повстречал Вениамина Камушкина. И хотя с этим на вид щуплым, но на удивление подвижным пареньком – бывшим одноклассником – с некоторых пор не приветствовалось водить знакомство, Серёжа был рад встрече. Старый товарищ со ставшей характерной для него грустной улыбкой поприветствовал его и вежливо поинтересовался, как дела.

...Камушкин попал в историю на соревновании юных гимнасток, проходившей в соседней школе. Комментируя выступление одной из участниц, он не то чтобы крикнул, но довольно громко сказал: «Какая растяжка». Присутствовавший на мероприятии заместитель председателя Комитета по образованию города услышал: «Какая ляжка». Камушкин заверял, что речь шла именно о растяжке, а не о ляжке, но ему не поверили, ибо за ним водились кое-какие дисциплинарные грешки, вдобавок родители отказались сдавать деньги на оформление патриотической комнаты. Инкриминировали антиобщественное и аморальное поведение. «Это в двенадцать-то лет! Что же из него вырастет?» – «Да кто ж его воспитал?» – «Чикатило, тот в детстве тоже за девочками подглядывал...» – «Кастрировать таких надо!» И хотя в соцсетях подавляющее большинство пользователей встало на сторону мальчика, представителя власти долгое время не удавалось пронять. Светило коррекционное образовательное учреждение. В итоге наверху все же смилостивились, дело замяли, но Камушкину пришлось перевестись в другую школу. Немецкий в ней не преподавали...

Выслушав невразумительный ответ Серёжи, Веник (так Камушкина звали за глаза, чего он патологически не переносил) кивнул и поделился своей напастью: собрался было в кино, однако мама вдруг заболела, поэтому миссия забрать сестрёнку из садика легла на его плечи. Образовался бесхозный билет – сеанс начинался через 15 минут, поспеть нет никакой возможности. Добрый Вениамин предложил его Серёже. «Забесплатно». Тот, не будь дураком, тикет взял.

Показывали очередные приключения практически непобедимого героя «Марвел».

– Я читал этот комикс, – сообщил Камушкин с серьёзным видом. – Там есть одна очень хорошая фраза: «Никогда не верь людям в костюмах».

Так как Серёжа, судя по его простодушной улыбке, не собирался предлагать ответной реплики, он продолжил:

– «Людям в костюмах». Ты знаешь, что это значит?

Серёжа, всё так же солнечно улыбаясь, помотал головой.

– Эт... ну... я думаю, рано или поздно ты поймёшь сам. – Вениамин странно посмотрел на Серёжу. Спохватился. – Ладно, я побежал. Кстати, тебе тоже следовало бы поторопиться. Бывай!

Серёжа запорол всё разом:

– Спасибо, Веник!

Камушкин дёрнулся, будто ему вдарили под дых, с тоской посмотрел на Серёжу, кивнул и торопливо зашагал прочь. Ужас бесповоротного свершения пронзил Серёжу, он рванул было вслед за Вениамином, протянул руку вслед, но было поздно: оскорблённый товарищ скрылся из виду. Чуть не плача, стоял Серёжа посередине тротуара с билетом. Веника он, пожалуй, даже любил, и, когда разразилась не до конца понятная для него история с ляжкой-растяжкой, искренне расстроился, что больше не будет одолевать с ним Partizip II и Plusquamperfekt. Увы, среди бывших одноклассников Камушкина было принято называть исключительно Веником: хочешь не хочешь – заговоришься.

Однако яд назад не заберёшь, даже если захочешь. Делать нечего, Серёжа отправился отрабатывать дар, поклявшись себе, что потом обязательно разыщет Вениамина и извинится перед ним. Нет, сначала расскажет про кино. Или... Ладно, как получится.

В холле кинотеатра вытанцовывал худющий человек в болтающемся костюме коровы. Старался как мог, но рвущаяся из динамиков мелодия и его неуклюжие угловатые движения всё равно пребывали в разных измерениях. Умышленно ли были избраны столь аляповатые имидж и манера поведения, или произошло это по какому-то судорожному стечению обстоятельств, для стороннего наблюдателя оставалось загадкой. Народ (в подавляющей массе подростки и дети), впрочем, ухахатывался. В другой раз Серёжа тоже всласть посмеялся бы над таким абсурдным персонажем – сейчас понуро проковылял мимо.

Однако войдя в зал, он мгновенно позабыл о нанесённом товарищу оскорблении. Оно и понятно: в первом ряду сидела Самая-Красивая-Девочка-на-Свете.

 

 

*   *   *

 

Вероника (а это была она) привыкла, что иногда на неё глазеют. Но так, как на неё смотрел этот мальчик – прежде чем сесть рядом в красное кресло, он завис над ней и всё не мог оторвать от неё глаз, словно увидел в ней нечто особенное, нечто недоступное другим – с таким она ещё не сталкивалась.

 

...Настоящими друзьями девочка похвастаться не могла. До того, как они с бабушкой наконец-то выбрались из коммуналки (это случилось с три года назад), у неё была подруга. Старшая подруга. Что-то вроде. Вероника частенько прибегала в ванную, чтобы поприсутствовать при её вечернем туалете (строгие родители, приходилось рано ложиться спать). Наташка обязательно пускала мыльные пузыри, а так как искусство преображения пены Веронике не поддавалось, от таланта старшей подруги она приходила в восторг. Потом произошло привычное. «Сирота-сирота, у тебя нет паспорта!» – раздалось из уст Наташки, когда в одно привычное утро Вероника явилась на детскую площадку, полную дворовых ребят. И хотя вечером соседка как ни в чём не бывало взяла её за руку и они отправились домой, на мыльные пузыри Вероника больше не приходила.

До некоторых пор ей было не так уж и просто переносить отношение окружающих к себе. Всё прошло в один вечер. Три-четыре года назад. Бабушка укладывала Веронику спать, и та вдруг вспомнила – привычно резанула обида – как Гарик Жуков и Паша Самуйлов, гогоча и фыркая, словно какие-то диковинные животные в цирке, поинтересовались, кто её папа. Ей нечего было ответить, и они знали это – бесстыжие глаза выдавали их с потрохами. «Бабушка, а кто мой папа?» – спросила она полусонным голосом. «Твой папа... – Нина Александровна смешалась, обида и злость разом подступили к горлу, и она неожиданно выдала: – Ангел твой папа. Спи!»

«Ангел». В сознании Вероники, балансировавшей на волшебной грани сна и яви – она не уловила слёзы и яд в голосе бабушки – грянул взрыв.

Невидимый хор выдохнул могучее «А» и пронизывающий – словно через кожу проникал он – звук открыл врата в нечеловеческий мир, в неведомое измерение. Всего секунду гремела величественная подобно Вселенной песня, но Веронике она показалась невыразимо долгой. Девочка по-прежнему видела бабушку, но не рядом с собой, а будто за стеклянной стеной. По ту сторону зеркала. Странный эффект не испугал, наоборот: сразу накатило умиротворение. Как если бы какой-то давно присосавшийся паразит вдруг отстал от неё. Обида на глупых мальчиков прошла. Было непонятно, откуда она вообще взялась.

В ту же ночь – Вероника была уверена, что не спала, а просто лежала и всматривалась во тьму, прислушиваясь к тяжёлому дыханию бабушки – она увидела Зелёный лик. Перед ней предстало лицо, огромное зелёное лицо. Однако гораздо больше, чем размерами и цветом, оно поражало своей правильностью. Эта нечеловеческая правильность внушала какой-то даже страх. И ещё то, что можно было бы назвать надменностью. Нет, пожалуй, у человека такое выражение звалось бы надменным, а у этого существа – нет. Оно было выше даже высокомерия.

Страх быстро прошёл: Вероника осознала, что Зелёный лик явился ей, потому что она... потому что она не была чужой. Он ничего не сказал ей. Это было знамение в чистом виде – и хотя тогда девочка не была способна уловить смысл этого слова, интуитивно она всё поняла. Каждый, коли в жизни его такое случится, поймёт знамение по-своему – она же уверовала, что действительно является дочерью ангела. Наивная детская вера была столь сильна, что иногда Вероника прямо-таки сияла ей. Она никому не рассказала о произошедшем. Даже бабушке. Нет, тем более – ей.

 

Когда через несколько дней Гарик и Паша подошли к ней с тем же вопросом, она просто улыбнулась и посмотрела на них, и был её взор столь светел, что мальчики смутились. Переминаясь с ноги на ногу, они стояли и не решались продолжать атаку. Отступать не позволяла мальчишеская спесь. Вероника простила их слабость – молча отвернулась. Больше они к ней не приставали.

Величественный Зелёный лик никогда больше не приходил к ней вновь, и ей представлялось это разумным. Только однажды она не выдержала и спросила у диакона на входе в церковь (бабушка изредка брала её с собой): существуют ли ангелы? Тот улыбнулся и тихо поведал ей – словно сокровенную тайну открыл, – что ангелы не только существуют, но на самом деле многие люди являются ангелами, просто они не ведают об этом. Иногда до поры до времени, а то и вовсе никогда так и не открывается им истина. Озадаченная девочка поинтересовалась, можно ли их как-то узнать. «Они очень добрые», – всё так же улыбаясь, просто ответил священнослужитель...

 

Странный мальчик вернулся – задумавшись, Вероника только сейчас заметила, что он куда-то отходил, оставив вместо себя на страже рюкзачок (кстати, влюбившийся Серёжа сел далеко не на своё место!). Он опять странно посмотрел на неё и, поймав её ответный взгляд, протянул попкорн. Это была самая маленькая порция, которая продавалась. Какое там «ведёрко», стакан. Но это был настоящий попкорн – тёплый, сладкий – запах всё поведал о нём. Вероника улыбнулась и, преисполненная веры в чудесное, взяла три распухших зёрнышка. Сразу отправила в рот. Зажмурилась от удовольствия.

Серёжа почувствовал, как земля уходит из-под ног – он оказался прямиком на Седьмом небе.

 

 

*   *   *

 

В фойе перед кинозалом ряженый актёр устроил шоу. Иван равнодушно прошёл мимо и купил билет, не особенно вникая, что именно будет смотреть. Тоскливо мечтающий о «тарелке» телевизор в баре, попёрхиваясь помехами, пытался донести до зрителей весть об очередном колумбайнере. Иван поморщился – досадливо и болезненно. Торопливо купил колу и сбежал в зал, по обыкновению оставив на кассе горстку мелочи.

Демонов, принуждавших затюканных школьников браться за оружие и расправляться со своими одноклассниками, успешно утверждающимися на пубертатном уровне ролевой игры «Жизнь», он хорошо знал. Им он оказался не по зубам. «Все эти демоны, древние позабытые боги, оборотни, ведьмы, вампиры и прочие лирические персонажи из славного Средневековья, они никуда не делись, они просто приспособились к техническому прогрессу. Точнее, это мы, люди, стали видеть и чувствовать их иначе. В ту эпоху одержанию подвергались истеричные монашки, ибо это была самая лёгкая добыча для голодных бесов. Нынче они занялись школьниками: бедные дети, ничего не знающие ни об окружающем, ни о потустороннем мирах, легко поддаются на их слюнявые соблазны», – разложить всё по полочкам здесь было не так уж и сложно.

Затеревшись как-то в интернет-сообщество сочувствующих колумбайнерам, Иван попытался было образумить потенциальных убийц. Что ж, с позорным клеймом старпёра-педофила его забанили. Он тяжело переживал выпавший на его долю удел: всё знать и не уметь спасти.

«Пожалуй, в последнее время колумбайнеров наплодили слишком много. Что-то они там замышляют, эти похотливые демоны. К чему-то готовятся, с жадностью обгладывая наивные детские души», – Иван поёрзал в кресле, примеряясь к нему, словно собрался не кино смотреть, а лететь на другую планету. Кресло молча стерпело домогательство.

Только один из недавних колумбайнеров пытался поджечь школу: «По наговору ли Молоха? Или тот демон, что окучивал поджигателя, пытался так пошутить? Однако ж с Молохом не принято шутить даже среди демонов», – это ему тоже было известно.

Стараясь отделаться от роя атаковавших мыслей, Иван резко мотнул головой. Перед глазами привычно забегали чёрные точки. «Нельзя же, в конце концов, постоянно думать о Молохе, – (обречённый и бессмысленный рефрен его мыслей), – поскорей бы кино». Тут он понял, что уже долго сидит перед пустым экраном, а фильм всё не начинается. Странно было и то, перед ним до сих пор никто так и не сел. В недоумении обернулся назад: тоже ни души. «Похоже, перепутал залы», – спохватился Иван и поспешил на выход. Перед дверью на мгновение замер: «Здесь была девушка-контролёр! Она проверила мой билет». Не страх, какая-то мутная тоска защемила разминувшееся с пулей сердце. Иван дёрнул за ручку.

 

Фойе куда-то исчезло. Со своими рекламными плакатами, буфетом, охранниками, билетёршами, актёром, посетителями и скользким полом. Вместо него перед единственным посетителем разверзся длинный чёрный коридор. Без единой лампочки – о нём самом и о его протяжённости можно было догадаться лишь по фиолетовому свету, холодно сиявшему где-то вдали. Словно чопорный дворецкий распахнул перед застигнутым врасплох гостем дверь, ни секунды не сомневаясь в его выборе: Иван покорно пустился по тоннелю.

Шёл долго. Раз мелькнула мысль вернуться в пускай и пустой, но всё же привычный зал. Обернулся: позади зияла непроглядная чернота. Там не могло быть ни зала, ни кинотеатра, ни, возможно, всего остального мира. Только вперёд.

Фиолетовый свет обрушился внезапно. Со всех сторон. Это было какое-то немыслимо просторное помещение. О том, что это помещение, говорила лишь гнетущая тишина – стен не было видно. Откуда лился фиолетовый свет, тоже было непонятно. Иван огляделся по сторонам – и вдруг прямо перед собой на небольшом отдалении увидел огромный офисный стол. За ним сидел человек. По крайней мере, кто-то очень похожий на человека. Иван сделал шаг к нему.

Ледяные глаза, притаившиеся на дне глубоких глазниц, смотрели равнодушно. Из-за массивной столешницы Иван не видел ног существа, но что-то подсказывало ему, что с ними не всё в порядке. Сидевший за столом, кем бы он ни был, степенно мотнул головой и указал подбородком – очень острым подбородком, и почему-то именно он вызывал наибольшее беспокойство – на что-то позади гостя. Иван оглянулся. Стул. Стеклянный. Наверное, поэтому он его и не заметил. Недоверчиво подвинул и сел – несуразное мебельное изделие держало уверенно.

Незнакомец продолжал бесстрастно разглядывать его. Иван только сейчас заметил, что на хозяине неведомого чертога довольно дорогой костюм, однако он не был уверен, что видел это одеяние мгновение назад, хотя обнажённую плоть точно не зафиксировал.

– Кто ты? – выдавил он из себя.

– Странный вопрос. Мы так давно знакомы, а ты спрашиваешь, кто я, – голос незнакомца был тих. Иван был готов поклясться, что в нём не было издёвки. Даже наоборот, прозвенела какая-то грустная нотка.

– Молох, – после секундного замешательства выдохнул он.

Тот в ответ лишь склонил голову. И опять же, Иван явственно понял, что ничего насмешливого не было в этом жесте. Только вежливость, бесстрастная вежливость.

«Вот оно! Наконец-то! Момент истины!» – пронеслось в его голове.

– Чего тебе надо?

– Ничего. – Молох едва уловимо шевельнулся. – Мы столько времени были вместе. Почти двадцать лет. Хочу... попрощаться с тобой. – Молох снова едва заметно шевельнулся (до Ивана только сейчас дошло, что, несмотря на фиолетовое сияние, его костюм продолжал оставаться невозмутимо серым). Он почти улыбнулся – ледяные губы чуть растянулись. – Это просто прихоть, маленькая прихоть. В ней нет логики. Даже человеческой. Тем более – человеческой.

– Попрощаться?

– Да. В тебе больше нет необходимости. Толку от тебя всё равно мало. Вообще никакого. Ты оказался сильнее, чем я думал. – Молох с почтением склонил голову перед Иваном.

Тому впервые стало по-настоящему не по себе. К такому обороту он не был готов. Молох не должен был его уважать. Здесь была какая-то ловушка.

– Я знаю, ты хотел, чтобы я... принёс тебе... огненную жертву... – во рту пересохло, ему показалось, что он сидит возле пышущей углями жаровни.

– Да, хотел. – Молох признал своё поражение равнодушно, подозрительно равнодушно. – Но теперь в этом нет никакой необходимости. Всё уже сделано. Созданы все условия для славной... жаровни.

– Я тебе не верю, – дёрнулся Иван.

Аммонитянский бог с секунду словно взвешивал что-то на невидимых весах, затем монотонно забубнил, будто читал какой-то чиновничий реестр:

– Во время воздвижения торгового центра... этого торгового центра, – Молох сделал в воздухе широкий жест правой рукой. Левую тоже поднял и почему-то посмотрел на Ивана сквозь пальцы. Это было первое движение его рук на протяжении встречи. До сих пор он держал их неподвижно лежащими перед собой, словно не знал, как ими пользоваться, – заказчик решил сэкономить на материале: помимо всего прочего на некоторых участках теплоизоляционного слоя кровли вместо негорючей минеральной ваты был использован легковоспламеняющийся немодифицированный пенополистирол.

– Н... – Иван замотал головой. Он сразу понял, куда клонит его безжалостный собеседник.

– Полтора года назад была произведена попытка провести проверку противопожарной безопасности в центре. Но она сорвалась. Вмешался высокопоставленный чиновник. Он запретил ревизию. Официально.

– Не...

– В центре уже неделю не работает автоматическая пожарная сигнализация. Никак не выделить средства на ремонт: вся выручка со сдаваемых в аренду торговых площадей идёт... на другие цели и нужды.

– Нет...

– Запасные выходы из помещений центра замурованы: одни просто заблокированы, ручки дверей других стянуты стальным тросом с замком, третьи вообще заварены или заложены кирпичом. Распоряжение администрации – мероприятие в рамках деятельности по предупреждению террористических актов.

– Нет-нет...

– Ответственный за включение принудительной системы оповещения при пожаре администратор в прошлом несколько раз вводил её в действие при возникновении ситуаций, оговорённых в инструкции по технике безопасности. Однако тревога каждый раз оказывалась ложной. Вина за беспричинный переполох, по крайней мере в двух случаях сопровождавшийся эвакуацией работников и посетителей центра, ложилась на него. В итоге он решил не осложнять себе жизнь и игнорировать выполнение этой обязанности.

– Нет-нет-нет...

– Работница клининговой компании, обслуживающей торговые площади центра, из-за отсутствия альтернативы в выборе действующих электрических розеток приобрела привычку ставить поломоечную машину на зарядку так, что та скрывает из виду установленный на подставке огнетушитель, препятствуя таким образом оперативной ликвидации возможного очага возгорания.

– Нет-нет-нет! Хватит!

– Да, пожалуй. Ты понял: то, что не смог сделать один человек, сделали... все остальные. Приходится... приспосабливаться. И у меня ещё полно... агентов. Есть до огня, есть во время огня. Есть после огня. Большинство из них даже не знают, что работают на меня. Но работают. Исправно.

Нечего было сказать в ответ Ивану. Он... проиграл? Настроить других на борьбу он бессилен. Да и как можно сопротивляться там, где даже не знаешь, что нужно сопротивляться? Как им всем объяснить? Его божественный собеседник, казалось, снова прочитал его мысли:

– Ты можешь выйти на центральную площадь своего любимого города и закричать: «Молох – это мы все», – и снова не было сарказма в декларировавшем ядовитую истину голосе. Наоборот, с непонятной нежностью Молох вдруг погладил столешницу, словно видел на ней всех тех, кто помогал или ещё только поможет ему. – Ты пренебрёг нашей... сделкой, – чудовищный бог скользнул взглядом по сидящему перед ним человеку, – но я тебя прощаю. Мне было... интересно наблюдать за тобой все эти годы. И потом... ты ещё...

– Меня спас не ты, меня спас Христос, – не дослушав, перебил его Иван. Медленно, словно сомнамбула мотал он головой.

– Может быть, может быть. Но ты сбежал от него, сбежал, не дождавшись ответа. Сбежал ко мне. Вы, люди, не умеете ждать, вот в чём ваша беда.

Ещё одна попытка перечить Молоху провалилась.

Иван вдруг понял, что столешница разъединяющего их стола тоже стеклянная. Он все силился увидеть ноги повелителя Карфагена, но их там не было. Совсем не было.

Оставалось выяснить... детали.

– Скольких... скольких ты приговорил? – голова закружилась. Иван испугался, что свалится, чего доброго, в обморок.

– Сорок трёх. Сорок три ребёнка. Будут ещё взрослые, но они меня не волнуют. Огонь должен забрать сорок три ребёнка! Сорок три невинных ребёнка! Разом! Не больше, не меньше! И тогда... – Молох вдруг разволновался. Словно пламя на ветру.

– Что... «тогда»?

– О, тогда я смогу разжечь пламя Мировой войны! А Мировая война – это сотни, тысячи, миллионы огненных жертв! Тогда я стану Единым Богом! Единственным.

– Нет! Нет! Нет! Бред! Это всё бред!

– Это не бред, Иван, это магия. – Молох принял прежний лик бесстрастного истукана. – У вас это называется магией. А для меня это... просто.

– Просто?..

– Именно. Например, в этом центре есть красный, синий и жёлтый кинозалы. Самым прибыльным для огня окажется красный. Для меня это само собой разумеется. У вас об этом знают только... маги.

– Нет никакой магии. И тебя нет. Ты не существуешь. Ты – мой бред. Моя галлюцинация. Я психически больной человек, поэтому тебя не существует.

Иван схватился за голову и закрыл глаза. Но во мраке и пустоте оказалось ещё хуже – и он снова вперил взор в своего мучителя.

– Видишь ли, Иван, если бы ты действительно был больным человеком, ты бы никогда не признался в этом. Даже самому себе. – Молох был терпелив как опытная нянька.

– Я болен! – Иван ни с того ни с сего воззрел на свои руки. Они тоже не были фиолетовыми. Самые обыкновенные бледно-розовые руки.

– Я вовсе не утверждаю, что с твоей головой всё в полнейшем порядке. Но ты же поднаторел в запретных науках. Ты прекрасно знаешь, что любое психическое расстройство является ничем иным, как неконтролируемым взаимодействием с тем, что у вас именуется потусторонним миром.

– Этот потусторонний мир происходит из моей болезни! Он не распространяется дальше моей головы!

– Нет, это твоя болезнь происходит из потустороннего мира. Это твоя голова оказалась в потустороннем мире.

И снова Иван не знал, что сказать дальше. Беспомощной белкой в колесе вертелась мысль ещё хоть как-то потянуть время – в отчаянной надежде, что это поможет кому-то спастись. Но Молох уже потерял интерес к нему.

– Наша беседа зашла в тупик. Это было предсказуемо. Тем не менее, спасибо за доставленное удовольствие. Мне пора.

– Стой! Подожди! Ты не можешь...

– Могу. Прощай. – Какая-то едва уловимая рябь пробежала по лику Молоха, он словно колебался что-то сказать. – Передавай привет... любимой женщине.

– Что? У меня... нет... любимой женщины.

 

...В графе «Семейное положение» у Ивана, действительно, хронически зияло «Всё сложно». С «половинкой» дело не ладилось. И хотя однажды он даже женился, однако брак не продержался и года. А последний приключившийся с ним эпизод из рубрики «Знакомства» навёл его на мысль, что он перестал понимать этот мир – его людей, особенно его женщин.

Пару раз он пересекался с ней по работе. Да, она была где-то рядом в его Бытии. И как-то он увидел её на автобусной остановке: она сидела на скамейке и болтала ногами. И так трогательно это выглядело, так сияла эта картина какой-то детской чистотой, что душа его встрепенулась. Всё объяснялось просто: остановку взгромоздили так, что даже взрослый человек, садясь на скамейку, не мог достать ногами до земли, и умом Иван это прекрасно понимал, – тем не менее, сердце с радостью отдалось неожиданно нахлынувшему чувству.

На первом не то чтобы совсем свидании, но и не привычной мимоходной встрече, он решил не оригинальничать и подарил ей цветы и коробку конфет. Она вела себя необычайно мило, с интересом слушала его рассказы о войне и оккультные теории. Они расстались, казалось, довольные друг другом и пошли в разные стороны. Какое-то время Иван словно плыл в тумане, как вдруг, повинуясь эйфории, охватившей его, подумал, что должен сказать ей нечто большее, нежели все эти, в общем-то, пустяки светской беседы. Ещё толком не понимая, что именно скажет, он пошёл за ней следом. Его цветы и конфеты – ах, они торчали из урны почти наполовину. Было понятно, что затолкать коробку стоило определённых усилий – она была изуверски смята.

Он не злился на неё...

 

– У тебя есть любимая женщина. – Уголки рта Молоха чуть дёрнулись, удовлетворённо дёрнулись. – Но это хорошо, что ты её... не знаешь.

Молох начал подниматься из-за стола, но буквально в следующее мгновение выяснилось, что он вовсе не встаёт, а растёт, непонятно как растёт во все стороны, и чем больше он становится, тем прозрачнее делается его плоть («плоть? разве у богов есть плоть?»), словно сложена она из стекла... или... дыма? И вот гигантский Молох исчез. Стол исчез. Фиолетовый свет исчез. Только Иван продолжал сидеть на своём стуле в кромешной тьме.

«Странно, как так получилось, что стеклянный стул такой мягкий?» – не к месту изумился Иван и, не вставая, развернулся корпусом, чтобы потрогать спинку. – «Дым, это дым, а не стекло!»

Он пришёл в себя, поглаживая спинку бархатного красного кресла в зале кинотеатра. Две сидевшие позади размалёванные девицы смотрели на него как на полного придурка, которым он, видимо, в данную минуту и являлся.

 

 

*   *   *

 

Кто-то сел и по другую сторону от Вероники. Она оглянулась: человек-корова! Незадачливый актёр – горе-танцор – положил на колени голову – не свою, от костюма, – и та уставилась на девочку неожиданно умными глазами. Вероника заёрзала, с рассеянной улыбкой посмотрела на Серёжу. Окрылённый Ромео истолковал реакцию Джульетты как сигнал к действию.

– А почему вы корова? – мальчик подался вперёд, по очереди одаривая солнечной улыбкой то Веронику, то человека-корову.

– Не корова, а бык. Буйвол, – сонно буркнул тот и повернулся к детям.

Что-то нехорошее шевелилось на дне глубоких глазниц паяца, в маленьких покрасневших глазках, что-то отталкивающее было во всем его лице, сморщенном как сухофрукт, с таким словно наспех приделанным подбородком, очень острым подбородком. Почему-то именно он вызывал наибольшее отвращение. Серёжа невольно отпрянул. Вероника растерянно захлопала ресницами.

– У коровы – вымя, а у быка... – проворчал было уродец, однако вовремя спохватился. – Продукцию мясокомбината рекламирую, потому и буйвол.

 

...Тюрин Анатолий Юрьевич отсидел шесть лет по статье 135 УК РФ («Развратные действия»). На зоне с ним обошлись не очень учтиво – как там обычно поступают с почитателями прелестей, ещё не созревших для такого рода занятий, – так что оказаться ещё раз в тех местах он совершенно не горел желанием. Это, впрочем, не означает, что похоть, однажды выползшая на поверхность из чада подсознания, не давала о себе знать. Такие люди, чтобы они ни говорили, никогда не излечиваются и не перевоспитываются. Не меняются.

За всё то время, что Тюрин рекламировал сосиски и колбасы, ему довелось поскоморошничать практически во всех кинотеатрах города, однако ни в одном он ни разу не посмотрел кино. Оно его просто не интересовало. Никакое. В кинозалах он спал. Отработанный сценарий прокатывал каждый раз: слёзно откровенничал с билетёрами о «тяжёлой жизни», о необходимости ходить по ночам на другую работу и умолял дать «чуток» поспать. Те отсылали его к администратору, тот – к управляющему, тот – к директору. Непонятно на каком уровне система давала слабину: в итоге контролёры махали рукой и пускали в зал. Некоторые из них проверяли: каждый раз Тюрин действительно спал как убитый где-нибудь на последних рядах.

Человеку с его репутацией не так-то и просто найти чистенькую работу, поэтому своим нынешним трудоустройством (без подлога не обошлось) он весьма дорожил. Ведь кроме гарантированного заработка оно позволяло ему безнаказанно получать запретное наслаждение. Никто не мешал приспустить под костюмом штаны (нижнего белья Тюрин не признавал) и вытворять на глазах у ничего не подозревающий публики – в которой часто попадались и маленькие девочки в колготочках, так трогательно сморщенных на коленках – такое, отчего в области паха становилось сладостно и нетерпеливо. Сегодня он в очередной раз на совесть потешил себя. По-быстрому снял напряжение в туалете, хотя терпеть не мог эти тесные кабинки. Теперь его привычно клонило в сон.

Устраиваться в первом ряду Тюрин не собирался (здесь не дадут погрезить толком), однако, войдя в зал, увидел её – маленькую принцессу. Желанию во что бы то ни стало потрогать её не сопротивлялась даже обычно непреклонная жажда оказаться в объятиях всепрощающего Морфея. Технология для подобных ситуаций была отработана. Но из-за этого любопытствующего мальца всё сорвалось. Придётся плестись наверх несолоно хлебавши.

Едва он встал и сделал шаг, Серёжа проворно нырнул следом и, прячась за его спиной, наступил на волочившийся по полу хвост. Не из озорства, но повинуясь звериному инстинкту защиты: так котёнок прыгает с задранными лапками на превосходящего по всем параметрам противника. Чушковатый Дон Жуан потерял равновесие, не удержался и споткнулся. Нелепо взмахнул руками: бычья голова покатилась по полу. Первые ряды зашлись в том дурацком смехе, на который только способны подростки, в чьих нутрах невинность начинает вытесняться чем-то пока ещё не совсем вразумительным, но уже бурлящим. Словно автоматной очередью обдал их ядовитым взглядом взбешённый Тюрин.

Вероника не смеялась, но Серёжин поступок молчаливо одобрила.

В зале погас свет.

 

 

*   *   *

 

Стало темно. Опять стало темно. Иван даже не успел прийти в себя, лишь в панике повертелся по сторонам: громко смеялись впереди, с руганью просыпали попкорн справа, размалёванные девицы сзади снова уткнулись в свои телефоны – всё словно в калейдоскопе пробежало мимо него и окунулось в полумрак.

«Это был сон! Только сон! Но какой... пронзительный, какой... ужасно правдоподобный... Молох! Господи, что он там говорил про... жаровню! Пожарную сигнализацию? Сорок три ребёнка!» – у Ивана перехватило дыхание. Он снова в ужасе огляделся по сторонам. Все покорно читали титры на экране и жевали попкорн. Зрители – почти силуэты, однако же с просветлёнными от экрана лицами – вели себя как ни в чём не бывало. Они не были там, где побывал он.

«Пожар!» – хотел он завопить, но чья-то стальная рука сдавила горло. На экране грохнул взрыв – Иван так и подскочил на месте. Сзади прыснули. «Мне никто не поверит», – пронеслась в голове ледяной глыбой мысль. Своя или... его? «Выволокут как... психа!», – вкрадчивый голос то ли здравомыслия, то ли зловещего богодемона пригвоздил к креслу.

Не поддавшись первому импульсу закричать, теперь немыслимо было заставить себя решиться на этот... поступок.

«Когда? Когда он... Когда это произойдёт?! Сейчас? Завтра? Через неделю?» – неопределённость била наотмашь по щекам. По левой, по правой. Хорошо знакомое отчаяние – всё знать и не суметь спасти – охватило Ивана. Рёв злодея с экрана, полного решимости идти до конца, заглушил его стон: «Господи, что же делать...»

В отчаянии только и остаётся, что просить помощи... у Господа. Даже если предыдущий опыт... был... не очень удачным. Однако не собственное бегство, на которое с хорошо закамуфлированной радостью ткнул ему Молох, было главным препятствием к... обращению. Несмотря на груды перелопаченных мистических трудов, Иван не знал, к кому он должен взывать.

 

...Как-то, уже после армии, он побывал в Питере. Посетил и Эрмитаж. Долго ходил по залам музея и со скомканным чувством вины разглядывал картины, на которых художники разных держав и эпох изображали Христа. Ни одна из них ему не понравилась: Иисус на них не походил на самого себя – на такого, каким он ему представлялся. Они рисовали человека, а Бог, словно мокрая рыба, ускользал от них. Человек несведущий, ничего не понимающий, из другой цивилизации, увидел бы на их картинах только измученного человека, которому надевают терновый венец или которого прибивают к кресту. Снимают. Ему пришлось бы объяснять, что этот мученик и есть Бог.

Как правильно рисовать Бога, Иван не знал. И решил для себя, что лучше уж и вовсе не рисовать – но не по той же причине, по которой наложили запрет сунниты. Ведь если нарисовать всё, как есть, то результат, чего доброго, будет... отталкивающий. «Взять хотя бы такую деталь. Старик Штайнер много всяких странностей на грани абсурда понаписал, но, по крайней мере, в одном не ошибался: в «мире духов» всё представляется «как бы противоположностью того, что выступает в чувственном мире». Видимый спектр света, стало быть, тоже. Потому розоватая плоть человека, перебравшегося туда, простым смертным будет казаться если не зелёной, то зеленоватой. Так что, к примеру, воскресшего Христа никто никогда правильно не нарисует: для нас он должен представляться зелёным, ибо уже не принадлежит телесному миру – но кому ж угодит зелёный Христос? И ангелы тоже, кстати, зелёные. А пресловутые «зелёные человечки» – то ангелы и есть. Просто они не из нашего мира. Они оттуда. Люди случайно узрели по какой-то надобности снизошедших ангелов, но не могли понять и принять, почему те зелёные – и от греха подальше изобрели инопланетян. Отсюда-то жестокая максима: если Бог есть, то инопланетян нет, а если есть инопланетяне, то Бога нет», – с такими мыслями он вышел из Эрмитажа...

Если бы Иван знал, как правильно рисовать Бога, он бы знал, и к кому взывать – иначе никак. Знание... Знание мешало его вере. «Я – безбожный мистик», – как-то поставил он диагноз самому себе, – «Я знаю, но не верю. Се не вина моя, се беда моя». О том, что его диагноз может оказаться вердиктом другим, думать не хотелось.

«Се не вина моя, се беда моя», – тяжело вздохнул Иван и закрыл глаза.

 

 

*   *   *

 

Ничто больше не сдерживало Молоха.

Началось.

 

 

*   *   *

 

В зале – в красном зале – запах дыма почувствовали не сразу. Только потом. Когда уже было поздно что бы то ни было предпринимать.

Маша Тихонова, девушка из персонала, дежурившая у входа, честно пыталась предупредить: вбежала в зал, несколько раз крикнула «Пожар! Эвакуация!», помахала руками. И выбежала обратно. Увы... На экране – не прошла ещё и половина фильма – начала разворачиваться масштабная сцена схватки героя со злодеем. С сопутствующим грохотом и криками. Так что на билетёршу почти никто не обратил внимания.

Самое главное: она не включила свет. Потому, что по неведомой простым потребителям логике проектировщик разместил выключатель на противоположной от входа стороне кинозала. Может быть, чтобы он был поближе к запасному выходу, может быть, чтобы им не баловались. Как бы то ни было, проделать путь туда и обратно мимо экрана – а чтобы оказаться перед публикой, ей и без того пришлось пробежать вдоль зала по длинному проходу с высокими стенами – оказалось выше сил красивой, но ничем другим не примечательной девушки. Когда она бросилась в зал, дым в фойе был уже близко. Было страшно, невыносимо страшно: страх опутывал ноги, страх застилал глаза, страх вырывал сердце.

И она повернула назад. Она бежала, и с каждым стуком каблуков перед глазами вспыхивала фиолетовая вспышка...

Лишь двое зрителей, мама с дочкой, «на всякий случай» вышли из зала. Бегущие люди – посетители синего и жёлтого залов – они были встревожены и напуганы – унесли их с собой.

Когда до киномеханика, задумчиво пившего кофе в аппаратной (он обслуживал все три зала), дошло, что разворачивается что-то очень нехорошее, и он отключил проекторы, холл кинотеатра уже заволокло дымом. В красном зале, в обрушившейся словно лезвие гильотины темноте всем сразу стало понятно, что за пределами созданного лучом проектора воображаемого мира, – ах, как крепко этот мир удерживает мысли, ах, как не хочется из него вылезать, – тоже надвигается катастрофа. Невразумительные звуки снаружи и запах гари ударили по отведённым для них органам чувств. Все разом загомонили и повключали мобильники – цифровые светлячки заметались во тьме.

Самые проворные уже у выхода. И что же? Они открывают дверь и видят только дым, один только непроглядный дым.

 

 

*   *   *

 

Чипурову Кириллу Степановичу не часто доводилось проводить время с семилетним сыном. Но сегодня выпал именно такой день. Запрошенное отпрыском кино оказалось «для ребят постарше», поэтому, будучи человеком официоза, он заранее заготовил заявление, в котором обстоятельно расписал и что знает о несоответствии возрастной категории ребёнка, и что предупреждён об ответственности, и что не видит опасности причинения вреда здоровью ребёнка информацией, содержащейся в фильме. Заявлению на кассе удивились, но оставили у себя.

– Дым, туда идти нельзя! – вынес он решение за всех. Да, Кириллу Степановичу было не привыкать брать ответственность на себя. Он захлопнул дверь. – Щели, надо заделать щели! – чиновник с воодушевлением сорвал с себя пиджак, швырнул его на пол и с усердием затолкал под дверь. Несколько человек последовали его примеру.

Чипуров сразу же почувствовал себя героем. Лидером. Альфа-самцом. Было легко и свободно.

Его секрет был прост: «Ах, какой шанс! Лучше предвыборной кампании и не придумаешь!».

В отличие от остальных, происходящее совершенно не представлялось ему катастрофой. Он не сомневался в скорейшем спасении: «Здесь всё должно быть на мази, здесь же такие бабки вращаются, – Шапочно он был знаком с владельцем центра, и так как силу денег знал прекрасно, то был уверен, что с таким «рыбным местом» тот расстаться просто так не захочет. – Всё под контролем!» Страха за сына не было, за себя – тем более. А карьеру продолжать намеревался в городской думе. «Счастье – рядом! Только протяни руку! И да поможет мне избирательная урна!» – как он провозгласил тост на своём недавнем юбилее. В узком кругу близких и друзей.

В белой рубашке Чипуров стал гораздо заметнее. На него ориентировались во тьме. Его слушались.

«Пробил мой час!» – экстаз переполнял Кирилла Степановича.

– Надо через запасной выход тогда, – сдавленным голосом выдал кто-то из родителей.

– Запасной выход, надо проверить запасной выход! – перехватил инициативу Чипуров. Его голос звенел. Он велел сыну сидеть на третьем месте в третьем ряду, а сам бросился на другую сторону зала.

Двери охотно болтались за удерживающим их стальным тросом, но дальше этого поддаваться не соглашались. «Трос? Стальной? Ха!» – Кирилл Степанович с остервенением набросился на неподатливые двери. Трое взрослых и пара подростков присоединились к нему: крак! – дужки отлетели и с полным оптимизма бряканьем упали на пол. Выход свободен! Но там... только чёрный дым, вонючий чёрный дым. Ещё хуже, чем на входе! Твёрдой рукой, но не без сожаления Чипуров захлопнул двери.

– Надо тоже законопатить, – он оглянулся на людей позади себя, луч фонарика его айфона выловил напряжённые и взволнованные лица.

Пока он стягивал ручки галстуком, в щели воодушевлённо засовывались куртки и свитера.

...Увы, толку от этого было мало: где-то там, в недосягаемой для их взоров покрытой мраком выси, дым из вытяжки коварно перебегал в приточную вентиляцию – напасть-то какая, она не отключилась... её не отключили, – и уверенно, со знанием дела, словно выползший на охоту питон, заполонял всё здание. Все кинозалы. Красный, синий, жёлтый... Но из синего и жёлтого люди, послушно следуя заданному ранее примеру – о, «стадный инстинкт» не всегда уничижителен! – продолжали эвакуироваться: закрыв лица носовыми платками, одеждой, чем придётся, судорожно держась за руки, большей частью на ощупь, они пробирались сквозь дым, чтобы в конце своего пути встретить солнце, далёкое ласковое солнце...

Чипуров начал уверенно набирать номер вызова экстренных оперативных служб.

– Надо ждать помощи!

 

 

*   *   *

 

И они начали ждать. «Начали» и «ждать» – немножко не те слова. Совсем не те. Они совершенно не передают то, что за ними стоит. В зале, который мгновение за мгновением заполняет дым и оставляет надежда.

Телефон в подрагивающих руках Серёжи выхватил из тьмы лицо Вероники. Непонимание и изумление, неверие – «это не может происходить со мной» – пока баррикадировали путь страху. Но вот-вот он, обратясь в ужас, вырвется на свободу, и тогда это прекрасное личико – да, даже в эту... дикую... минуту Серёжа упивался красотой Вероники, – тогда оно обезобразится. Что может быть хуже? «Надо как-то отвлечь её, надо как-то отвлечь её, я старше, я... в ответе за неё», – взял себя в руки Серёжа. Точнее, подумал, что взял. Но от этой мысли стало немного легче.

Его телефон был заполнен фотографиями потешных и не очень надписей на грязных бортах автомобилей. Хобби у него такое. Прикол. Особенно удачные выкладывал во «Вконтакте», хранил же все подряд.

– Смотри, какие у меня есть прикольные фотки.

И он начал перебирать свои «сокровища», как язвительно обзывала его увлечение старшая сестра. Пальцы не очень слушались.

«Завтра баня», «Еду домой к жене», «Стоп не работает» (сзади на фуре), «Обкатка. I am sorry», «Держи дистанцию», «Не мешай, взлетаю», «Умру, но не помою», «Извени, такая работа» (на задней дверце полицейского фургона), «Помой меня, я чешусь», «Рембо. Не обгоняй убью» (на маршрутке), «Юкагиры не здаются» («Это народность такая в Якутии, типа чукчей, не знаю, почему они не сдаются...» – Серёжа попытался даже выдавить из себя смех, но получилось неуклюже), «Чёрный бумер» (сзади на маршрутке-газели), «Танк. Всё по барабану», «В кузове дети» (нарисованы неуклюжие фигурки детей), «Грязь лечебная – не мыть!», «Будь бдителен», «SOS. Выпустите меня. Я внутри»...

На минуту-другую показалось, что это сработало. А потом она всхлипнула. «О, нет, господи, пускай она не будет плакать», – встрепенулся Серёжа.

– Послушай, а... как тебя зовут?

– Вероника.

– А меня... Серёжа, – он хотел представиться по-взрослому, «Сергей», но, как обычно, застеснялся.

Бережно, словно хрустальную, взял он её руку и поднёс к своему лицу. Провёл по своим щекам. Чей-то телефон или фонарик блеснул рядом, и на мгновение – всего на мгновение – ей показалось, что кожа её нового друга сияет зелёным цветом.

– Знаешь, почему я плачу?

– Потому что тебе... страшно... – Вероника всхлипнула ещё раз.

– Нет. Потому что я забрал твои слёзы. И твой страх. Я плачу твоими слезами. Теперь ты не будешь плакать. Теперь тебе не нужно плакать. Вероника, не надо плакать... Всё будет... хорошо, – мальчику было трудно изобразить уверенность в голосе. Но у него почти получилось.

Вероника вздохнула и... прильнула к Серёже. Плакать, действительно, больше не хотелось. Она не знала таких людей раньше. В голове пронеслась мысль: «Серёжа – Самый-Добрый-Мальчик-на-Свете».

 

 

*   *   *

 

Тюрин только проснулся. Сон его был крепок, но тревожен. Постоянно пахло дымом. Кричали дети – но это даже нравилось.

Во сне он разговаривал сам с собой. Точнее, его отражение – не то в зеркале, не то в хрустальной глади какого-то волшебного озера – взывало к нему. Его лик – тот же острый подбородок, те же пристальные холодные глаза в глубоких глазницах, – ставший вдруг гладким и... прекрасным – его лик вещал ему самому: «Я и ты – мы одно и то же. Я Наверху, а ты Внизу, я на Небе, а ты на Земле, я Там, а ты Здесь, я в Нави, а ты в Яви. Там, где я, там и ты. Там, где ты, там и я. Но пришло время твоё, ибо поменялись местами Верх и Низ, Небо и Земля, Там и Здесь, Навь и Явь. Пробил твой час. Ты коронован. Ты обожествлён. Ты освобождён. Ты свободен. Ты невидим и непостижим для всех людей. Они будут биться в поисках ответов на вопросы, кто ты есть, откуда ты, почему ты, но никогда не найдут они их. Отныне ты всевластен, отныне ты всемогущ, отныне ты сам себе закон. Иди же», – и Тюрин проснулся.

До него не сразу дошло, что он перескочил из сна в реальность: по-прежнему воняло дымом, было темно, только огоньки тревожно бегали перед глазами. Раздавался топот, мягкий торопливый топот, словно глупые барашки неуверенно бегали в загоне. И кричали, все кричали. Что именно, понять было трудно. Ориентируясь по лампочкам в ступеньках, шаря руками по сторонам (мобильника у него не было), Тюрин спустился вниз. Когда понял, что рядом кто-то есть, осторожно и, как он полагал, вежливо поинтересовался, что происходит.

«Горим! Что происходит...» – ответившая женщина была взвинчена до предела, рядом хныкала, видимо, её дочка. Тюрин прокрался мимо них – лёгкое прикосновение к ребёнку придало ему сил. Разгадал загадку топота: дети бесцельно бегали туда-сюда перед экраном. «Броуновское движение, броуновское движение», – единственное, что усвоил и запомнил из школьного курса физики.

«Это вам за то, что посмеялись надо мной!» – злорадно подумал.

Хотел пробраться к выходу, но взволнованные участники нервного «мозгового штурма» не пустили: «Проснулся, что ли?» – «Туда нельзя, там дым, щели все заложили» – «Нашёл время, дебил!» – «О, боже, вы, что, с ума сошли!» – «Что за клоун!». Тюрин, действительно, в свете мобильников и редких фонариков в своём костюме и с бычьей головой под мышкой выглядел одновременно феерически и нелепо.

До заправлявшего здесь Чипурова начало доходить (он уже раз пять звонил в МЧС подогнать спасателей), что быстрой развязки не наступит. Где-то в непослушных внутренностях начал шевелиться спрут страха.

– Если бы у нас был противогаз... – чиновник не нашёлся, что ещё сказать окружавшим его людям.

– Есть противогаз, есть! – воскликнул Тюрин и протянул ему голову от своего костюма.

Чипуров в первый момент опешил, но следом поощрил себя, что нужно использовать любую возможность. Взял голову, не без предубеждения осмотрел со всех сторон, освещая айфоном. Отступать было некуда – надел. Внутри было неуютно, чем-то пакостно воняло. Дышалось трудно и неестественно – но это-то и натолкнуло на мысль, что номер с головой-противогазом, возможно, пройдёт. Оставалось только попрощаться с сыном.

– Пахом, сиди здесь и жди меня, понял? Я пойду за помощью!

– Папа, не ходи, не надо, пожалуйста, останься со мной, – заканючил было сын, но тот его уже не услышал – снова водрузил себе на голову образ быка и пошёл.

Оставшись один, Чипуров-младший, чтобы скрыть слёзы – хотя кто его там в темноте разглядел бы, – уставился на циферблат своих часов – довольно здоровенных для его лет, и потому вместо солидности придававших ему несколько нелепый вид. Фосфоресцирующие стрелки бесстрастно отсчитывали время разлуки с отцом, которого он так редко видел... По этим часам мама его потом и опознает.

А уверенный в том, что он несёт спасение, Кирилл Степанович дошёл до двери и с усилием – мешалась подложенная одежда – приоткрыл её. Вышел. Повалил дым. Повалил в зал. Повалил в дар Тюрина. Работать как противогаз голова и не думала. Чипуров задёргался всем телом, закричал что-то там у себя, однако наблюдавшие за ним – с далеко не безопасного расстояния – услышали лишь невразумительное «Хоооломммм!» и в глупой надежде расшифровали как «Живём». Посланец в мир солнца почему-то поднял руки, мобильники выхватили его – весь в дыму, с бычьей головой, он выглядел страшно. Провожающие торопливо захлопнули дверь.

«Стойте! Нет! Не оставляйте меня!» – закричал он им, оглянувшись на грохот двери. Он сделал шаг назад, шаг к двери в свой зал, красный зал, но почувствовал, что теряет и ориентацию, и сознание. Ноги подкосились. Упал. «Дышать!» В панике сорвал с себя бычью голову... Дым обрушился на него и... откуда-то грянул фиолетовый свет. «Фиолетовый – это же не русский цвет», – невпопад подумал было Чипуров и зажмурился. – «Откуда здесь свет? О, боже, у меня начались галлюцинации!»

Отчаянно зашарил руками вокруг. «Вот... что-то, да, что-то такое... поможет... дышать... жить... подняться...» Чипуров обхватил найденный предмет – и судорожный спазм скрутил горло. Воздух застрял где-то на подходе к лёгким: с одной стороны давил ставший вдруг твёрдым дым, а с другой – поднимавшаяся из желудка рвотная масса. В мозгу грохнула яркая вспышка, Кирилл Степанович дёрнулся раз, другой, издал не то скрип, не то свист, и замер, вцепившись в... урну.

 

 

*   *   *

 

Уже никто не бегал. Почти.

Все кричали в свои телефоны.

– Ребята, ну мы погибнем здесь все, ну где вы, что ж вы делаете-то?!

– Снимите нас отсюда!

– Да живее вы, сейчас все сгорим, б…дь!

– Достаньте нас в зале, пожалуйста. Мы не можем выйти. Почему нас сотрудники оставили?

– Мама, я не хочу умирать! Мама, пожалуйста!

Женщины в истерике требовали от мужчин пробить стену. Где-нибудь. «Сделайте же что-нибудь!»

Немногочисленные мужчины выли и матерились.

Дышать ещё было можно. Но терять сознание уже начали.

И ещё жар, пришёл жар.

Лампочки на ступенях погасли.

 

 

*   *   *

 

 «Надо полагать, скоро астрономы зафиксируют несколько десятков новых небесных объектов: согласно народному поверью, когда кто-то умирает, на небе появляется новая звезда», – обречённо философствовал Иван. Он издевался – не над ними. Над собой.

Сначала он бессмысленно метался вместе со всеми от одной двери к другой. Потом апатично сел на место в середине зала. Своё или чужое – теперь уж без разницы. Затих. Ему не было страшно. 90% процентов страха – это неопределённость и непонимание происходящего. А он-то понимал, что происходит. Слишком хорошо понимал.

Кто помешал крикнуть ему «Пожар!» – он сам или Молох? Высок соблазн в очередной раз всё свалить на него. Для очистки совести. Очистки совести? На Страшном Суде всё равно всё откроется. Он – Иван Константинович Сахно – сделал свой вклад. Бросил свою вязанку хвороста. В топку-пасть чудовищного идола. А то и вовсе поднёс спичку? А? Своим неверием поднёс спичку.

И ведь Молох знал, что так и будет! Да, он не принёс ему огненную жертву, вроде как «сильный – выстоял», да, «герой»! – но в итоге он стал таким же его безликим... агентом... как и все остальные. Да, он – это мы. Он – Молох!

«Как я могу сражаться с Молохом, если я – он и есть?» – «О, это будет не просто... жаровня. Это будет начало конца».

Апатия вошла в пике. Ивана начало колотить. Дым, крики, звонки телефонов – всего этого не существовало для него. Существовало только сейчас: сейчас, сейчас это произойдёт...

«Так, наверное, чувствует себя колумбайнер, готовясь ворваться в свою школу, в свой класс, к своим одноклассникам, к своим учителям. Колумбайнер... колумбайнер... Колумбайнер!» – адреналин вдарил в голову от пронзившей мозг звериной идеи.

«Если... их... лишить жизни... до огня... то Молоху... ничего не достанется

«Господи, что же ты со мной делаешь, Господи, за что же это», – Ивана чуть не стошнило от озарившей его спасительной идеи. «Да-да, спасительной. Они-то всё равно обречены. А так ты хотя бы спасёшь мир», – он с ужасом начал озираться. – «Кто сказал это? У кого язык повернулся сказать такое?» – тьма обступала его со всех сторон – это он сам сказал. «Ты только что сетовал, что не способен сражаться с Молохом, и вот тебе даётся средство против него – и ты опять недоволен!» – «Да что же это, да за что же это!»

Иван поднялся: светлячки мобильников застыли в преддверии... финала. Со всех сторон доносились стоны, плач и, да, проклятия.

Времени не было. На размышления, на колебания.

«Нет-нет-нет-нет-нет-Господи-по-что-Ты-назначил-мне-удел-сей-страшный», – запричитал Иван.

Отпрянул – если от самого себя можно отпрянуть – в его руке вдруг оказался армейский нож. Он смотрел на него сквозь дым, сквозь слёзы, и понимал, что это настоящий нож. Тот, который он потерял года два назад, когда ездил на Сейд-озеро.

«Так для этого Ты готовил меня, Господи?»

Не осознавая, что делает, занёс подобно Аврааму он нож.

– Господи, почему я?!

– Мужчина, успокойтесь, – монотонный женский голос с какими-то учительскими интонациями зазвучал, казалось, со всех сторон.

Это было по меньшей мере странно: пытаться остановить такой фразой... бойню.

– Мужчина, успокойтесь, – пожилая женщина в очках держала Ивана за плечи. На архангела Михаила она походила мало. Совсем не походила.

С гремучей смесью ужаса и изумления Иван огляделся. Он размахивал пустой рукой. В зале ничего не изменилось. Всё шло своим чередом. Никакого дыма и страха. Только зрители со всех сторон, тихонько посмеиваясь, неуклюже, по-крабьи, расползались от него подальше.

Оккультные штудии в очередной раз сыграли с Иваном не то что злую, но довольно-таки коварную шутку: экспериментальные ритуалы по проникновению в грядущее принесли плоды тогда, когда он уже и не ожидал ничего получить: торговому центру ещё только предстояло гореть.

Иван встряхнул головой и проснулся окончательно.

 

 

*   *   *

 

 «Это только сон. Когда я открою глаза, ничего этого не будет», – твердил Серёжа. Про себя. Или вслух?

– Папа, папа, где же ты? – раздался голос Вероники. Словно сквозь вату шёл он..

Сквозь вату... Ну, да, ведь он сам оторвал клок от своей майки, велел ей поплевать на него и дышать через такой... фильтр. Фильтр, да. Так их учили. Они лежали на полу. Этому тоже учили. Дыма внизу, пожалуй, действительно было меньше. Что толку...

Глаза резало, но Серёжа снова посмотрел на мобильник. Прошло всего 15 минут, как... оборвали... кино... и они оказались... в ловушке... Но, может, больше. Может, меньше. Мысли путались, не хотели выстраиваться в здоровый приветливый ряд. Ах, почему он не супергерой из фильма? Он взял бы сейчас Веронику и одним прыжком...

И вдруг Серёжа почувствовал, что полетел... Действительно полетел! Полетел так, что дух захватило, голова закружилась. Оказался... ооо... оказался в странном месте. Престранном! Вроде чей-то замок, а вроде и нет... Ах, какая разница, что это за место, ведь это бред, это всё просто бред – когда-то он читал, что мозг задыхающегося человека из-за дефицита кислорода порождает странные видения, так вот они, вот и они... Но он видел мерзкого актёра почти как живого, почти как тогда, перед сеансом! Только он не был жалок! а был грозен и... величественен – но всё так же отвратителен! И сидел он за огромным столом, и был на нём... ш-ш-ш... шикарный костюм... – о, что же за ерунда-то такая, а-а-а... Но там ещё есть кто-то! кто-то сидит перед столом. Старый седой человек... но вот он повернулся к Серёже – странно, а лицо довольно молодое! – он не знает его, он никогда раньше не видел этого человека – земля, откуда-то посыпалась земля! – ...а страшный «человек-корова» вдруг куда-то исчез! Галю поймал! Галлюцинация! У-у-у... А-а-а... Глаза у этого человека грустные, но он вдруг улыбнулся ему, Серёже, и спросил его... «Ты помнишь, что говорил тебе Вениамин?» Вениамин... ах, Веник? А что же он ему говорил? Вспомнил, да! «Никогда не верь людям в костюмах», да! Ох... маразм крепчал... А что это значит? А это значит, хм-м-м... что этому уроду за столом нельзя верить... Но это же понятно... и ещё нельзя верить, – ох, что за чушь! – тому дядьке, который командовал здесь! Нельзя верить, что надо жать помощи! Так говорил Веник! Бр-р-р... й-й-й-е-д-д-д.... «Человек-корова» снова появился... только голый! Фу... Такое нельзя показывать... по телевизору... ха-ха-ха... Он танцует, и от его танца тошнота подступает к горлу... Бр-р-р... Исчез! Слава богу, исчез! Снова пришёл... хороший человек!.. седой... И он опять спросил о чём-то Серёжу... Что-то спросил... но он тут же забыл... о чём спросил... отстой! И образ страшного человека с острым подбородком снова мелькнул где-то далеко... какой-то простой вопрос... Исчез! Ура! самый простой вопрос на свете... ах, всё равно это туфта! потому что, потому что земля, земля посыпалась с седых волос... хороший человек, подскажи, пожалуйста-а-а... Тьфу, исключительно бред... Но что же он всё-таки спросил... спрос... ил... Что же...

Вот! «Разве ты не знаешь, где выход?» – вот что спросил хороший человек!

Серёжа встрепенулся: какая-то неведомая сила наполняла его, какая-то неведомая сила повелевала им.

– Вероника, нам нужно... к выходу... нас там... ждут...

– Папа... спаси меня...

– Да-да, там... тебя встретит папа... Пойдём...

В полубреду девочка нашла в себе силы послушаться. Чудо! И они поползли – иногда на четвереньках, иногда по-пластунски, – всё также закрывая лица ошмётками майки Серёжи. Мобильник тускло освещал путь, но глаза нельзя открывать... Только изредка поглядывал Серёжа, расплачиваясь каждый раз дикой резью в глазах. Так они добрались до дверей и выползли в холл.

Серёжа замешкался лишь на секунду, куда двигаться дальше – и увидел зелёный свет, там, где-то в глубине, где-то в дыму. Этот свет потянул его... Он бьёт даже через веки... Серёжа видит его, даже зажмурившись... Какая-то неведомая сила... повелевает им... Он подхватил Веронику, и они поползли на свет маяка.

 

 

*   *   *

 

Тюрин уже давно всё видел в фиолетовом свете. И видел он всё превосходно. Всех. А его никто не видел. Всё, всё, как и обещало отражение. Он сорвал с себя костюм быка. Сорвал штаны. Ходил, касаясь всех по очереди. Мальчики и девочки, девочки и мальчики, маленькие и постарше. Всякие. Они ничего не понимали. Им было не до этого. Они боялись. Они тряслись от страха и рыданий. А ему не было страшно. Ибо там, где властвует страсть, там страха нет. На самом деле возвышенная страсть, описанная теми, кто думает, что они поэты, и животная похоть, воспетая собственно поэтами – это одно и то же. И это чувство гораздо сильнее страха. Много сильнее. Это самое сильное чувство. Его нужно только уловить. И он, Тюрин Анатолий Юрьевич, уловил его – именно поэтому он стал повелителем, повелителем их всех.

Всё, как и было обещало.

Он начал танцевать свой привычный танец, но на этот раз невиданная сила преобразила его нелепые телодвижения в божественные па. Танцуя, Тюрин словно говорил с богами, он словно был одним из них – снизошедшим на грешную землю, соизволившим явиться к своим... жертвам.

Становилось сладостно – так, как никогда не было раньше. Сладость наполняла всё тело, она переполняла его. Он вот-вот взорвётся этой сладостью, он вот-вот зальёт всё вокруг этой сладостью...

...«Отражение» не обмануло его и в другом.

Камера зафиксировала, как в зал перед началом сеанса входит человек в костюме коровы, однако лица его было не разобрать. На мясокомбинате, в ответ на запрос следователя потрудившись наконец-то узнать (по «неофициальным каналам») о «послужном списке» Тюрина, не захотели скандала, каких типов они берут на работу и отправляют в «массовое скопление детей», потому не мешкая отреклись от него: «В тот день никто из наших... хм... сотрудников не работал в данном торговом центре. Мы не знаем, кто это. И, кстати, у нас очень строгий отбор!»

Машу же, единственного свидетеля, способного описать «человека-корову» и, возможно, предоставить о нём какую-то информацию, травлей в соцсетях довели до самоубийства: «Гори в аду! Из-за тебя, сука, они все погибли!» – «Что ж ты, мразь, с возрастным ограничением всех подряд пускала, детей малых не отвадила!» – «Каждый раз, как трахаться будешь, вспоминай, гадина, об этих невинных душах, которых ты не предупредила!» – «Да не будет счастья тебе никогда! Чтоб вагина у тебя отсохла!» – «Пусть все дети твои сгорят!»

Поэтому тело взрослого мужчины, на котором почему-то не сохранилось никаких остатков одежды, так и не смогли идентифицировать.

 

 

*   *   *

 

– Как ты сказал? Сахно? Хохол? Сахно – украинская же фамилия, – глаза сержанта заблестели от предвкушения манны небесной, которая непременно обрушится на него, когда он раскроет «украинский заговор».

Ивана пробили по всем базам данных. Увы, чист. Даже наоборот: воевал в Чечне, был ранен. Герой.

– Бог с ним, – махнул рукой прапорщик. Голос его был тих, он вздохнул, потом словно увидел что-то интересное под ногами. Наконец повернулся к странному заявителю. – Вы, Иван, к нам больше не приходите. Вашу информацию мы ни подтвердить, ни даже проверить не можем. Вам там что-то приснилось, а геморрой у нас. У нас и так работы невпроворот. – Он откашлялся, готовясь к следующей фразе. – Разбирайтесь со своими тараканами сами. И ещё... «Заведомо ложное сообщение о готовящихся взрыве, поджоге или иных действиях, создающих опасность гибели людей», статья 207. В следующий раз я не буду с вами миндальничать, ясно?

Ивану было ясно. Ему было ясно, что обращаться в полицию бессмысленно, ещё до того, как он пришёл сюда. Но там, во сне, он упустил возможность спасти всех. И он не хотел упустить её наяву. Поэтому делал всё, что мог. Даже то, что представлялось абсурдом.

 

Хуже всего было то, что появился страх. В объятиях милостивого Морфея страха не было. А здесь был. И не оставлял ни на секунду – это был непрерывный страх.

Страх, что он ничего не сможет предпринять.

Терзало видение, постоянно терзало: пожарные поливают из шлангов горящий центр, клубы чёрного жертвенного дыма поднимаются кругом...

Стоп-стоп. Ещё раз: пожарные поливают из шлангов горящий центр, клубы – чёрного жертвенного – дыма поднимаются кругом. Что это? Что-то... знакомое? Конечно! Огонь, Вода, Воздух! Огонь, Вода, Воздух! Огонь, Вода, Воздух!

И! опять! нет! Земли!

Земля – только с ней наступит гармония Стихий, только с ней не будет Хаоса и анархии. Замкнув квадригу, Земля укротит беснующихся – и Огонь, и Воду, и порождённый ими дым – Воздух, ибо Воздух также способен принимать разные ипостаси... Без Земли не будет порядка, без Земли ничем нельзя будет управлять.

«Ибо тот, кто познал равенство Элементов, равенство Стихий, узрев и собрав Их в душе своей, тот, кто постиг сию премудрость, – тот, кто слышит сию чарующую арию, – наполненное Любовью сердце того улавливает тончайшие вибрации Квинтэссенции, и способен тот соперничать с самими Богами, равно как и повелевать Ангелами». – Иван наконец понял, что означают эти слова, найденные им в одном алхимическом труде. Анонимный автор расписал всё более чем подробно, а он читал – и не понимал. Он прочитал их десятки раз, эти слова, но читать – не значит понимать.

Душу свою он в жертву принёс, дабы понять их. Душу свою, когда стоял с занесённым жертвенным ножом и – рыдал.

«Молох, ах, Молох, ты проболтался! У, ты ещё пожалеешь об этом!» – ликовал Иван. Ибо она – Земля – и есть та, кого он назвал любимой женщиной! Земля, да! Если бы тогда, двадцать лет назад, он не закрыл рану землёй, то Молох одолел бы его уже давно. Земля, Земля питала и поддерживала его все эти годы, хотя он и ведать не ведал о ней! А она – о, кроткая и терпеливая! – она ждала его. И дождалась.

Только один есть способ добавить Землю к Огню, Воде и Воздуху, – к видению «пожарные поливают из шлангов горящий центр, клубы чёрного жертвенного дыма поднимаются кругом»... Алхимическая свадьба.

Мудрые алхимики хранили тайну сочетания браком с Землёй не напрасно. «Ибо страшен сей брак. Все мы рано или поздно оказываемся в объятиях Земли. Но тот, кто захочет сделать это добровольно – бездна мужества понадобится тому».

 

Иван приехал на окраину города, когда солнце стояло ещё высоко. Вчера ли он ходил в кино или неделю назад – всё смешалось в его голове. Потому что когда не знаешь, что нужно делать, время тянется бесконечно долго, а когда знаешь – его уже не хватает. Хотелось бы верить, что он не опоздал.

Вспомнилась народная то ли частушка, то ли шёпоток: «Мать – сыра земля, женщина моя, ты возьми меня, в лоно своё назад»...

Без спешки и с какой-то кроткой уверенностью Иван выкопал яму под свой рост. Ах, он должен именно лечь! Не такую уж чтобы совсем глубокую. Тем не менее непропорционально высокие брустверы по краям грозили рухнуть в любой момент, так что он не стал рассиживаться на последний перекур. Перекрестился – «Прости меня, Господи. Опять я от тебя сбегаю. Прости», – по-дружески похлопал по крестику и спрыгнул вниз. Сел в своё каноэ и начал осторожно загребать... землю руками. С ног начал засыпать себя. «Сколько силы во мне? На скольких её хватит? Хватило бы... да хоть бы и на одного... Но лучше-то, конечно, побольше. Хотя бы... двух...» – отчаяния не было.

«Суженая моя, я иду к тебе!» – были последние слова Ивана.

Уж как он ухитрился закопаться себя целиком, об этом никто никогда не узнает. Да только когда на следующий день чета пенсионеров-огородников, которые, обнаружив «свежую могилу» – да, последнее творение Ивана именно так и выглядело, как должна выглядеть могила, – заподозрили неладное и вызвали полицию, а потом сами же и помогали раскапывать её, ибо полицейские к увиденному отнеслись с крайним скептицизмом, решив, что там «в лучшем случае собака зарыта», – и когда все они вместе достали его из земли – Иван был мёртв. Он был совершенно седой, однако лик его был спокоен и умиротворён.

 

 

*   *   *

 

Наверное, зелёный свет шёл от индикатора какого-то прибора, который, как и все остальные, умер. Пока они дошли до него. Доползли. Зато они оказались у окна – одинокие проблески солнечного света, осмелившегося потягаться с дымом, радостно подмигивали, что оно прячется здесь. Серёжа, не совсем понимая, что делает, повинуясь всё той же неведомой силе, принялся бить по окну. И Вероника помогала ему своими кулачками.

Их усилия вознаграждены: стекло рассыпается на десятки непропорциональных осколков. Но оно успевает послать свои прозрачные стрелы в детей – струйки крови бегут по их рукам. Они не замечают этого, не обращают внимания – побросав тряпки, жадно хватают ртами воздух они. Словно выловленные рыбы на дне лодки хватают ртами воздух они.

Коварный дым тоже возликовал, бросился на свободу, таща за собой жар и огонь.

Здесь был выход на крышу, Серёжа видел его раньше, когда приходил сюда. Разве он был здесь? Был... но когда... А там, позади, там был бассейн! Был? Был. Можно выбраться на крышу другого блока здания – там пожарные уже снимают с кровли людей.

Но... нет! то было другое окно! А под этим... одна только... бездна! – с высоты четвёртого этажа всё покажется бездной.

Да нет же, что-то там, внизу, что-то там должно быть. И он видит... Замок! Как в сказке... Воздушный замок! То есть... надувной замок – аттракцион.

– Вероника! надо! прыгать! мы спасёмся! – он старается перекричать рёв и вой наступающей огненной стихии.

– Я боюсь! здесь! высоко... – она в ужасе и отчаянии мотает головой.

Дым мешает словам вылетать на простор, стягивает глотки ядовитым жгутом – огонь ещё жаждет получить своё.

– Ах, Вероника, мы уже столько! прошли! осталось совсем... чуть-чуть!

– Я... боюсь!

Они одновременно заходятся в кашле, словно кто-то рассчитывает прервать диалог и тем самым навечно оставить их здесь, на четвёртом этаже – вместе со всеми оставить их.

– Это наше... един... ственное... спасение! – жмурясь от дыма, Серёжа тянет её на подоконник. Откуда только силы берутся!

– Высоко! Нас спасут ангелы, я знаю! потому что мой папа... ангел!

– Глупенькая! разве ж ангелы допустили бы... такое! если бы они! существовали? – чу, чей-то кроткий смех эхом отозвался на его слова.

Вероника не совсем понимает, что происходит, не совсем понимает слов Серёжи, тем не менее в её голове привычно складывается... раз.. умное... су... ждение... Если папа – ангел, то почему он позволил... всему? почему он позволил уйти... маме? почему?

В ушах зазвенело.

И она протянула руку Серёже, и тот с восторгом и нетерпеливой жадностью схватил её – струйки крови на их руках в упоении слились! но дети не заметили этого, не до того им было.

Они взобрались на подоконник, кое-как взобрались, ибо слепли и глохли, тошнота разрывала внутренности, – и воздуха, ах, так не хватала воздуха. Чёрный-пречёрный дым неотступно бил их по пяткам, по затылку, огонь похотливо подползал всё ближе, вот-вот его языки оближут желанную добычу, жар становился невыносимым. Сейчас! Сейчас! – бухала невидимыми снарядами злоба по Небесам.

Но Серёжа и Вероника... прижались друг к другу, обнялись, зажмурились и...

Прыгнули!

Мир летел кувырком, а в глазах резвились фейерверки. И фиолетовые языки с ядовитым шипением расползались прочь от зелёной длани!

Замок – пускай и надувной, но всё же замок! – радостно раскрыл объятья летящим мальчику и девочке, – ах, укрыл их от огненной погони. Подбросил озорно, подбросил ещё раз! Гип-гип! Ура! Так чествуют победителей! И взвыл, взвыл в бессильной злобе кто-то, спрятавшийся за жутким ветром – сам ещё более жуткий. А где-то в неописуемо неземной гармонии зазвучали золотые трубы, торжественный марш заиграли, победный марш, свадебный марш!

Со всех сторон бежали люди. Серёжа и Вероника неподвижно лежали на заботливом батуте и с изумлением смотрели вверх – они не могли понять, что же они только что увидели, кто сопровождал их в этом... падении? полёте? вознесении?

 

Они жили долго и умерли вместе.

 

 

 

Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

13.09: Гости «Новой Литературы». Игорь Тукало: дорога без конца (интервью)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


Уже собрано на:

15.09: Леонид Кауфман. Синклер и мораль социализма (статья)

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за июль 2018 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2018 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!