HTM
Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2018 г.

Дмитрий Клер

Каминг-ин

Обсудить

Рассказ

 

Купить в журнале за август 2018 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за август 2018 года

 

На чтение потребуется 45 минут | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

18+
Опубликовано редактором: Вероника Вебер, 5.08.2018
Иллюстрация. Название: «Данте и Вергилий в аду» (1850 г.). Автор: Вильям Бугро. Источник: https://arts-dnevnik.ru/krik-munk/

 

 

 

Тут мне положено подвести к теме постепенно. Пригласить читателя к разговору. Когда говоришь о чём-то настолько личном, это как наждачной бумагой по сердцу.

Пусть будет так: продайте это сочинение журналистам. «Шокирующая правда смерти политика Ломова». Взамен вы поставите мне хороший балл, и я снова смогу поступить в университет.

Какой бы ни была тема, теперь всё известно. Политик Ломов умрёт, меня исключат, но прочтите всё до конца.

 

Это не сложнее, чем найти подходящую верёвку.

Все виды синтетических, включая профессиональное оборудование скалолазов, обязательно оставят на шее сизые полоски ожогов. Тут даже к гадалке не ходи.

Волокна пеньковой вопьются в горло так, что чесаться будет ещё лет десять. Сотни крошечных волокон, и все на моей шее. Мало приятного.

Обычная бельевая просто не выдержит вес человеческого тела. Проверял. Не менее четырёх видов, и все они рвались к чертям собачьим.

Я уже было совсем отчаялся, стал даже смотреть в сторону цветастого длинного шарфа. Его купила мать, подарила на какой-то из праздников, больше для того, чтобы показательно вручить на глазах у отца.

Так и представляю, как болтаются мои ножки со спущенными на них штанами, а вверху на люстре и вокруг моей шеи – разноцветная плоская змея. Висеть на таком шарфике будет как минимум комично. Будто сцена из дурацкого мультика для взрослых. Из тех, что рисуют, обкурившись марихуаной.

 

Выбрать хороший дилдак ничуть не легче. Здесь не подойдут все эти маленькие аккуратные розовые штучки, которые можно найти в материнской спальне.

Сначала я хотел выточить что-то из дерева, языческий идол божеству мужского начала. Нефритовый стержень, только из куска доски. Потому что хороший дилдак стоит хренову кучу денег. Какой смысл быть сыном настоящего депутата, если его принцип – это чтобы ты всего добился сам.

Тебя кормят, дают тебе лучшее образование, одевают в отличную итальянскую одежду. Шёлковые рубашки, брючные костюмы, идеально подобранные к ним галстуки. Словно сошёл с плаката об успешных людях.

Но стоит завести речь о деньгах – так ты даже резиновый член позволить себе едва способен. Хочешь денег – найди себе работу, так говорит мой отец.

«Я считаю, что гомофобия – это неправильное слово. Фобия – это когда чего-то боишься. Мы не боимся геев. Мы их презираем», – говорит он с телевизионного экрана. Посмотрим, что ты скажешь сегодня.

 

Да, потом я решил, что в этом вопросе лучше не экономить. Выбрать самый лучший хер из всех, что найдёшь. Королевскую анаконду среди фаллоимитаторов. Царь-дилдо. Один раз живём.

Когда стоишь в секс-шопе, уже третьем на твоём маршруте. Но по ощущениям всё как в первый раз. Переминаешься с ноги на ногу. Смотришь в пол, как стеснительная школьница из порноролика.

Ты, конечно же, придумал легенду. Что у твоего лучшего друга скоро день рождения. Что вы постоянно разыгрываете друг друга, подкидываете в сумки живых жаб, кладёте подушки со сжатым воздухом на кресла и надувных баб на кровать. Что подливаете слабительное и конский возбудитель в чай друг другу во время обеда в университетской столовой. Что вешаете таблички со словом «лох» на спину товарища. Всё в таком духе, никакого воображения.

И что именно в этот раз ты решил подготовить что-то особенное. И для этого тебе нужен вон тот малыш. Да, тот самый, который горделиво возвышается над всеми остальными, упираясь кончиком под самый потолок.

Когда же к тебе подходит продавец. Спрашивает: «Я могу чем-нибудь помочь? Что вам подсказать?». Так, словно пришёл выбирать себе игровую приставку. Или заскочил в продуктовый за картошкой. В этот самый момент. Такая продуманная легенда вот уже в третий раз просто вылетает из головы.

И ты просто мычишь и заикаешься под тяжёлым пронзающим взглядом всё того же продавца. Потом щёлкаешь пальцами возле уха, и говоришь первую чушь, что приходит в голову:

– Знаете, я хочу сделать подарок девушке, – говоришь, а ноги пытаются понести тебя к выходу. – Я скоро уеду на несколько недель, хочу, чтобы ей не было одиноко.

И тут, окончательно набравшись смелости, словно древнегреческий оратор во время выступления, словно Владимир Ильич Ленин перед пролетарской публикой, всей рукой с поднятой вверх ладонью показываешь на самый громадный резиновый хрен из всех, что есть в магазине.

– Есть ли у вас что-то подобное, только чуточку потолще, – говорю, а внутри всё сжимается. – Чёрного цвета. И вазелина. Ведро.

И вот продавец достаёт тот самый царь-дилдо, из тех, что даже на витрину не выставить. Ты узнаёшь его с первого взгляда. Всё, что ты видел в предыдущих двух магазинах, кажется таким мелочным, таким ненастоящим.

 

Вот он уже возвышается на моей тумбочке, что выглядит точно так же, как те, что ставят в казармах.

Легендарный монстр, Лох-несское чудовище, смазанное скользкой желтоватой мазью. Чёрный дракон, пахнущий презервативом. Длинный блестящий обелиск, толще моей руки.

Вот через люстру я перекидываю превосходную хлопковую верёвку. Добрых десять минут закрепляю её получше. Дёргаю двумя руками, проверяю надёжность узлов. Руки затекают и холодеют. Голова начинает кружиться, правый глаз наполняется слезами от постоянного света. Ещё не хватало упасть с табуретки раньше времени.

Накидываю петлю себе на шею и жду.

Тема для сочинения: «Оправдывает ли цель средства?».

 

Как сейчас помню момент, когда идея пришла мне в голову.

Ещё вечером ты смотришь, как твой собственный отец наливается кровью, но спокойным голосом, всячески пытаясь выглядеть как эстет, говорит с экрана телевизора:

«Гейсто, давайте по-русски, педерастия – это болезнь. Этих людей надо лечить. В монастырь их надо, в мо-на-стырь».

Для справок: «педерастия» – вполне себе литературное слово. С культурно, мать его, историческим значением. Можно показывать по телевизору, в вечернее время, где-то между выпуском новостей и передачей «Спокойной ночи, малыши».

 

Утром же один твой одногруппник кричит на всю аудиторию на другого.

– Эй, пидорок, сгоняй за кофе.

А вот здесь уже с литературностью не очень, Влад в ней не силён. Три раза в неделю он ходит в тренажёрный зал, и бугры мышц говорят сами за себя. Кроссовки Nike, футболка Everlast, спортивная сумка того же бренда. Любимая собака – питбуль, любимая музыка – лишь бы качало, любимый футболист – Вагнер Лав. Не путать с немецким композитором.

Саша, к кому он обращается, движением головы вскидывает длинную чёлку и говорит:

– Сам сходи.

– Слышь, ты чё, – говорит Влад, – опух?

Встаёт со своего места. Возвышается, как раскинувшая капюшон кобра. Всем своим видом показывает, что прямо сейчас выдерет этому моднику блестящую серьгу из уха. Заляпает кровью майку от «Гуччи», тридцать пять тысяч семьсот рублей по местному курсу доллара.

Затолкает в жопу кроссовки-сникеры с оранжевой подошвой, ещё сорок две тысячи. В общем, за одну драку нанесёт финансового ущерба больше, чем некоторые тратят на свадьбу.

Переломает все пальцы, и слишком смелый завсегдатай танцполов уже никогда не станет ди-джеем.

И тут между Владом и Сашей встаёт непреодолимая стена из женского сострадания.

Будешь обижать Сашу – не видать тебе больше Таниных сисек.

И Леночка больше не напишет тебе реферат.

А Мария посвятит тебе целый выпуск на своём ютуб-канале. Четырнадцать тысяч подписчиков, это не шутка.

Вот так социальное давление в очередной раз побеждает грубую силу. Влад мычит:

– Да я пошутил, вы чё.

И садится на место. За кофе он тогда, к слову, так и не сходил.

 

А в моей голове сразу картинка. Одно решение, небольшое представление – и все мои проблемы окажутся решены. Как в семье, так и в личной интимной жизни.

В обществе всё достаточно просто. Бренды, движения, социальная позиция. Главное – оставаться в образе.

«Я – либертарианский чайлдфри-нонконформист». Или что-нибудь в этом роде. С этого момента отношение к тебе определяется твоим персональным брендом. Хочешь что-нибудь получить – просто выбери подходящую марку или хештег.

А что может быть лучшим брендом, чем сексуальная ориентация. Или хотя бы позиция насчёт. Как вот у папашки моего. Говори по ящику про педерастию, получай голоса электората.

И вот я стою на грубой табуретке, со здоровенным чёрным резиновым членом. Замерев, жду шагов по коридору.

 

Тема для сочинения: «Согласны ли вы с утверждением: «Человек, который непременно хочет чего-нибудь, принуждает судьбу сдаться».

В этом весь фокус. Ребёнку сельского алкоголика вовсе не надо кем-то становиться. От них не ждут ничего большего, чем если сын станет слесарем или там трактористом. Или хотя бы не станет таким же алкоголиком.

Пятёрка за контрольную по русскому языку – торжественное событие. За четверть по музыке – уже праздник почище Нового года. С салютами, застольем, хороводом из медведей.

Поступил в ПТУ – герой. Не начал курить к шестнадцати годам – и твой статус в глазах семьи взлетает до уровня богоподобия. Так я себе это представляю. В нормальной, обычной семье.

Но когда твой отец – скандально известный политик Ломов, одними пятёрками не отделаешься. Даже не заставишь обратить на себя внимание.

Не хватит ни курсов актёрского мастерства, ни юношеского разряда по шахматам.

 

Но вот он идёт мимо комнаты.

Гомофобия – достаточно правильное слово. Мы боимся, что сегодня наш сын смотрит японские порнографические мультики. А завтра висит под потолком, рядом с конских размеров дилдаком на тумбочке.

Когда я слышу шаги, сердце колотится уже где-то в районе гортани. Конечно, в моей руке есть нож, на всякий случай закреплённый петлёй вокруг запястья. Это если отец решит не заходить в комнату, или не сможет вовремя вытащить моё бьющееся в асфиксии тело.

Сложнее всего опрокинуть табуретку так, чтобы та издала достаточно подозрительного шума. Но при этом упасть недостаточно резко, чтобы не свихнуть себе шею. Было бы глупо, действительно, умереть так. Тут нужна определённая сноровка.

Глубокий вдох, чтобы брыкаться как можно дольше. И опора уходит у меня из под ног. Антракт.

 

Основное представление только начинается.

Когда меня откачивают через искусственное дыхание рот в рот, я хватаю отца за затылок ладонями и пытаюсь засосать. Высунуть свой язык настолько сильно, насколько смогу. Болтая им из стороны в сторону, вверх и вниз, как будто самого факта поцелуя недостаточно.

Тот отпихивает меня, плюётся. Борюсь с приступом тошноты, но старательно делаю вид, что просто не отошёл от удушья.

– Это сильнее меня, – говорю. – Словно бес вселился и никак не отпускает.

Говорю, вызывая в памяти все грустные сцены. Сцену смерти Короля Льва. Как застрелили мать Бэмби, что сталось с Белым Бимом Чёрное ухо. Все слезливые песни, что слышал в жизни. Вспоминаю даже про Хатико, но проклятые слёзы никак не хотят идти.

– Я плохой человек, – говорю. – Зараза нашего общества. Такие как я не должны жить на свете.

Колю себя в руку кончиком ножа, надо почувствовать боль. Вызываю в памяти образы всех бросивших меня девушек, но в глазах сухо, как во рту после бурной пьянки.

– Если бы это можно было как-то вылечить, – говорю. – Может, есть какие-то врачи или клиники.

 

Смотрю в глаза отцу. Те же самые, как когда я подрался с мальчишкой в младшей школе. Ну, как подрался. Он избил меня по самое не балуйся.

Тогда я пошёл к учителю, на глазах у целого класса. А потом про это узнал мой батя.

Этот взгляд означал только одно. Сейчас снимут ремень и вдогонку за выбитым молочным зубом разукрасят ещё и задницу. Потому что не решил своих проблем как мужчина. Потому что пошёл жаловаться.

И вот я уже рыдаю на коленях матери.

Та не отстраняется, и лишь сочувственно гладит по голове. Когда истерика умолкает, меня отправляют к себе в комнату.

Следующий час я слышу крики, грубый голос папы и визжащее сопрано мамы.

Отец грозится снять охотничье ружьё со стенки. Мать бьёт об пол дорогую тарелку ручной работы.

Наконец дверь открывается и мне говорят:

– Собирай вещи. Ты сегодня же едешь в монастырь, я договорился.

 

Несколько месяцев в монастырской глуши. Вдали от учёбы, от политика Ломова дома и на экране телевизора. От тупых клишированных спортсменов и модников, мечтающих стать ди-джеями.

Когда меня отправили работать в монастырском саду, я связался с отцом.

– Столько мужских тел, все потеют, работают, – говорю. – Мне кажется, я даже вижу мышцы монахов сквозь монастырскую форму. Не уверен, что смогу вылечиться, если всё так продолжится.

Отец говорит с кем надо, и я могу просто валяться целыми днями, ничего не делая.

Когда мне окончательно надоедает, говорю:

– Похоже, свершилось чудо.

Отец не верит, но спустя всего неделю мне удаётся его убедить.

 

Теперь, если у меня находят порножурнал, то одобрительно хлопают по плечу. Молодец, сынок. Так держать.

Когда я говорю, что за два месяца сильно отстал по учёбе. Что не смогу теперь всё выучить к сессии, но это было важнее. Мне впервые в жизни дают денег на взятку преподавателям.

Когда я прошусь в ночной клуб. Говорю, там будет много пьяных девушек, эротично двигающих телами. Может быть, это поможет в моей реабилитации.

Никаких проблем. Отец сам привозит меня к клубу, под видом, что заботится обо мне. На самом деле он просто хочет удостовериться, что клуб не гейский.

Дальше – больше. Каждую пятницу мне дозволено зависать в стриптиз-баре. Первое время депутат Ломов сопровождает меня. Тогда приходится делать скучающий вид.

И совать танцовщицам деньги с таким видом, словно таскаешь каштаны из огня.

Но мать очень быстро говорит оставить меня одного. Говорит, не то чтобы я ревновала. Понимаю, что сын важнее. Но ты же публичный человек, что станет, если тебя увидят?

Интересно, что будет, попроси я снять мне шлюху. Как поборник телевизонной нравственности решит внутренний конфликт между ненавистью к геям и ненавистью к проституции.

 

Весь фокус в том, что шлюха мне уже без надобности. Родители об этом пока только не в курсе. Считают, что моё излечение зашло не настолько далеко.

Потому что как только в группе узнают о случившемся. Как только начинают перешёптываться, кидают косые взгляды, украдкой показывают пальцами.

Когда другие парни меня презирают, шутят про то, что лучше не поворачиваться ко мне спиной. Называют глиномесом и заднеприводным.

Когда начинают отвешивать пинки и тумаки, я знаю, что дальше они не пойдут. Избить меня – всё равно что избить женщину.

В этом мало приятного. Но всё это – малая жертва. Ради достижения великой цели.

Ведь теперь мне открыт проход в трусики каждой девушке в зоне моей досягаемости. Этот ключ, этот секретный код – буквы «г», «е», «й». Тут есть нюансы. Мало просто назваться геем. Нужно быть именно тем геем, которого хочет видеть конкретный человек.

Изучение потребительского спроса, желания и ожиданий аудитории – вот основа для грамотного маркетинга.

Потому что репутация – наше всё.

 

– Приходи ко мне заниматься, – говорю я Тане.

Главное – чтобы бренд соответствовал ожиданиям потребителя.

У Тани очень богатый словарный запас. Она называет Антарктиду – Атлантидой. Макулатуру – номенклатурой. Слово «филантроп» она воспринимает как ругательство. Зовёт линолеум миллениумом и наоборот. Ходит зимой без пальта. Ждёт встречи с Владом у метра. Зато сиськи у неё будь здоров. Поэтому с ней всегда есть о чём поговорить.

– Быть может, – говорю, – у меня просто не было подходящей девушки.

Говорю, щедро подливая ей в колу отцовский джин. Листая фотографии Брэда Пита на ноутбуке.

– Те, что были, – говорю, – ничего не умели и не очень следили за собой.

Говорю, пока Таня дует в мятную жвачку, будто жаба раздувает щёки. Гоняет воздух в пузырь и обратно, пока тот не лопнет. Потом облизывает свои пухлые губки острым кончиком языка, загоняет белые ошмётки обратно в рот. Говорю, пока её проглядывающие сквозь майку соски покачиваются от каждого вдоха.

Запах мяты, духов и женского пота заставляет мои ладони становиться влажными.

– У тебя отличная помада, – говорю. – Плохо, что мужчинам не разрешают пользоваться косметикой. Всегда хотел.

Говорю, пока мой член пульсирует и разбухает. Пока сердце колотится где-то за ушами.

– Брэд такой красавчик, – говорю. – А вот Анджелина давно уже не конфетка. Было бы здорово, если бы с ним была девушка вроде тебя.

Говорю, пока Таня крутит на пальце кончик белокурого локона. Оттягивает его в сторону так, что я замечаю более тёмный цвет у корней.

– Здесь жарко, – говорит она. – Я сниму майку, тебя же это не смутит?

– Пожалуйста, сколько угодно, – говорю. – Ты, конечно, красивая. Но меня трудно перевоспитать. Не думаю, что ты смогла бы даже специально.

Говорю, пока Таня морщит нос. Прищуривается на меня, стянув свои губы как пружину. Пока нарочито медленно стягивает с себя майку. Высоко поднимает руки, словно потягиваясь. Белья на ней нет.

– И запах духов у тебя неплохой, – говорю, как ни в чём не бывало. – Это «Шанель»?

Ваниль, роза и что-то ещё, достаточно сладкое, если не сказать – липкое. Стеклянный блестящий золотистый персик, круглый флакон цвета кожи, с надписью «Сhance». Шесть тысяч рублей с небольшим, стоит на тумбочке моей матери. Она использует всего несколько капель, короткое нажатие на шею и на запястья. Таня же, похоже, вылила на себя ведро.

Голубые глаза Тани на долю секунды становятся круглыми, то ли оттого, что я разбираюсь в духах, то ли от того, что её чары не сработали.

 

Секунду спустя она снова мило улыбается, только губами, без глаз. И хлопает, хлопает на меня своими длинными ресницами. При этом взгляд как у картёжника за игральным столом. Немного даже хищный. С таким взглядом тебя скорее хотят сожрать, чем трахнуть.

Говорит, закладывая руки за спину, поднимая голову вверх, как будто разминаясь:

– Да, «Шанель», унюхал. Влад никогда не обращал внимания на мои духи. И на макияж. Я ведь для него хочу быть красивой.

Стрелки, тени, оттенок помады, ведро приторных духов. Всё это для создания уникального в своём роде товара «Таня с отличными сиськами». Мы живём в фарфоровом мире, где каждый хочет быть уникальным, но ничем не отличается.

Не дожидаясь, пока начнётся нытьё и пропадёт охотничий интерес, перебиваю:

– Не очень приятно про него слушать. Ты знаешь, как он относится к таким, как я.

– Понимаю, – говорит Таня.

Опускает глаза. Снова поднимает. Смотрит на меня.

– Хотел бы я исправиться, – говорю. – Если бы я был гетеро, мне бы нравились такие девушки, как ты.

Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку стула, задрав голову вверх. Вспоминаю череду советов о том, как вести себя с девушками, чтобы те давали.

Будь оригинальным. Делай комплименты. Обесценивай. Притягивай и отталкивай. Можно в одном предложении.

Говори необычными фразами. Будь нежным. Будь грубым. Будь уверенным в себе. Покажи уязвимость. Будь собой. Подстраивайся под девушку. Будь неприступным. Прояви инициативу. Стремись узнать собеседника. Создай себе образ. Будь товаром.

В видеоролике, где толстоватый лысый мужик час рассказывает о том, как много женщин он совокупляет ежедневно.

На веб-семинаре, где блёклая девушка с серой кожей рассказывает о секретной технике ФБР по харизматичности.

В статье, которую десятиклассник пишет, чтобы заработать себе на чебурек.

На сверхсекретном мастер-классе по НЛП, который можно приобрести только сегодня по рекламной ссылке сбоку страницы.

Ничего из этого не работает, если ты не гей.

 

Таня озадачена. Она видит, как мой поршень выпирает из штанов.

– Это всё Брэд, – говорю. – Ну ты только посмотри, какие у него губки.

Таня поворачивается ко мне всем корпусом. Двигается ближе и ближе.

Тема для сочинения: «Достижение каких целей приносит удовлетворение?»

Я закрываю глаза.

Что-то мягкое раздвигает мои губы. Скользкий мятный угорь проникает ко мне в рот. Я отстраняюсь, отворачиваю лицо в сторону. Всей своей миной изображаю омерзение.

Важен не секс, важно овладевание. Акт насилия над жертвой. А при изнасиловании не должно быть никаких поцелуев.

Пиранья впивается своими зубками в мочку уха. Склизлая улитка опускается ниже, оставляя за собой мокрый след. Пиявка впивается в шею, в месте прикосновения будет фиолетовый кровоподтёк. Неведомая сила тянет меня за майку к себе.

Её рука хватает мой столбик прямо через штаны, так что внутри всё сжимается. Когда хищное растение заманивает насекомое, чтобы потом его переварить, оно чувствует себя так же.

Я позволяю кинуть себя на кровать безвольной куклой, позволяю снимать штаны, но плотно прижимаю майку руками. Позволяю тереться о свой столбик сиськами, позволяю водить скользким угрём по самому кончику.

Когда она плотно обхватывает мой поршень губами и целиком всасывает, я закусываю нижнюю губу. Слышу свой собственный стон на фоне звука, как будто Таня хлебает суп. Затем она пальцами берёт у основания поршня, и пока её губы движутся вниз, руки поднимаются им навстречу. Затем губы идут вверх, а пальцы опускаются. Это повторяется снова и снова, ритмично, словно рядом стучит метроном.

 

Когда я чувствую во рту вкус крови из прокушенных губ, когда мои пальцы когтями до судорог сжимают покрывало, Таня встаёт. Игриво снимает трусики прямо под юбкой. И медленно садится сверху, тыча сиськами мне в лицо.

– Нравится? Нравится, да, – говорит она. – Я же вижу, что нравится.

Жестом показываю ей замолчать. Не портить чистое овладевание своими грязными разговорами. Насильник не спрашивает, нравится ли жертве. Так что, девочка, заткнись и продолжай меня насиловать.

Таня скачет на моём поршне, бьётся об меня, будто морской прибой бьётся о скалы. Я до хруста сжимаю пальцы на ногах, представляя, как тысячи огромных сисек со всех сторон тянутся к моему лицу.

В момент перед кульминацией сиськи расступаются, и на их месте само собой возникает загорелое лицо Брэда Пита.

Таня не скажет, что я скорострел. Что заканчиваю быстрее, чем она успевает начать. Даже мысли не будет обвинить меня в этом.

Она радостна и горда собой. Только что в неё вошёл примерно литр моего молока, не меньше, судя по ощущениям. Мой долбаный поршень можно использовать вместо гидранта, он один заменит собой целую пожарную бригаду. А Таня буквально светится от счастья.

– Не бойся, – говорит она. – Я принимаю таблетки. Никто ничего не узнает. Это будет наш секрет.

– Знаешь, – говорю я, – когда я с тобой, мне действительно начинают нравиться девушки. Спасибо.

Она наклоняется, чтобы поднять с пола свои трусики.

– Начинают? – спрашивает она игриво. – Я думала, после меня ты станешь убеждённым гидросексуалом.

 

Когда она уходит, я включаю телевизор. Палец лениво вдавливает кнопку пульта, я слышу музыку и вижу эпилептические вспышки фотокамер с экрана. Быть может, в них есть азбука Морзе, и кто-то шифрует этими вспышками слова: «Спасите, нас морят голодом». На фоне этих вспышек бесконечный парад худых моделей, дефилирующих в новой дизайнерской одежде.

Из той, что похожа на наряды душевнобольных. Которые шили в рамках программы излечения героиновой зависимости, мучаясь от ломки.

Пустые выражения на лицах, равномерные, ничем друг от друга не отличающиеся походки. Меняются цвета волос и причёски, меняется мелодия, под которую идёт дефиле, меняются идеи и фасоны нарядов. Неизменным остаётся чувство, что вместо разных девушек по подиуму ходит один-единственный клон, взятый в рабство хитрыми маркетологами. Выведенный в лабораторных условиях, так что по закону это не совсем человек.

Палец нащупывает кнопку следующего канала, я закрываю глаза и слышу голос отца:

«ВИЧ-инфекцию принесли чернокожие гомосексуалисты, которые спаривались с обезьянами».

Гомофобия – правильное слово.

 

На следующий день я слышу, как она хвастается подруге. Говорит, что она настолько секси, что от неё даже геи кончают.

Во время пары я кидаю ей смс. «Было здорово».

«Повторим?», – пишет она в ответ.

Я не отвечаю. Подсаживаюсь ближе к Лене.

– Слышал, в детстве ты ходила в воскресную школу, – говорю. – Мне нравится церковь.

Леночка прислоняет палец к губам, взглядом показывая на преподавателя. Выразительно тычет лбом в его сторону.

– Недавно я месяц провёл в монастыре. Там меня лечили от содомии постом и молитвой, – говорю. – Немного помогло, но когда вернулся сюда, мне всё хуже и хуже. Общество такое безнравственное.

Ловлю на себе взгляд Тани. Та хихикает в кулачок. И снова хлопает, хлопает на меня своими ресницами.

Лена говорит, не отрывая взгляда от тетради:

– Я понимаю, что тебе тяжело. Но давай поговорим после занятий.

 

После занятий я жду её возле входа. Вижу, как Влад куда-то спешит, постоянно осматривается по сторонам. Нет лучшего способа привлечь чьё-то внимание, кроме как стараться его не привлекать.

Теперь нас двое таких, играющих в шпионов. Один следит за тем, чтобы его никто не видел. Другой – за тем, чтобы первый не понял, что за ним следят. Во рту сухо, тело наполнено электрической дрожью, я прячусь за деревьями, смотрю вверх, насвистывая, дёргаюсь от каждого движения головы Влада, только бы он не посмотрел на меня.

Когда он заходит за угол, в тёмную арку внутри соседнего дома, я замедляю шаг.

– Finally! – слышу я. – Endured so long.

Голос смутно знакомый, сменяется чавканьем, склизлыми звуками чьих-то губ.

«Он изменяет Тане», – думаю я, и становится обидно. Да, она тоже спала со мной, но он ведь об этом не знал. Она считает меня голубым, это даже не расценивается как измена. Скорее – соломинкой, протянутой утопающему.

Но чей это голос?

Я заглядываю за угол и вижу, как Влад прижимает к стене чернокожего парня из соседней группы. Я помню, тот даже не знает русского, неясно, как он смог поступить и зачем учится.

Они целуются, их руки хаотично блуждают по телам друг друга. Словно причудливый осьминог, в которого ткнули палкой.

Моя челюсть отвисает вниз, но когда я собираюсь уходить, под ногами предательски звенит пустая пивная банка. Влад поворачивает голову, и я не успеваю укрыться за спасительной стеной.

Доля секунды, и вот я уже бегу прочь. За спиной слышится топот, скоростной автомобиль врезается мне в пятку, и асфальт стремительно летит навстречу.

Кувыркаюсь, пытаюсь встать, и тяжёлый локомотив врезается мне в нос. Пока что-то липкое стекает по моему подбородку, затекает в рот, капает на дорогую итальянскую рубашку, Влад медленно разжимает пальцы своего кулака и говорит:

– Расскажешь кому-то – убью!

Пока он сплёвывает, цедит тонкую острую каплю сквозь зубы, прямо мне на галстук, я говорю:

– Ты что, брат. Я же свой. Я такой же, как ты.

– Никакой ты не гей, – говорит Влад. – Это сразу видно. Косишь под необычного, чтобы заслужить внимание.

Он молча уходит. Я с минуту провожаю взглядом его широкую спортивную спину, он не оглядывается.

 

Зачем-то бреду в сторону университета, шатаюсь из стороны в сторону, перед глазами плывёт.

Сажусь на ступеньки, обхватив руками колени, опустив голову вниз.

Читаю шёпотом, словно заклинание, словно молитву:

– Хоть бы мой нос не сломан. Хоть бы мой нос не сломан. Хоть бы мой нос не сломан.

Когда я повторяю эту фразу в тридцать шестой раз, по щекам уже бегут слёзы, смешиваясь с кровью. Это зелье всё капает вниз, но я не пытаюсь остановить этот поток.

Что-то мягкое ложится мне сзади на плечо. Я резко дёргаюсь, чуть не ударив девушку локтем.

– Что с тобой? – говорит она. – Тебя что, избили?

Я поднимаю на неё голову. Смотрю в бесконечно заботливые голубые глаза ангела.

Лена садится на корточки рядом со мной. Говорит:

– Запрокинь голову.

Бросает стопку чужих рефератов на пыльные ступеньки.

– Рубашка теперь не отстирается, – говорю я. – Придётся выбрасывать.

Говорю, пока она роется в сумке, пока извлекает на свет безбожный розовую, пахнущую спиртом пачку влажных салфеток.

Она затыкает мне нос.

– Рассказывай, что произошло.

– Меня избил один гомосексуалист, – говорю я. – Тот чернокожий студент, из сатанинской Африки. За то, что я не хочу быть как он. Хочу быть нормальным.

Говорю, и шумно всхлипываю.

Она вытирает мне слёзы и кровь. Прикосновения тёплые и прохладные одновременно. Трепетные, осторожные. В ней не возникает вопроса, как он об этом узнал, если даже не говорит на нашем языке.

– Кровь перестала, – говорю. – Спасибо.

И встаю. Намеренно шатаюсь, как будто падаю, но в последний момент хватаю девушку за плечо.

– Ты что выдумал? – говорит она. – Вдруг у тебя сотрясение. Я провожу домой.

 

Мы идём по улице, и моя ладонь наполняется теплом её талии. Мой поршень набухает, упирается в ширинку с той стороны, так что я всё ещё шатаюсь. Лишь немного усиливаю неловкую походку.

До дома идти совсем недалеко, и я радуюсь, что не придётся ехать в метро.

Она молчаливо ждёт, пока я достану ключи, держит меня за локоть, словно на пороге может произойти что-то страшное.

Не спрашивая, заходит ко мне.

– Где у вас умывальник?

Я молча машу рукой в сторону ванной, и мы идём туда. Она помогает мне умыться. Вода отрезвляет, я чувствую, как мой поршень сжимается обратно.

Говорю:

– Я не виноват, что я такой.

Вряд ли она услышала хотя бы половину слов. Трудно что-то выговаривать, постоянно фыркая водой.

Говорю, пока она берёт меня за щёки ладонями, смотрит в глаза, просит посмотреть на свет. Выносит вердикт:

– Зрачки нормальные, сотрясения нет.

– Это всё происки бесов, я знаю. Дьявол искушает меня, – говорю. – Не даёт найти хорошую, заботливую, хозяйственную девушку.

Говорю, пока она вертит моей головой из стороны в сторону.

– Сильно же тебя. Останутся фингалы, – говорит она. – На оба глаза.

Говорю:

– Добрую христианку, которая излечит меня от гейства. А когда его план не срабатывает, он посылает ко мне своих слуг. Эти негры, это всё равно что черти.

Она прижимается ближе, всё ещё не выпуская моё лицо.

– Знаешь, как тяжело, – говорю. – Мечтаю о том, как женюсь на нормальной девушке. И у нас будет много детей. Но дьявол…

Она не даёт мне договорить. Касается моих губ коротким поцелуем.

– Ничего, – шепчет. – Есть те, кто тебе поможет.

Я страстно хватаю её за талию. Кусаю губами щёки и шею.

– Спасибо, – шепчу ей на ухо.

Она отстраняется. Отталкивает меня руками.

– Извини, – говорит она. – Просто у меня ещё никого не было.

– Понимаю, – говорю. – Ничего страшного.

 

Сажусь на край ванны, опираюсь локтем в колено, а лбом в локоть.

– Хорошо, что ты бережёшь себя до свадьбы, – говорю. – Кому-то сильно с тобой повезёт.

Говорю, и снова вспоминаю, как отец бил меня ремнём. Вспоминаю во всех деталях, как этот кожаный жгут с армейской бляхой ударял по моей спине и заднице, как я вопил, в слезах и соплях, пытался вырваться, крутился словно бесноватый, отчего становилось только больнее.

И слёзы снова капают с кончика моего носа. На этот раз без крови.

– Всё хорошо, – говорит она.

Говорит, и расстёгивает свою блузку. Снова пододвигается ближе.

– Только, пожалуйста, будь аккуратней.

Я падаю перед ней на колени, стягивая длинную юбку вместе с трусами. Чувствую, как запах рыбы смешивается в моём носу с запахом водопроводной воды и собственной запёкшейся крови.

– Не здесь, – говорит она.

Но я уже касаюсь языком её кислой ракушки. Её тело содрогается в такт моему движению.

Я присасываюсь к ней, плотно прижимаюсь губами и втягиваю воздух в себя. Втягиваю, пока её ноги не подкашиваются, пока она не оседает на пол.

Я налегаю на неё всем весом, заставляя лечь на резиновом душевом коврике. Спускаю штаны до колен. Двумя руками хватаю за грудь, так сильно, чтобы ощущать бугорки сосков прямо через бюстгальтер.

Мой поршень никак не хочет в неё входить, она жмурит глаза, всё время дёргается и отворачивает лицо.

Когда всё получается, она издаёт стон, протяжный визг, похожий на крик чайки.

Моя рыба-меч выскакивает на поверхность и снова вонзается в пучину. Снова и снова, пока её тело не растечётся по полу ванной как бесформенная туша медузы.

Всё это время она кричит, упираясь одной рукой в поверхность ванной, другой в стену.

 

Бьюсь об заклад, она не так представляла свой первый раз. Там наверняка должны были быть свечи, лепестки роз, роскошный балдахин под самый потолок. Классическая музыка Чайковского, и птица Сирин, порхающая под люстрой. Огромные ангельские крылья, укрывающие под своей сенью влюблённых.

Но она никогда не подумает, что я был недостаточно нежным. Ведь сегодня она дева Мария, спасающая грешника. Мученица, приносящая себя в жертву ради спасения чужой души.

Я сползаю с неё, ложусь рядом, силой заставляя сесть сверху. Она всё так же кричит и жмурится, но послушно скачет на мне, как маленькая серебряная рыбка, блестящая на гребне волны.

Я останавливаюсь на несколько секунд, сажусь, пока мой поршень всё ещё внутри. Стягиваю с неё блузку и бельё, снова откидываюсь на спину.

Закладываю руки за голову и кивком приказываю продолжать. Изо всех сил сдерживаю стоны, закусив кончик языка. Это поможет продержаться подольше, продлить пытку на несколько драгоценных минут.

Важен не секс, важен – акт подчинения.

Смотрю, как её аккуратная грудь с идеально круглыми розовыми сосками движется вверх и вниз. Когда я заканчиваю, она облегчённо вздыхает.

Падает рядом мешком с мокрым песком. Сдавленно улыбаясь, рисует что-то пальцами у меня на груди.

– Ну, – говорит она. – Как тебе?

– Ты прекрасна, – говорю я. – Ты буквально спасла меня.

Она отворачивается и рыдает. Я слышу, как её всхлипы резонируют от стен ванной.

Когда она встаёт, я вижу на её спине синеватые следы от резинового коврика.

– Проводить тебя до метро? – спрашиваю я.

– Что ты, что ты, – говорит она. – Тебя ведь избили.

 

Я закрываю за ней дверь, иду в комнату, ложусь и включаю телевизор.

Вижу, как глаза отца бегают из стороны в сторону. Как его рука, стиснутая в коготь, тянется в сторону рта. Как он всё время останавливает её, чтобы не грызть ногти во время эфира.

«Это правда, что ваш сын гомосексуалист?» – спрашивает репортёр.

«Сколько вы пожертвовали монастырю на его лечение?» – спрашивает другой.

Вечером, когда он возвращается мрачный и злой, за ужином из картофеля и индейки я говорю ему:

– Пап, я видел эфир. Можно я выступлю перед публикой? Обелю наше светлое имя.

На следующий день он разрешает мне не идти на учёбу.

 

В телевизионной студии я говорю:

– Да, у меня были некоторые проблемы, но милостью Господа я исцелён.

Говорю, и думаю, что бог давно уже мёртв. Так писал какой-то философ, из тех, которых никто не читает, но все цитируют. И, чёрт возьми, он был прав.

– Другие гомики пытались меня избить, – говорю. – Но я сражался с ними как лев, и один уложил семерых. Потому что я не гей.

Говорю и вспоминаю запах собственной крови.

– Как хорошо, что у меня такой отец, – говорю. – Без него бы я пропал и стал одним из этих.

Говорю и мечтаю, чтобы все гомосексуалисты в мире, настоящие гомосексуалисты, однажды собрались вместе и избили его до потери памяти. Говорю, но не видел, как он выбрасывал мой царь-дилдак, что этот монстр всё ещё в нашем доме. Задаю себе вопрос «Зачем?».

– Долбить друг друга в задницы противоестественно, – говорю. – Это болезнь, от которой можно излечиться. И я тому живое свидетельство.

Говорю и вспоминаю, что большинство геев предпочитают оральный секс. Я читал об этом, для того чтобы сделать свой образ более реалистичным. Говорю и верю во все исследования, говорящие о генетических отклонениях среди гомосексуалистов.

– Если бы не программа моего отца, – говорю, – я уже болел бы ВИЧ. Вы ведь знаете, что его принесли гомосексуалисты?

 

Мои мысли, моя память, моя вера, мои мечты – всё это нематериально.

Материальны синяки под глазами, что делают из меня енота. Милого, забавного, вызывающего сострадание.

Материальны слова, произнесённые на камеру. Даже легенда, где доблестный отец спасает заблудшую овцу – и та более реалистична.

Материально то, что я теперь свободен от учёбы. Что отец стал смотреть на меня с уважением.

Материальны гневные письма, что присылают мне на почту настоящие гомосексуалисты. Материальны письма поддержки от «нормальных» людей. Письма, полные жестокости, призывов сжигать на кострах, полные предрассудков и вымысла. Письма гомофобов, которые всё равно меня ненавидят. Всё это материально.

Нематериальна Лена, которую я больше не видел и которой не смогу посмотреть в глаза. Нематериален Влад, способный снова меня избить, попадись я ему на пути. Почти материальна Таня, которой я то и дело думаю написать ещё разок. Повторить терапию.

Материален страх, что Влад узнает мой адрес от Лены или Тани. Тогда его кулак вновь станет реальным.

И время от времени реален видеоблог Марии. Я больше не смотрю телевизор, я – живу в нём. Она же всё снимает эти дурацкие ролики, где разбирает мои выступления. Говорит, что белые цис-мужчины заставляют меня говорить это всё. Говорит, что патриархат угнетает меня, и поэтому я несу всю эту чушь с экрана. Разбирает статьи по профайлингу, анализирует мои жесты и мимику, чтобы доказать, что я лгу.

Меня самого не существует. Есть лишь бренд имени меня. Запоминающийся медийный образ. Как надпись «Pitbul» на шапке Влада. Гомосексуальная собака-убийца, жаждущая вырвать мне глотку.

Тема для сочинения: «Самая опасная ложь – это ложь самому себе».

– У нас в группе есть один спортсмен, – говорю я. – Он только строит из себя гетеросексуала, а на самом деле тот ещё пидорок.

Будьте бдительны. Смотрите, не колыхнулось ли у кого в мужской раздевалке. Не поворачивайтесь к нам спиной.

Гомофобия – правильное слово. Это страх того, что любой гей только и мечтает, что о твоей не самой аппетитной заднице. Что он готов на всё, чтобы заполучить её. И самое главное – что тебе это понравится.

Я говорю это все, и пот стекает по лбу. На улице май, но жара стоит летняя. Что я забыл в этой душной студии?

 

После эфира говорю отцу, что у меня свидание с девушкой. Да-да, настоящей девушкой, но я пока не хочу вас знакомить. Можно я не стану приходить в ещё одну передачу?

После – сажусь на метро и еду купаться на озеро.

Впервые в этом году я плыву. Вода касается моей кожи, обнимает меня, целует и ласкает каждый сантиметр моего тела. Здесь нет ни геев, ни гомофобов, здесь нет отца и одногруппниц, нет телекамер. Только я и вода.

Выйдя на берег, я вижу Марию. При виде меня она как гребень вонзает пальцы в свои короткие зелёные волосы.

– Привет. Я думала, ты на съёмках, – говорит она. – Давно не видела на учёбе.

– Я сбежал, – говорю. – Надоело идти на поводу патриархата. Но если не стану, отец выгонит меня из дома.

Она улыбается:

– Малая цена за мировую свободу, – говорит. – Ты должен взбунтоваться. Рассказать миру правду.

Правду о том, что я купил дилдак и разыграл спектакль, чтобы привлечь внимание отца. Правду о том, как я притворяюсь голубым, чтобы спать с девушками. Парадокс современного общества. Парадокс имени меня.

– Легко тебе говорить, – говорю. – Ты гетеросексуалка, и не знаешь своих привилегий. А у отца, между прочим, ружьё. Клянусь, если хоть раз я скажу открыто, что хочу спать с мужчинами, он меня пристрелит.

Она чешет макушку, поднимает руку, отчего её маленькая грудь привлекательна даже в закрытом купальнике.

– Понимаю, – говорит. – Ну ты там держись.

Я чувствую, что мой поршень начинает шевелиться. Знаю, что в плавках это не скроешь.

– Между прочим, – говорю, – я бисексуал. Но грязным патриархальным свиньям на это плевать. Для них я всего лишь пидор. Всюду сексизм, расизм и угнетение.

 

Она садится на песок. Смотрит на меня снизу вверх, прищуривая один глаз. Потом смотрит на мои плавки. Затем снова на меня. Говорит:

– Хочешь со мной переспать?

Я киваю, абсолютно ошарашенный.

Она берёт меня за руку и по пути объясняет:

– Общество диктует нам модель поведения. Говорит, что девушка не может просто спать со всеми подряд, чтобы получить удовольствие.

Я молчу.

– Говорит, что если ты гей, или би, ты должен этого стыдиться. Навязывает нам шаблоны сексуального поведения.

Я покорно иду за ней следом. Словно прикован наручниками.

– В мае здесь никого нет, – говорит, – так что мы можем быть свободными.

Она заводит меня в раздевалку. Без всяких прелюдий стягивает купальник.

– Ложись, – говорит.

 

Я ложусь. И она, камбала, падает мне на лицо. Волосы здесь кажутся мне длинней, чем у неё на голове. Они мокрые от грязной озёрной воды и пахнут ничуть не лучше. Меня тошнит, но я послушно всасываю ей клитор.

Не отрывая губ, вывожу языком букву «А».

И думаю о том, почему обрезание только женских половых органов считают насилием.

Вывожу языком букву «Б».

И думаю, почему раз общество такое патриархальное, среди бездомных мужчин в три раза больше, чем женщин.

Вывожу языком букву «В».

И ощущаю себя дзен-буддистом, спокойно принимающим свою судьбу.

Вывожу «Г».

И думаю, почему контрацепция – исключительно мужская забота, хотя беременной становится только женщина.

Вывожу «Д».

И думаю, почему все считают, что только женщинам нужен эмоциональный настрой. Романтика. Что нам достаточно одного факта проникновения отростка во что-то мясное и скользкое.

Когда я дохожу до буквы «Ф», она наконец слезает с моего рта. Даёт мне отдышаться. Смотрит на мой член.

Садится на него очень странно, свесив обе ноги в одну сторону. Плотно сдвинув. И начинает медленно двигаться вверх и вниз. Качается вправо и влево. Выводит тазом круги и прочие геометрические фигуры.

Не издаёт ни единого звука, даже дыхание не сбивается. Пока я не выдерживаю. Скидываю так, чтобы она упала на четвереньки. И начинаю драть, так, что в особенно острые моменты она ударяется о стенки кабинки для переодеваний.

Когда я кончаю и фонтанирую ей на спину, она одобрительно кивает головой.

– Молодец, – говорит она, – догадался.

Абсолютно без эмоций, в голосе ни страсти, ни нежности. Потом добавляет:

– Пойдём купаться голышом?

 

Когда мы плаваем, уже перед выходом на берег, она кладёт руки мне на шею и снова насаживается на мой поршень.

Пока мы держимся друг за друга, наши гениталии трутся, мне больно. Потому что грязная вода – далеко не самая лучшая смазка.

Вокруг всё мокрое, а мой поршень как будто втыкается в горячий песок.

– Мне больно, – говорю.

– Ничего, – стонет в ухо она. – Свобода от социальных предрассудков требует жертв.

Господи, даже если ты мёртв. Она даже во время секса говорит такими словами.

Я абсолютно отстранён от всего, что происходит потом. Реальность для меня ужасающе далека. Всё, чего мне хочется, это поскорее уползти из этого плена.

Тема для сочинения: «Что такое свобода для человека?».

Я думаю: зато она никому и никогда не скажет, что у меня маленький член. Ведь сегодня она – великая освободительница. Бунтарка против жёсткого патриархата. Противник стереотипов о том, что размер имеет значение. Что мы не должны любить тела такими, как они есть.

– Член у тебя маловат, правда, – говорит она. – Но ничего, языком ты хорошо поработал.

Я обречённо падаю на песок. Она смотрит на меня, наконец наклоняется над моим маленьким поршнем.

– Хотя, – говорит, – в этом есть свои плюсы.

Касается его губами. Проводит языком сверху вниз. Затем по кругу. Какая-то болезнь с этими круговыми движениями.

Я совершенно измотан, могу только широко раскинуть руки в стороны и тяжело дышать. Но внутренне я ликую. Всего один, совершенно короткий момент.

Пока она не прерывается. Меняет позу так, что её мидия снова не оказывается перед моим лицом. Наклоняется к поршню и ждёт.

– Ну и чего ты ждёшь? – говорит она. – Я продолжу, когда ты начнёшь.

Я вывожу языком цифру «один»…

Когда я еду домой, совершенно измученный, мой палец словно бы ищет кнопку телевизионного пульта. Больше – никаких видеоблогов.

 

У порога меня встречает Влад. Рядом с ним два чернокожих парня.

Он выходит из за угла неожиданно, в три прыжка подбирается ко мне и кладёт мне руку на плечо, стягивая шею стальными тисками.

– Ну что, – говорит он, – добегался. Лена дала мне твой адрес. Говорит, она от тебя беременна.

Меня уводят. Иногда бьют в печень или солнечное сплетение, так что дыхание перехватывает и я ничего не вижу. В моменты, когда никого нет вокруг, как я могу понять по шуму. Со стороны мы выглядим закадычными приятелями, за которыми тенями тащатся два огромных чернокожих.

Наш путь занимает ровно девять таких ударов и тридцать четыре оскорбления. Восемьдесят две ступеньки в подъезде, где один этаж пахнет ацетоном, другой кошачьей мочой, а третий – домашним борщом.

– Держи его, – говорит Влад. – And you shoot video.

Он ножом разрезает мне штаны, пока один из его африканских друзей заламывает мне руки за спину.

Я дёргаюсь, отчаянно пытаясь вырваться. Начинаю смеяться, оттого что мои движения похожи на те, что изображала Мария, сидя на моём поршне в кабинке.

– Хрена ржёшь? – говорит Влад. – Сейчас тебе будет не так смешно.

От стягивает свои шорты, комкает их, сжимает мне челюсть пальцами и запихивает их в рот. Странно, но по вкусу они напоминают смесь креветок и солёных огурцов.

Трясёт своим царь-поршнем, толще моей руки.

Он подносит нож к моему горлу.

– Только пикни, – говорит. – Обычно мы предпочитаем орал. Но для тебя сделаю исключение.

Я чувствую, как нечто разрывает меня пополам. Хищная мурена прогрызает во мне отверстие. В её зубах – электрический скат, который шипами и ударами тока бьётся у меня в кишечнике.

Движение назад, и там, где только что был он, копошатся гадюки и пиявки, слышен запах дерьма.

К пятому или шестому движению я получаю от этого удовольствие. Я дзен-буддист, смиренно встречающий кармическое воздаяние.

Важен не секс, важен акт овладевания.

 

В спаривании собак есть такая вещь как «замок». После того, как кобель забирается на суку и кончает, его член на какое-то время разбухает, и его невозможно извлечь. Мы с мальчишками как-то в детстве застали двух дворняг за этим занятием. Кидали в них камнями, пока псы скулили и пытались разбежаться в разные стороны.

Когда моё тело сотрясают судороги, когда я пытаюсь рычать сквозь зажатые в зубах шорты слово «Ещё!», слышится звук выстрела.

Я поднимаю глаза и вижу Сашу, того самого модника из моей группы. Он палит в потолок из травматического пистолета. Потом наводит его на Влада. Делает выстрел. Влад воет от боли, пытается вытащить свой член из меня, но у него ничего не получается. Он делает рывок, ещё один, затем ещё и ещё. Пока внутри меня что-то не рвётся.

Перескакивая сразу по лестничному пролёту, прыгая через перила, он с друзьями бежит с поля оргии. Я слышу сдавленные маты, кто-то из них подвернул себе ногу.

Чувствую, как под джинсами стекает что-то липкое. Клубничное варенье, машинное масло и патока. Смесь дерьма, крови и спермы.

Саша говорит:

– Ты как, братан?

Держит меня под локоть:

– Ничего, братан, всё наладится. Сейчас я отведу тебя в душ.

 

Я моюсь под струями горячей воды, старательно сжимая ягодицы, чтобы не чувствовать боли.

Саша деликатно стучится мне в дверь. Протягивает что-то, не заглядывая внутрь.

Джинсы Meucci, шестнадцать с половиной тысяч рублей.

– Мне они великоваты, тебе зайдут в самый раз, – говорит он. – Можешь не возвращать.

Одевшись, я выхожу из душа и говорю:

– Спасибо.

– Нет проблем, братан. Я бы на твоём месте подал в ментовку.

Я уточняю его адрес и прошу рассказать, как мне добраться домой.

По дороге я тщательно обдумываю план мести. Нет, никакой полиции. Я выслежу Влада в самой тёмной из подворотен. Приставлю отцовское ружьё к его отвратительной гримасе. И скажу всего три слова:

– Мне понравилось. Повтори.

 

Когда я переступаю порог, меня встречает отец.

– Это ж с какой девушкой ты был, – говорит он, – если она здесь?

Смеётся, грозит мне пальцем. Чувствую, как мои верхние веки поднимаются, как глаза становятся круглыми.

Иду за отцом на кухню, и вижу Лену, пьющую чай.

– Вот Ленка, – говорит отец, – отличная девушка. Зачем скрывать было? Беременна от тебя, говорит.

Треплет своей огромной ладонью по моим волосам.

– Я-то думал, пидора вырастил, – говорит, – не верил тебе до последнего. А ты вон какой сюрприз, внучат мне пожаловал.

Ещё никогда я не видел его таким добродушным, счастливым и умиротворённым.

Я молча сажусь рядом с Леной. Наклоняюсь к её уху.

– Прости, что пропадал. Дела.

– Ничего, – говорит она тихо, – скоро свадьбу сыграем и заживём.

Задница болит, словно несколько диких котов царапают мой анус когтями. Внутри лениво вертится огромное сверло.

– Конечно, – говорю я, – заживём.

В дверь раздаётся звонок.

– Ничего-ничего, – говорит отец, – я открою. Воркуйте, голубки.

Мы молчим. Отца нет слишком долго, тиканье часов эхом раздаётся в моей голове.

 

Отец входит на кухню, его руки трясутся. Он смотрит на меня испуганно, широко распахнув глаза и отвесив челюсть.

Потом из-за его спины выходит Таня. Молча кладёт на стол какую-то бумажку. Я спрашиваю:

– Что это?

– Анализ на СПИД, – говорит она, – положительный.

Мои пальцы предательски разжимаются, кружка с чаем падает на пол, разлетается десятками осколков, как и вся моя жизнь.

Я наступаю на них ногой, давлю всем весом, чувствую, как фарфор вперемешку с кипятком впечатывается в мою плоть.

– Извини, – только и говорит Таня. – Оказалось, Влад изменял мне с каким-то чёрным мужиком. От него он подхватил это. И заразил меня.

Гомофобия – правильное слово. Страх того, что ваш сын подхватит неизлечимую болезнь, перенесённую чернокожими геями от обезьян.

Отец говорит:

– Марш в свою комнату. Ты под домашним арестом.

Потом поворачивается к Лене:

– Думаю, тебе стоит прийти попозже. Ломовы не отказываются от внуков.

Затем, наконец, к Тане:

– Ты – прочь. Пошла вон.

Здесь он переходит на крик.

 

Вечером я смотрю Fasion TV, где очередные модницы бесконечно дефилируют на подиуме в нарядах для душевнобольных. Успокаивает. Убаюкивает.

Красивая, блестящая жизнь, никаких новых событий. Внушает ощущение, что всё будет хорошо.

Три ВИЧ-инфицированные девушки. Заражённые от меня. Хорошо, я причастен всего лишь к двум. Сейчас есть препараты, и люди живут с этой болезнью, как живут с сахарным диабетом.

Возможно, разорванная кишка. Несколько месяцев в клинике. Ребёнок и свадьба, всё как у людей. Кармический долг выплачен.

Перед тем как заснуть, я вижу тело Влада с лицом Брэда Пита, а вместо члена у него тот самый резиновый царь-дилдо.

 

Утром я вновь включаю телевизор. Выключаю звук, просто смотрю, как модели сменили одежду душевнобольных на классические брючные костюмы, стали ещё более однообразными.

Затем их сменяют девушки в действительно красивых, элегантных платьях. То ли наркоманам на швейной фабрике наконец выдали дозу, то ли душевнобольные приняли лекарство.

Я смотрю на них часами, пока на сцену не приглашают дизайнеров. Дизайнеры одежд для душевнобольных почему-то женщины. Дизайнеры платьев и классических нарядов – все как один геи.

Сексизм – неправильное слово. Кто я такой, чтобы судить, как девушки хотят одеваться. Но кто такие они, чтобы решать, что мне думать. Мысль – нематериальна.

В какой-то момент я начинаю дёргать свой поршень, глядя на новую партию подиумного мяса. Когда это не приносит мне удовольствия, я сую два пальца в свой всё ещё саднящий анус и наконец испытываю удовлетворение.

Важен не онанизм, важен – факт принятия.

 

Не знаю, сколько прошло времени. Слышу, как хлопает дверь.

Быть может, это мать вернулась из командировки. Но я не стану выходить из комнаты, не хочу встречать отца.

Жду, пока он сам войдёт ко мне в дверь. Сознательно не вынимаю руку из задницы, хочу, чтобы он застукал меня за этим занятием.

Но никто не входит. Почему никто не входит? Пусть кричит на меня. Пусть снова отправит в монастырь. Пусть как в детстве выпорет ремнём. Что угодно, кроме ожидания.

Разминаю затёкшее запястье. Пальцы хрустят, всё же их пребывание в заднице – не самая полезная для лучезапястного сустава позиция.

Переключаю канал. Вижу, как отец отбивается от целой толпы журналистов.

Табличка внизу гласит:

«Скандальное видео сына Ломова».

Наверху студии, на экране я вижу себя, нагнувшегося в подъезде. В моих зубах зажаты шорты, глаза полны абсолютно идиотского блаженства. Лицо Влада и мой таз замазаны цензурой.

Я возвращаю звук. И в момент нажатия кнопки слышу гром, удар в оркестровый барабан, взрыв новогодней хлопушки.

Этот звук напоминает мне тот, с каким Мария билась головой о стенку кабинки. Я улыбаюсь. И тут же спешу прочь из комнаты.

 

В зале источника шума не обнаруживается. Нет его и на кухне. Пока я не захожу в комнату отца.

Смесь красного с коричневым раскидана по всей комнате. Больше всего размазано по стене, но некоторые ошмётки попали даже на люстру.

Отец лежит безвольной куклой, на месте лица – бесформенное месиво, словно голову засунули в мясорубку. Хорошее, мощное, охотничье ружьё. Из него без труда можно свалить медведя или кабана.

Труп без штанов. Рядом валяется королевская кобра среди фаллоимитаторов, мой старый знакомый, мой дилдак, стоивший хренову гору денег. Он смазан чем-то жёлтым.

Меня рвёт прямо на пол. Выворачивает наизнанку, отчего кишечник с другой стороны начинает болеть с новой силой. Когда я поднимаюсь на ноги, вижу нечто на столе.

На столе та самая справка, что вчера приносила Таня. На ней что-то написано.

Она же – предсмертная записка. В которой всего два слова: «Мне понравилось».

Гомофобия – правильное слово.

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за август 2018 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению августа 2018 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 

Пользовательский поиск

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

10.12: Художественный смысл. Много-много почему (критическая статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2018 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2018 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!