HTM
Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2018 г.

Мария Купчинова

Зов

Обсудить

Рассказ

Опубликовано редактором: Вероника Вебер, 9.11.2018
Иллюстрация. Название: «Одиночество». Автор: Анатолий Никич-Криличевский (1918–1994). Источник: https://123ru.net/blogs/74217664/

 

 

 

Только что закончился дождь. Город, утомлённый долгой жарой, с упоением дышал прохладным воздухом, распрямлял плечи прохожих, приподнимал на ладонях площадей напитанные влагой цветники и клумбы, улыбался вымытыми окнами, звенел гомоном ребятишек, купающихся в заполненном дождевой водой бассейне неработающего фонтана.

– Дашка, ты даже представить не можешь, как я рада тебя видеть!

На свете был только один человек, который позволял себе называть Дарью Сергеевну Никитину – доктора физико-математических наук, мать троих почти взрослых дочек – Дашкой. Они столкнулись нос к носу на выходе из метро, махнули рукой на все дела и сели за столик на веранде маленького уличного кафе.

 

– Давай рассказывай. Как жизнь, работа?

Круглолицая полная женщина с гладкими зачёсанными назад седеющими волосами сняла очки, рассмеялась:

– Представь, Маринка, на работу меня сегодня не пустили.

– И ты опять полезла в окно? Помню-помню эту историю, как ты опаздывала на работу и пряталась от начальства, – ухоженная стройная блондинка в лёгком брючном костюме табачного цвета тоже не удержалась от смеха.

– Ну, в окно я уже вряд ли пролезу, – вздохнула Дарья Сергеевна. – Нет, пропуск никак не могла найти. Вроде, в сумке лежал, все перерыла, перевернула – нету, а вахтёрша, такая черноглазая дивчина в форме, словно апостол у входа в рай: «Без пропуска не положено». Спасибо, аспирант мой мимо проходил, выписал временный.

Солидная женщина, профессор, вдруг по-девичьи фыркает, вспомнив, как растерянно рылась в сумке, перебирая кучу ненужных визитных карточек, блокнотиков, распечатанных статей и брошюр, футляры с очками и мешочки с таблетками, а любимый аспирант Миша долго убеждал вахтёршу, что перед ней стоит заведующая лабораторией теоретической физики, потом разозлился и выписал временное разрешение на вход в институт. Церемонно преподнёс его научному руководителю, галантно предупредив: «Только до конца рабочего дня, Дарья Сергеевна, иначе запишут нарушение трудовой дисциплины».

– Вот поэтому мы с тобой, Маринка, и встретились, обычно я раньше девяти вечера из института не ухожу, – закончила рассказ бывшая Дашка. – Ты-то как?

– Ничего примечательного. В сорок, как положено, вышла на пенсию, работаю в училище, учу малявок танцевать, а они считают, что я зверь и издеваюсь над ними.

– Действительно зверствуешь?

– В нашем деле без боли нельзя, сама знаешь.

– Да, это мне повезло, что в четвёртом классе мама настояла, чтобы меня отчислили из училища: «Представляете, ей надо о прыжке, о батманах думать, а она о каких-то там нейтронах-протонах грезит…»

 

Молодой официант, двигаясь бесшумно и грациозно, словно тигр перед прыжком, принёс заказанный кофе, пирожные, исподлобья кинул на подруг быстрый взгляд. На секунду в зелёных кошачьих глазах мелькнул охотничий азарт, но тут же сменился бесстрастной улыбкой. Дождавшись, пока официант отойдёт на несколько шагов, бывшая балерина шепнула:

– Как неодобрительно на нас посмотрел… Небось сокрушается, что за его столики одни старухи садятся.

– Ну, во-первых, ты себя старухой исключительно из кокетства называешь, – улыбнулась Дарья Сергеевна, – а во-вторых, он догадывается, что мы с тобой оставим ему чаевые побольше, чем желторотые студенточки.

 

– Может, и так, посмотрим… Как дочки? Рисуют?

– Непрерывно. Недавно зашли в художественный салон, Ксюха потребовала купить ей лесной пейзаж «для вдохновения»… Продавец рассыпался в комплиментах по поводу её вкуса: оказалось, выбрала самую дорогую картину. Пришлось расстаться с месячной зарплатой.

Марина внимательно посмотрела на подругу:

– Его, что ли, картина? Ты по-прежнему ходишь по художественным салонам?

– Нет, – как-то слишком поспешно ответила Дарья Сергеевна и, потянувшись к объёмистой кожаной сумке, стала что-то искать в ней.

Марина попробовала кофе, отметила про себя: хорош, – и неожиданно рассердилась:

– Господи, да что ты там копаешься? Не хочешь отвечать, так и скажи, можно подумать, я тебя не знаю.

– Платок ищу, очки протереть…

– Жалкий лепет, – отрезала собеседница и, легко наклонившись, подняла выпавший из сумки конверт с тиснением, заклеенный множеством иностранных марок и штемпелями. – Держи, уронила. Что-то важное?

Дарья Сергеевна покрутила конверт в руках:

– Приглашение на конференцию в честь столетия Этторе Майорана, на Сицилию.

– Что за тип?

– Он не тип, – в голосе доктора физико-математических наук зазвенели интонации обиженной девчонки, – он гений.

– Так уж… Прям-таки и гений. Хотя я знаю, у тебя все, кого ты любишь, гении… Этот – из той же группы?

– Этот – из группы «Ребята с улицы Панисперна», как их называли. И не я, а Энрико Ферми считал Этторе Майорана гением, равным Галилео Галилею и Исааку Ньютону. Кто такой Ферми, ты, надеюсь, знаешь? – Дарья Сергеевна надела очки и с привычно-профессорским выражением лица испытующе глянула на подругу.

– Ну, слышала… Где-то от кого-то, – улыбнулась Марина. – Ты что, забыла, как нам физику в училище преподавали? Небось, от тебя же и слышала…

– Основатель ядерной физики, лауреат Нобелевской премии, создатель первого ядерного реактора, считается одним из отцов атомной бомбы.

– И при чём тут какая-то улица?

 

 

*   *   *

 

Молодой мужчина, сидящий на последней скамье трамвайного вагона, с досадой сунул в карман коробку от папирос, зажал ладонями глаза и уши: «Это дребезжание трамвая выведет из себя святого. Да ещё «динь-дзинь» перед каждой остановкой…». Тонкие пальцы нервно вздрагивали.

– Этторе, от кого прячешься? – раздался над головой весёлый бас. – Поторопись, нам выходить.

Буркнув неизменное «динь-дзинь», жёлтый двухэтажный трамвай остановился. С подножки легко спрыгнул крупный молодой человек в светлых брюках и светлой рубашке с закатанными рукавами, следом – черноволосый мужчина в тёмном костюме. Несмотря на жару, пиджак застёгнут, галстук подпирает шею. Глядя под ноги, мужчина молча поднимался по дорожке на холм, раскинувшийся вдоль улицы Панисперна, в то время как попутчик его не умолкал:

– Жаль, что монашки только одиннадцатого августа подают на этой улице нищим хлеб с ветчиной – в память о великомученике Святом Лаврентии. Я бы с удовольствием перекусил. А ты, Этторе, успел позавтракать?

– Не болтай зря, Эмилио[1], – нахмурился приятель. Он устал от разговоров «ни о чём», от амбициозных друзей, называющих себя «ребятами с улицы Панисперна», даже от разговоров о науке, неизменно сводящихся к разжёвыванию истин, которые ему понятны без объяснений.

– Слушай тишину.

 

Чуть слышно шелестел посаженный вдоль аллеи бамбук, сквозь высокие золотистые стебли пробивалось на дорожку полосатое солнце. Где-то вдали серая ворона, уютно устроившись на пальме, призывно бросала в воздух своё «карр-карр». Под ногами скрипел гравий.

Навстречу – бесшумно, словно проплывая по воздуху – шла женщина в длинном синем платье. Показалось или нет, что, поравнявшись, попыталась заглянуть в глаза? Майорана проводил её взглядом, встряхнул головой: «Пустое…». Единственное, что влекло его сейчас – обсудить решение задачи с Ферми. Пять лет назад Эмилио познакомил их, и, оказалось, лишь Ферми способен понять те мысли, которые переполняют мозг…

 

– Что думаешь об экспериментах Ирэн и Фредерика Жолио-Кюри? – не унимался Эмилио. Он говорил, как все молодые физики в группе Ферми, бессознательно подражая «Папе», собравшему их в коллектив единомышленников: медленно, низким голосом, до предела понижая тембр.

– Ты ведь читал об этих опытах, несмотря на своё затворничество?

Майорана достал из кармана пиджака папиросную коробку, исчёрканную формулами, и ускорил шаг: у входа в здание физического факультета университета маячила коренастая коротконогая фигура Ферми. Пожав плечами, на ходу бросил:

– Что тут думать? Открыли «нейтральный протон», да не узнали его.

 

Спустя час, опустив голову, он брёл той же дорогой в обратном направлении. «Папа» Ферми, прозванный так за непогрешимость в вопросах теории, поддержал предположение, что в состав ядра атома входят протоны и нейтроны, оценил расчёт энергии связей… Этторе скомкал папиросную коробку с расчётами и, подбросив на ладони, точно детский мячик, отправил в урну. Пусть статьи об открытиях пишут другие. С него хватит понимания того, как устроен мир и как хрупок…

Налетевший ветер легонько покачивал бамбук. В шелестении зелёных стволов вдруг померещилась пронзительная, тягучая мелодия. Казалось, она обволакивала душу и давала отдохновение мозгу.

 

 

*   *   *

 

– Твой гений тоже был отцом атомной бомбы? – лениво спросила Марина, поглядывая на то, как их официант летал на цыпочках вокруг симпатичной девчонки в рваных джинсах, медленно потягивающей сок и уткнувшейся в смартфон. Ей хотелось расспросить подругу о более прозаичных делах, чем какие-то там гениальные физики, но пусть выговорится. В этом Дашка не изменилась: она и в юности была способна воспламеняться и часами говорить о том, что казалось ей интересным.

Дарья Сергеевна грустно улыбнулась:

– Ферми считал: Этторе превосходит талантом любого современного ему физика, но, увы, не обладает тем, что должно быть присуще каждому мужчине – здравым смыслом. Майорана не опубликовал гипотезу о существовании нейтрона, и к тем же выводам независимо от него пришли другие физики.

Помолчала, вздохнула:

– Майорана бесследно исчез в 1938 году. Но за год до своего исчезновения он всё-таки написал статью, в которой утверждал, что нейтрино, не имеющие заряда, могут быть античастицами сами себе. Именно этим объясняется превалирование вещества над антивеществом во вселенной. Для тебя, Маринка, это конечно, набор слов. Но если майорановское нейтрино найдут, а такая возможность, похоже, появилась у экспериментаторов – придётся пересматривать Стандартную модель элементарных частиц. Так что конференция обещает быть интересной.

– Подожди, подожди, как это «исчез»? – Марина даже приподнялась от изумления.

– Купил билет на пароход, который отправлялся 25 марта 1938 года из Неаполя на Сицилию, в Палермо. Больше его никто не видел: когда пароход прибыл на место назначения, Этторио на нём не оказалось...

– Убили?

– Неизвестно. Родным он оставил записку: «У меня только одно желание – чтобы вы не одевались из-за меня в чёрное… носите любой другой знак траура, но не дольше трёх дней. После этого храните память обо мне в сердце и, если вы на это способны, простите меня». Как-то так, по памяти. Когда-то я перевернула массу всяких источников, пытаясь хоть что-то найти о нём…

– И?

– Маринка, всё, что нашла, есть в Интернете. Интересуешься – посмотри. И то, что якобы человек, похожий на Майорана, обращался в неаполитанский монастырь с просьбой об убежище, но ему отказали, после чего он ушёл в неизвестном направлении; и то, что после войны его следы находили в Аргентине… Много всяких слухов, домыслов. Ферми прокомментировал событие весьма скупо: «Если бы Этторе Майорана решил бесследно исчезнуть, то с его умом он бы легко это сделал»…

– А ты сама как думаешь, почему он исчез?

Дарья Сергеевна покрутила в руках чайную ложечку, смахнула с шёлкового синего платья, красиво облегающего высокую грудь, невидимую пылинку, наконец подняла на подругу карие глаза, не утратившие с возрастом ни выразительности, ни блеска, тихо ответила:

– Ты будешь смеяться надо мной, но я думаю: он устал от одиночества, и оно его победило…

 

 

*   *   *

 

Знал бы кто-нибудь, как отчаянно хотелось Дашке в те дни счастья. Она жаждала этого душой, телом, кончиками пальцев, которые вздрагивали от жгучего желания прикоснуться к его небритой щеке… Похожая на бабочку в лёгком цветастом сарафанчике, с разлетающимися прядями тёмно-русых волос, падающими на лицо, Дашка не входила – влетала в комнату к любимому, готовая смеяться в ответ на самую слабую улыбку, плакать в ответ на любой вздох. Готовая развести все тучи над его головой, лишь бы только он позволил…

Он позволял, на несколько минут, и опять уходил в себя. Туда, где были глухие леса, пронизанные последним закатным лучом, треугольник гусей в низком небе, запотевшее от вечерней росы зеркальце – то ли озеро, то ли болотце. А ещё поросшая по берегу реки осока и пойманная мальчишкой щука… Покосившиеся деревенские дома, доживающие в них свой век угрюмые старики, да благословляющие случайно заглянувшего путника старухи, на худых руках которых топорщились вены, словно набухшие в половодье реки… Много всякого, самого разного было в мире человека, которого Дашка любила. Только охранником на пороге этого мира, словно цепной пёс, вывесивший язык, стояло одиночество… Одиночество, которое, сколько ни билась Даша, никак не получалось разделить на двоих.

От этого хотелось плакать, но любимый кривился: ненавидел женские слёзы, и Дашка терпела. С надеждой заглядывала в прищуренные синие глаза, затаившиеся в сетке морщинок, проводила ладонью по трёхдневной щетине, короткому ёжику на голове… Он не готовился к её приходам и не пытался задержать, когда уходила. Торопливо целовал в ответ, бросал: «Ты же знаешь, я тоже…» – слово «люблю» он бессознательно пропускал: сколько можно говорить об одном и том же. И спешил вернуться в мастерскую. Туда, где валялись на подоконнике окурки и забытые надкушенные бутерброды, катались по полу банки из-под пива, запах красок довольно часто перебивался перегаром, а в углах, повёрнутые холстом к стене, стояли десятки картин без рам, на которых ветер гнал по небу тяжёлые дождевые облака, трепетал единственный лист на дереве или, раскинув блестящие чёрные крылья, парил в мареве жаркого дня красавец-орлан. Непостижимым образом художнику удавалось передать ощущение последнего мгновения покоя, предшествующего ливню, секунду спустя хлынувшему на землю, броску орлана на добычу или полёту оторвавшегося листка… Критики (а ещё больше критикессы, задыхавшиеся от восторга с прижатыми к плоским грудям кулачками) видели в художнике продолжателя то ли Левитана, то ли Куинджи, в ответ на что он скептически улыбался. Он-то знал, что ничьим продолжателем не был, и то, что писал, – был только его мир, рождённый его фантазией, его взглядом на жизнь и его одиночеством. Одиночество было платой за возможность творить и быть не похожим на других.

Смешная, наивная Дашка этого не понимала и не могла смириться. А он не мог терять время на то, чтобы её утешать и успокаивать: слишком силён был зов, надо было успеть написать всё то, что стояло перед глазами, требуя воплощения.

 

Когда ощущение собственной ненужности стало уж совсем нестерпимым, Дашка ушла. В конце концов, они взрослые люди. Никто никому ничего не должен… Но ещё долго после расставания заходила в художественный салон, стояла перед двумя последними работами художника. На одной – счастливый мальчик с удочкой в руке, на другой – пустая комната, распахнутое настежь окно и занавеска, раздуваемая сквозняком. До боли в глазах всматривалась в картины, пока не перехватывало дыхание и не начинали дрожать губы...

Впрочем, настало время, когда и это прошло, Дашка стала судорожно, как одержимая, заниматься физикой, не позволяя себе ни вспоминать, ни задумываться о чём-то кроме работы. Довольно быстро защитила кандидатскую диссертацию, через пять лет – докторскую. В них не было великих открытий, но в узком кругу физиков-теоретиков, как местных, так и зарубежных, её работы отмечали, на них ссылались, а коллега, работавший вместе с ней на кафедре, уступил свою очередь на защиту докторской, сказав: «Тебе ведь ещё детей рожать…». Она рассмеялась, глядя в его восточные влажные глаза:

– Это что, Рустам, предложение?

– Считай, что да.

Через полгода они поженились, а потом одна за другой родились три девчонки. Вопреки законам генетики у всех троих были яркие синие глаза и способности к рисованию.

 

 

*   *   *

 

Июльский вечер терял краски, размывая очертания предметов, словно приберегал всю палитру для исступления в небе: прозрачная голубизна сменилась насыщенно-синим с тонким росчерком тёмно-фиолетовых облаков, в промежутке между крышами зданий терялись оттенки светло-жёлтого, постепенно переходящие в розовый, и совсем далеко отсвечивающие исступлённо-багровым…

В маленьком кафе было уютно. Щуплый вихрастый парнишка в концертном пиджаке с бабочкой, устроившись у стойки бара, негромко играл на флейте. Мелодия сжимала сердце, ей вторил ветер, шелестевший листьями склонившихся над столиками деревьев, а крохотные настольные лампы, вспыхнувшие на столах, напоминали мерцание светлячков.

Дождавшись, пока на чистой, прозрачной ноте затихнет пронзительная мелодия, Марина вздохнула и подозвала официанта:

– Не подскажете, кто этот мальчик, который так играет?

В ответ пожатие плечами:

– Не знаю, он приходит каждый вечер. Наверно, из консерваторских; они забегают в кафе подрабатывать, благо мы рядом, а хозяин распорядился не прогонять.

– Пожалуйста, передайте ему вместе с нашим «спасибо», – Марина вынула из кошелька довольно крупную купюру, – и, будьте добры, ещё по сто пятьдесят мартини со льдом и лимоном, ну, и какие-нибудь бутерброды закусить.

– Маринка, ты что? – удивилась Дарья Сергеевна. – Уже по домам пора.

– Ну уж нет, пока ты мне всё про своего гения не расскажешь, никуда мы не пойдём. Что ты там говорила о следах в Аргентине?

– Ленишься сама заглянуть в Интернет? – улыбка слегка коснулась губ, но в глазах светилась тоска. То ли печальная мелодия грусть навеяла, то ли вспомнилось что-то…

Дарья Сергеевна тряхнула головой, отгоняя воспоминания, повертела в руках бокал с мартини:

– Есть несколько свидетельств якобы пребывания Майорана в Аргентине. Все они не слишком достоверны: хочешь – верь, хочешь – нет. Вот тебе одно из них. В 1960 году чилийский физик Карлос Ривера, находясь в ресторане Буэнос-Айреса, в ожидании заказа пытался решить какую-то физическую задачу и писал на салфетке формулы. Подошёл официант, извинился, что заставил клиента долго ждать, и с неожиданным энтузиазмом сказал: «У нас иногда обедает ещё один человек, который тоже пишет на салфетках формулы. Мы называем его между собой сеньор Тео. До войны он был известным физиком у себя на родине, если не ошибаюсь, тогда его звали Этторе Майорана».

– Ну, знаешь, – Марина скептически поджала губы, – тут ты права: в это свидетельство верится слабо. Твой Этторе специально уехал куда-то, чтобы перестать заниматься физикой, и вдруг пишет формулы на салфетках… Не верю.

Подруга только пожала плечами:

– Ты не знаешь этих людей. Разные, конечно, бывают, но есть и такие, кто дышит этими формулами вместо воздуха… Хочешь расскажу случай из жизни? Как-то пришёл ко мне домой аспирант, Миша Левцов. Сидим, работаем, а Рустама вдруг восточное гостеприимство обуяло: во чтобы то ни стало надо ему в неформальной обстановке с молодым поколением побеседовать о физике. Пришлось стол накрыть. Рустам редко пьёт, но с возрастом стал быстро пьянеть. Я Мишке намекаю, что уходить пора, а Рустам его за плечи обнимает: «Ты мой гость, я тебя проводить должен, хоть до троллейбуса». Не могу же я одного мужа в таком состоянии отпустить, пришлось смиренно, как истинной восточной жене, – тут Дашка, прорвавшаяся сквозь солидность Дарьи Сергеевны, хихикнула, и Марина её поддержала, – склонить глаза долу и сопровождать этих пьянчужек. На троллейбусной остановке, как назло, пивной ларёк. Мишка сразу за пиво, ну, он молодой, ему хоть бы что, а я за Рустама испугалась: вдруг сердце прихватит, что тогда делать? На лавочке возле остановки какой-то грязный бомж развалился, даже присесть негде. Физики мои вспомнили последнее заседание Ученого совета, обсуждают представленную на защиту диссертацию, Мишка горячится: «Представляете, Рустам Ибрагимович, диссертант ссылается на формулу, в которой в знаменателе выражение к нулю сводится. Бред это всё. Не может такого быть». Рустам головой кивает, а я смотрю: бомж глаза приоткрыл и время от времени на спорщиков моих внимательно поглядывает. Тут троллейбус подошёл. Бомж метнулся в троллейбус, и с подножки кричит: «Ребята, вы не правы. Выражение, стремящееся к нулю, очень даже может стоять в знаменателе. Возможны разные варианты. И может быть очень интересная физическая интерпретация». Ой, Маринка, видела бы ты лица и Рустама, и Мишки… По-моему, оба сразу протрезвели. И ещё около месяца потом различные варианты просчитывали. Хорошую работу сделали, опубликовали в журнале Physical Review с посвящением: «Неизвестному советчику, указавшему верное направление»… Ладно, Маринка, пойдём, поздно уже.

 

Они уже расплатились и встали, когда к столику приблизился юноша-флейтист:

– Простите, вижу, что опоздал: слишком долго собирался с духом. Может быть… – вздохнул и замолчал.

– Смелее, молодой человек.

Музыкант смущённо пробормотал:

– Хотел сыграть для вас. Не думайте, не из-за денег...

Поднял голову, на серо-голубые глаза упала тёмно-русая мальчишечья чёлка.

– Дома нельзя заниматься: соседи говорят, мешаю. Папа, когда был жив, умел укрощать их, а у меня не получается, – застенчиво улыбнулся, – здесь, в кафе, кто-то, как вы, прислушается – и радостно становится: не зря учился…

Марина мягко улыбнулась, села сама, потянула Дашу за руку:

– Садись. Как вас звать, юноша?

– Гарик. Извините, Игорь…

– Конечно, Игорь, мы с радостью послушаем.

– А я с радостью сыграю, – он поднёс флейту к губам, взглянул виновато, – простите, грустно будет. Папа говорил: флейта в любом оркестре одинока…

Тягучая мелодия флейты парила над столиками кафе, пробуждая в душах томление о безвозвратно утерянном, обещая несбывшееся, уводя за собой…

 

 

*   *   *

 

Дома Дарья Сергеевна долго не могла уснуть. Чтобы не будить мужа и дочек, стояла на кухне у окна, рассматривала знакомую до мелочей площадку возле дома, на которой разноцветными кляксами застыли автомобили; кроны лип, подсвеченные уличными фонарями, вглядывалась в темнеющие на противоположной стороне улицы силуэты зданий. Она давно знала наперечёт те немногочисленные окна, в которых и ночью горит свет.

Мелькали огоньки проезжающих машин, по выложенному плиткой тротуару тянулись редкие полуночники. Мелькнула одинокая девичья фигурка в сарафанчике с распущенными волосами, вспомнилась протяжная мелодия, рождённая флейтой, и сжалось сердце.

 

Заснула бывшая Дашка только под утро, когда забрезжил ещё несмелыми сероватыми бликами рассвет. И будто сразу перенеслась на залитую жарким солнцем итальянскую улочку. Стены домов выкрашены в разные оттенки жёлтого и оранжевого, словно солнце оставило на них отпечатки своих ладоней. На окнах – коричневые ставни-жалюзи и ящики с геранью, с верхних этажей свисает старый запыленный плющ. Среди кустиков герани на втором этаже умывается кот, какая-то пичуга весело щебечет и всё время пикирует на него, заигрывая и требуя внимания. Кот лениво отмахивается.

Вдали видна лестница, ведущая к церкви Сан-Лоренцо, а на фасаде одного из старинных домов висит табличка: «Via Panisperna». Из распахнутых настежь окон выглядывают милые итальянские старушки в замысловатых шляпках, доносится запах жареного лука.

– Buongiorno, синьор Майорана, – несётся из окон.

Мимо проходит коренастый мужчина в тёмном двубортном пиджаке, широких немодных брюках и с круглыми очками на носу. Он не отвечает на приветствия старушек, только наклоняет голову, ускоряя шаг…

– Вот, всегда он такой, – судачат старушки, словно бабушки на российской завалинке, – странные эти учёные, не от мира сего.

– И не говори, – подхватывают в другом окне. – То вообще несколько лет сиднем сидел в своей квартире, никого в дом впускать не хотел. Племянница моя, Эмили, еду ему приносила, так едва дверь приоткрывал. Теперь хоть на улицу вышел, да и то молчит, слова никому не скажет.

Неожиданно мужчина разворачивается и оказывается лицом к лицу с Дарьей Сергеевной. Давно не стриженые тёмные волосы, густые сросшиеся брови, чёрные глаза, выразительность которых не скрывают даже очки с сильными диоптриями линз, толстоватый нос, пухлые губы, ямочка на подбородке… Он вздрагивает, бормочет:

– Сил больше нет. О чём с ними разговаривать, синьора профессор, скажите, о чём? Вы ведь меня понимаете?

Дарья Сергеевна неуверенно кивает.

– У меня два брата, две сестры, но их интересует только луковый суп да не пора ли мне жениться, – Этторе горько смеётся. – Пусть не волнуются: их детям больше достанется. А мир… не хочу быть вершителем судеб. Единственное, что мне нужно: наконец обрести покой.

Он вздрагивает и передёргивает плечами, словно холод пронзает душу.

– Проводите меня, сеньора профессор, вы ведь тоже знаете, что такое одиночество, не правда ли?

 

Майорана поднимается на палубу парохода. За его спиной на бухте корабельного каната сидит девчоночка в цветастом сарафанчике, рядом трепетно и пронзительно играет на флейте паренёк в великоватом концертном пиджаке. Бабочка отстёгнута и торчит из верхнего кармана пиджака.

 

И совсем уж непостижимым образом чёрные глаза Этторе превращаются в прячущиеся в морщинках ярко-синие, шевелюра сменяется коротко постриженным русым ёжиком… Тот, кто стоит теперь на палубе, хмурится и негромко говорит:

– Не плачь, Дашка. Ничего не поделаешь, так получилось…

 

 

 



[1] Эмилио Сегре – итало-американский физик, лауреат Нобелевской премии по физике 1959 г. «за открытие антипротона» (вместе с Оуэном Чемберленом).

 

 

 

Пользовательский поиск

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

07.11: Виталий Семёнов. На разломе (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2018 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2018 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!