HTM
Номер журнала «Новая Литература» за март 2019 г.

Владимир Левин

Судья

Обсудить

Рассказ

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 19.11.2019
Иллюстрация. Назвение: «Судья». Художник: Анора Саидова. Источник: http://newlit.ru/

 

 

 

Неловкость, которую очевидно испытывали в самом начале заседания все его участники, улетучилась удивительно быстро. Хотя чему удивляться? Все они профессионалы до мозга костей, не такое видали. Стянутые верёвками профессиональных и социальных уз, они c минуту потоптались в лужице неудобства и зажатости, а затем выпутались с той же лёгкостью, с которой набросили на себя чёрные мантии и белые парики.

И не важно, что Иэна, а, точнее, судью Маккензи, я знал более пятнадцати лет, а опытный Крис Бакленд, представлявший обвинение, не раз представал передо мной как в Высоком суде, так и в Апелляционном. Изначальный дискомфорт выразился лишь в том, что Иэн дважды провёл ладонью по мелким кудрям с проседью на голове и подтолкнул вверх очки на большом орлином носу, прежде чем начать заседание. Бакленд же нарочито прочистил горло и слегка запнулся, зачитывая обвинение, и тогда еле заметный розоватый окрас брызнул в его бледные щёки, словно натянутые на острые крепкие скулы.

На этом человек в них откланялся, манекеном застыв в их душах, так как каждому положено сыграть свою роль наилучшим образом. Работать теперь должен только ум. Аргументы схлестнутся как шпаги, а судье предстоит рассудить, чья шпага точнее пронзит мишень закона.

Только так может вершиться истинное правосудие: через удаление части живого, той человеческой слабости, которая, как дорожный регулировщик, направляет сердце и душу ко всему, что те хотят обнять и накрыть тёплым дыханием. Сознание погруженного в любовь или ненависть, сострадание или месть, слишком затуманено и перекрашено, чтобы закон и правосудие, требующие ясности и взвешенности, могли на него опираться.

Именно за необходимость чистить и оттачивать лезвие ума я целиком отдал себя служению правосудию. Я восхищался им даже сегодня, когда сам сидел на скамье подсудимых.

Закон и правосудие несравненно больше человека. Конечно, человек сегодня стоит во главе угла, но обеспечить его защиту можно только благодаря всесильному гиганту правосудия, управляемому такими людьми, как Иэн, Бакленд и я. Досконально зная психологию и анатомию гиганта и потому доверяя ему, а также понимая, насколько я мал по сравнению с ним и его идеалами, я без особого волнения наблюдал за процессом над собой. Более того, я испытывал странное умственное удовлетворение, потому что теперь мой опыт участника судебного процесса вполне исчерпывающ. Я был и адвокатом, и обвинителем, и судьёй, но видеть картину правосудия с шаткой и унизительной скамьи подсудимого мне ещё не доводилось.

 

– Мисс Бэнкс, расскажите, пожалуйста, о действиях подсудимого в отношении вас. – Бакленд обратился к невысокой голубоглазой девушке, неуютно стоявшей за деревянной трибуной справа от судьи, сидевшего в центре зала под королевским гербом на значительном возвышении относительно всех других сидящих. Девушка большую часть времени крепко держалась за перила трибуны, но временами приподнимала маленькие ладошки, нервно складывая и перебирая пальцы или поправляла не густые, но и не совсем редкие тёмно-каштановые волосы, закладывая прямые пряди за уши и открывая взору гладкую смугловатую кожу на щеках. Лицо её было очень симпатичное и миловидное, возможно, даже красивое. Пухловатость щёчек, да и ладошек, вместе с мягким негромким девичьим голосом, делали её в глазах присутствующих совсем молодой. Только умный взгляд ясно говорил о том, что она уже далеко не подросток.

– Я сидела и читала учебник, готовилась к семинару в полдень. Ничего вокруг себя не замечала, только прислушивалась к голосу, объявляющему следующую станцию, чтобы не пропустить свою. Как обычно, заняла сиденье ближе к выходу, чтобы успеть выскочить, когда придёт время. Поезда быстро отъезжают.

Всё это время девушка не спускала взгляд с серых глаз Бакленда, излучавших хорошо контролируюмую, но всё же заметную нетерпеливость. Ещё одно-два таких вступительных предложения, и он её перебьёт и напомнит о заданном вопросе. Но он также понимал, что ей необходимо привыкнуть к совершенно новой для неё роли в спектакле судебного разбирательства, особенно потому, что её показания и есть та искра, которая разожгла сегодняшнюю драму.

Спектакль спектаклем, но, в отличие от театрального, где актёры прекрасно знают концовку, наши актёры, влючая постановщика-судью, понятия не имеют, как сегодня сложится моя судьба. Актёрское мастерство здесь всего лишь инструмент борьбы, а борьба – путь к правде или выявлению смысла закона в конкретной жизненной ситуации. Суд и состязание – это живая история. Не суждено ей, как театральному спектаклю, быть поставленной ещё раз.

Вначале голос девушки был расплывающимся, расходящимся в разные стороны, вызывая в голове образ новичка, недавно вставшего на коньки, чьи ноги беспомощно разъежаются в разные стороны по нещадной глади льда. Но волнение в её голосе быстро обретало крепкость и даже боевой настрой. Его почти что детско-плаксивое звучание подтянулось и, казалось, округлилось. В округлой оболочке голос закрутился сам в себе, заряжая себя энергией. Он звучал не звонко, но гладко, полно и красиво. В нём слышалась удивительная звуковая граница, где девушка перерастала в женщину. Звучание её женственности пленительно для мужского уха. Оно было бы идеальным и даже умопомрачительным, если бы некоторые струйки голоса не уходили в нос.

– Я не отрывала глаз от учебника, мои мысли были в тексте, – её взгляд становился более возбуждённым, а глаза засверкали волнительным голубым блеском, – но я вдруг почувствовала чьё-то приближение к себе. Крепкое колено вплотную и немного больно прижало мою ногу, а обозрение впереди перекрылось большой мужской фигурой. Я невольно подняла глаза и увидела вставшего ко мне вплотную взрослого мужчину. Он расставил ноги достаточно широко, но я вначале подумала, что он делает это для удержания равновесия в быстро едущем поезде...

– Мисс Бэнкс, – перебил её Бакленд, – Вы не могли бы его описать?

– Да, конечно, – девушка не сбилась тем, что её перебили. – Он был высокий, крепкий, строго одет, по-моему, в тёмно-синий костюм с галстуком с каким-то цветочным узором. Бросился в глаза зелёно-жёлтый окрас узора. На нём был длинный бежевый плащ. Я услышала напряжённое дыхание, словно надо мной нависла голова животного, посмотрела на него, и тогда мы столкнулись взглядами. Лицо у него худощавое и вытянутое, брови густые, но ухоженные и аккуратно подстриженные. Волосы короткие, светло-коричневые с проседью и, в целом, отдающие стальным блеском. Но главное – это его глаза, тёмно-серые с острым, режущим и умным взглядом. Сразу видно, что человек очень образованный. Знаете, когда наши глаза встретились, в его взгляде вспыхнуло нечто безумное.

– Что потом? – подогнал её Бакленд. – Сделал ли этот человек что-нибудь?

Девушка замолчала и опустила голову так, что её упавшие волосы соприкоснулись с перилами трибуны. Послышалось всхлипывание. Затем она подняла голову и направила на меня слёзный взгляд.

– Да, – она шмыгнула и провела рукой по испуганному носику. Сделав глубокий вдох и выдох, собираясь с духом, она продолжила:

– Как раз, когда была объявлено о том, что поезд приближается к следующей остановке, он спустил руку к брюкам, расстегнул ширинку и вытащил передо мной...

Смугловато-загорелый цвет лица девушки наполнился яркой краснотой, и оттого показалось, что по нему прошёлся глубокий тёмно-оранжевый свет позднего солнечного заката.

– Что именно он вытащил? – подталкивал её Бакленд.

– Не знаю, как сказать... Себя он мне показал... – голос её стих, она вскользь взглянула на меня, а затем опустила и спрятала взгляд ото всех. – Меня охватил парализующий страх и дикое отвращение. Я окаменела, не зная, что говорить или делать. Я подняла глаза на него, он улыбался как-то по-дьявольски, а глаза одновременно смотрели и вглубь меня, и не на меня совершенно, будто на моём месте какое-то бурное действо происходило, а он этим зрелищем болезненно заворожён. Рот его широко открылся. Я, по-моему, даже кончик его языка увидела.

– Ваше оцепенение вполне понятно, – вставил Бакленд, – но как же люди вокруг? Неужели никто не увидел и не среагировал? В метро ведь на этой центральной ветке очень людно в утренние часы.

– Я же говорю, я сидела близко к выходу, на почти что крайнем сидении, а следующий пассажир на несколько кресел подальше сидел. Этот человек в плаще, видимо, полубоком встал так, что ни пассажир в моём ряду, ни люди напротив ничего не увидели.

– Что же вы сделали?

– Меня словно заколдовали на несколько секунд. Когда поезд остановился, он торопливо засунул всё обратно, застегнул ширинку, быстро направился к выходу и стремительно вышел из поезда. Во мне что-то щёлкнуло в последний момент, и я тоже выскочила за ним. Подбежала к работнику на платформе, сказала, что на меня напали, что нападавший где-то рядом и быстро описала его. Работник сразу дал сообщение по рации, и его, я так понимаю, задержали на выходе из метро.

– Последний вопрос. – Бакленд завершал свой опрос. – Вы видите в зале суда человека, который обнажился перед вами в метро?

– Да, – твёрдо ответила она и указала на меня пальцем, – вот он.

– Вы уверены? – переспросил Бакленд. – Я прошу вас посмотреть на него внимательно ещё раз. Перед вами очень уважаемый человек с безупречной репутацией, много сделавший для нашего общества и страны. Если у вас хоть доля сомнений в том, что это был он?

– Нет, это он. Сомнений нет.

 

Наступила очередь моего защитника. Чернокожий здоровяк Ноа Ричардсон, славившийся напористостью и нескончаемоей энергией, встал из-за стола и выпрямился, развернув широченные плечи. Пространство судебного зала вдруг то ли уменьшилось, то ли сжалось под натиском огромного тела Ноа и пугающим магнетизмом его лица, словно вырезанного из чёрного алмаза. Белизна парика на голове остро контрастировала с чернотой его бровей, густой, но острой полоской растянувшихся над огромными глазами, светившимися как бросающие вызов ночному небу звёзды, и этот контраст казался ярче искусственного света в безоконном зале.

Ноа перебирал бумаги, намеренно затягивая время и вынуждая всех ждать и сконцентрировать на нём своё внимание. Несмотря на затянувшуюся паузу и нарастающее нетерпение судьи, Ноа всё ещё не начинал, молча направив огненный, но одновременно грозно-каменный взгляд на девушку, съёжившуюся от страха, словно перед ней предстал дракон.

– Мистер Ричардсон, поторопитесь, – строго сказал судья.

Ноа кивнул и, убедившись, что успешно дизориентировал главного и единственного свидетеля обвинения, обратился к девушке громким, всепоглощающим голосом:

– Мисс Бэнкс, мне искренне жаль, что вам пришлось пережить такой неприятный случай. Надеюсь, что вы быстро оправитесь от этой психологической травмы.

Сделав короткую паузу, Ноа продолжил:

– Позвольте задать вам пару простых вопросов. Первый вопрос: в каком вагоне вы сидели?

– Я сидела в вагоне где-то в середине поезда.

– Понятно. Далее, учитывая, что дело происходило утром, этот человек, будучи строго одет, наверняка был по пути на работу или важную встречу. Было ли что-нибудь у него в руках?

Девушка заметно растерялась, заморгала, легко покачивая головой, активно пытаясь вспомнить:

– Трудно сказать точно...

– Прошу вас, – перебил её Ноа, – вы ведь неплохо запомнили его галстук, цвет глаз и волос. Пожалуйста, постарайтесь таким же образом вспомнить, было ли у него что-нибудь в руках?

– Я не уверена, – сбиваясь, пробормотала девушка, – но, по-моему, он держал какой-то портфель.

– Какой? – вопросы Ноа срезали все лишние звуки в воздухе.

– Светло-коричневый, кажется.

– Ясно, спасибо. А в какой руке он его держал?

– Кажется, в правой.

– Хорошо. И ещё один уточняющий вопрос. Раз он держал портфель в правой руке, значит, ширинку он расстегнул и обнажился одной, левой, рукой – так получается?

Девушка выглядела крайне обескураженной этими просто поставленными вопросами:

– Да, наверное. Я, честно говоря, не заметила этого точно. Всё произошло очень быстро. Голову будто туман накрыл, когда я увидела это....

– А цвет нижнего белья случайно не заметили?

– Опять же, не уверена совсем, но что-то белое сквозь ширинку, вроде, мелькнуло. Но я совсем не ручаюсь.

– Большое спасибо, – отчеканил Ноа. – Вы были очень точны, несмотря на испытанный стресс. У меня больше нет вопросов к потерпевшей.

 

Судья всё это время внимательно следил за процессом, направляя взгляд на того, кто говорил, и делал заметки. Я прекрасно понимал состояние возвышенности ума и сердца, в котором он пребывал. Он не дает себе приблизиться ни к людям – участникам процесса, ни к их страданиям и агониям. Самое главное, он не приближается к самому себе, потому что он – умственное и даже телесное воплощение закона.

Правда, в делах семейных или уголовных, как сегодняшнее, где напоказ всё самое что ни на есть человеческое, глубинные душевные пороки и страсти, уму сложно не запачкаться эмоциями. Поэтому я всегда любил дела более сухие, там, где нарушается договор, где важен не человек, а созданная его умом концепция, аналитическая конструкция. В таких случаях ум наполнял меня целиком и полностью, стирая во мне человека. В такие сладостные моменты к корпусу интеллекта крепились колёса абстрактных конструкций, и умственная машина неслась по скоростным, извилистым и необъезженным дорогам жизненных головоломок.

Любимое моё дело, например, было о компенсации, начатое одной рыжеволосой актрисой-красавицей против организатора конкурса актёрского мастерства. Нарушение договора организатором не позволило девушке принять участие в финале, собравшем одиннадцать таких же красавиц-актрис. Пройдя предыдущие раунды конкурса, в которых участвовали десятки других девушек, она должна была стать двенадцатой финалисткой. Она требовала убытки за упущенную возможность поучаствовать в финале и выиграть его. Машины времени нет, и ей было не доказать, что она бы победила. Но она настаивала на том, что упустила реальную возможность выиграть конкурс, получить прибыльный контракт и роль-мечту в известном театре.

Адвокат, представлявший организатора конкурса, доказывал мне, что шанс – это ничто, пустота, которая не может быть признана законом. Но актриса убедила меня в обратном: она многое поставила на тот самый шанс, отдав ему уйму времени, нервов и сил. В этой неосязаемой возможности была сконцентрирована её девичья мечта. В ней же и сгорела надежда. Нельзя было присудить полную сумму выигрыша, но так же недопустимо было и позволить ей уйти ни с чем. Суд, а, точнее, я, оценил её шанс выигрыша в двадцать пять процентов и присудил ей убытки в размере двадцати пяти процентов от суммы выигрышного контракта.

Эфемерность, как шанс актрисы, может быть чем-то настоящим, а осязаемое и в действительности происходящее, как мой нынешний процесс, может, наоборот, казаться сном или бредовой реальностью.

Даже будучи обвиняемым в позорном деянии, человек во мне, выдавленный всесильным рассудком, не пробуждался. Конечно, он где-то понимал, что обвинительный приговор равнозначен краху жизни, и видел запуганные и потерянные глаза сидящей в зале жены, боящейся несправедливости, что мужа очернят развратом, признают виновным, и их жизнь трагически разобьётся в постыдных глубинах пропасти. Тем не менее, мой ум, под воздействием профессионального рефлекса погрузившийся в трезвое и холодное оценивание разбирательства, не вполне понимал, что на этот раз судят его хозяина, а, точнее, просто того, кто был его физической оболочкой. «Хозяину» в сознании было отведено так мало места, что ум его особо не замечал. И уж точно нелепой была мысль о том, что «хозяин» мог стать кем-то значительным, вокруг кого мог развернуться целый процесс.

 

Погрузившись в размышления, я и не заметил, как на вопросы уже отвечал другой свидетель, которого я хорошо и давно знал. Джон Кранстон, мой коллега в Апелляционном суде, был лет на семь старше меня, ему было за шестьдесят. Роста он был выше среднего, достаточно широкоплечий, но осанка была уже по-старчески сутулой. Отвечая на вопросы, он активно кивал большой головой, покрытой пушистой и наполовину седой шевелюрой, напоминая мне его пса – длинношёрстного чау-чау – с которым я не раз видел его в парке по выходным.

– Как часто вы встречаетесь с подсудимым утром в метро? – спросил Ноа.

– О, очень часто, я бы сказал, несколько раз в неделю, – ответил Джон. Его голова раскачивалась, а вместе с ней и его обвисший второй подбородок, отчего голос Джона почему-то казался тёплым и предельно искренним.

– Знаете, мы с ним практически соседи, и к тому же оба работаем в Апелляционном суде. Поэтому маршрут наш совершенно одинаковый. Часто выходим из дома в одно время или встречаемся в метро.

– Спасибо, сэр Джон. Скажите, обвиняемый предпочитает ездить в каком-то определённом вагоне или вы его видели в разных вагонах?

– Только в самом первом. Он, как и я, предпочитает доходить до конца платформы и садиться в самое начало поезда. Во-первых, там меньше народу, а, во-вторых, первый вагон по прибытии на нашу станцию ближе всего к выходу. Мы таким образом максимально экономим время.

Я дружелюбно смотрел на Джона. У нас с ним много общего. Мы не были близкими друзьями, но понимали друг друга с полуслова. Он более открыт и выразителен, чем я, часто говорит то, что я, наверное, хочу, но не решаюсь озвучить. Он раскрепощён и, хоть и является высококлассным судьёй, вне работы всё же умеет, в отличие от меня, возвращаться в своё человеческое обличие.

По-собачьему бескорыстно добрый взгляд, исходивший из его глаз, мелких, почти как бусинок, но живых и не по возрасту озорных, создавал вокруг него ауру уюта, спокойствия и простой жизненной мудрости. Именно так я себя почувствовал, когда мы с ним последний раз встретились за обедом в клубе «Юго-Восток», членом которого являлись многие годы.

 

Большие окна на стенах были приоткрыты, гостеприимно впуская тёплый ветер раннего лета в просторы большого обеденного зала, чьи бирюзово-зеленоватые стены имеют особенность реагировать на настроения погоды. Когда та пасмурна, зеленоватость стен приобретает темновато-серый окрас, отчего портреты высоколобых графов, полковдцев и прочих деятелей, висящие на стенах, отчётливо, высокомерно и претенциозно заступают в пространство зала, стирая грани времени и покрывая обедающих невидимой пылью далёкого прошлого. Когда же за окном солнце, то стены преображаются, подчиняются свету, становятся ярче и свежее. Портретные образы разом теряют бессмертие, кланяются, стыдясь себя, призраков прошлого, и заступают внутрь стен, не желая отвлекать живых от жизни-ласточки, нежущейся в волнах весенне-летнего ветерка.

– Чудный день за окном, не правда ли, Сэм? – спросил меня Джон, взяв одну из устриц, заказанных нами на закуску перед обедом.

– Действительно, прекрасный день, – я осматривал раковины устриц, лежавших на ледяных кубиках в серебряной чаше, как крона, выраставшей из широкой ножки-столбика, похожего на дерево. Устрицы были усыпаны горошинами маринованного чеснока, и я пытался представить себе, каков же будет их вкус, когда я заглотну их, так же, как этот делал в тот момент Джон.

– Тебе не кажется странным, Джон, что мы предпочитаем стены клуба, пусть даже с пикантностью его устриц, такой редкой красоте дня?

– Не особенно, – равнодушно пожал плечами Джон, одобрительно причмокивая и облизывая губы, готовясь к следующей устрице. – Мы люди привычки. Этот клуб – наш второй дом, правда?

– Да, наверное, – я наконец решился взяться за устрицу. – А что нас, собственно, тянет сюда? Подумать только, ведь все эти правила – полнейшая архаика. Взять эти строгости в отношении формы одежды: нельзя выйти из клуба, не соблюдая их. Сам знаешь, выйдя на улицу, иногда приходится потом искать место для переодевания. Или требование о том, что женщине, не члену клуба, нельзя зайти в номер мужчины. Только поэтому наши жёны и вступили в клуб, чтобы иметь возможность с нами в одном номере ночевать!

– Это, кстати, отличное правило, – засмеялся Джон. – Я надеялся, что оно удержит мою от преследования меня повсюду, а нет! Думал, в клубе от неё спрячусь, но она решилась даже стать членом клуба, хотя она все эти правила посильнее твоего ненавидит.

– А эту секретную кодекс-книженцию в сто страниц помнишь? – не угоманивался я. – До сих пор ни с кем вне клуба её не обсуждал. Что за ерунда, если так подумать? Мы же с тобой уже почти старики, судьи ещё к тому же, первыми должны были восстать против всего этого.

– Нет, тут я не согласен. Именно потому, что мы, как ты выразился, «почти старики», мы держимся за этот клуб. Не знаю, как тебя, а меня пугает то, как быстро стало течь время и меняться жизнь, ценности, люди, мир, всё вокруг, одним словом. Я просто не успеваю за ним, у меня нет возможности взять паузу, выступить из времени, понять, что происходит с миром, найти и осмыслить свою позицию. Ты, наверное, знаешь, пару недель назад мы вынесли решение об ответственности за отказ владельцев пекарни принять заказ на свадебный торт однополой паре. А я, между прочим, хорошо помню время, когда та самая однополая парочка была бы брошена за решётку. И как, интересно, должно это в моей голове уживаться? Вчера закон и ценности одни, сегодня – другие, а мы с тобой должны ему служить одинаково честно и беспристрастно во все времена. Мы путеводители закона, за нами следует всё и вся. Мы обязаны бежать в ногу со временем, хотим того или нет. Но мы же ещё и люди, а для человека слишком быстро всё меняется. Проклятая скоротечность не даёт нам себя найти, осмотреться, отдышаться. Человеку нужна передышка, понимаешь? Должно быть то измерение, куда мы можем спокойно зайти и, если уж не остановить, то хотя бы замедлить время. Оно, конечно, всё равно победит, но наш клуб оттягивает поражение.

 

– Ещё один вопрос, сэр Джон, – вопрос Ноа врезался в мои воспоминания. – С чем обычно ездит подсудимый? Я имею в виду, что у него в руках, скажем, портфель или ещё что-нибудь?

– Он всегда с рюкзаком. Сколько лет его помню, столько он с этим чёрным большим рюкзаком и ходит. Я даже подшутил однажды, говорю, «ты со своим правильным лицом в очках и рюкзаком на плечах похож на школьника-заучку».

Следующим свидетелем выступила моя жена Джейн. Отвечая на вопросы, она всё время смотрела на меня из-под своих новых очков в чёрно-белую полоску, которые ей были к лицу. Из всех тех, что она мерила, эта оправа мне понравилась больше всего. Потому она их и выбрала. Так же она выбирала и всё остальное – свой гардероб, посуду или постельное бельё. Если нравилось мне, значит, нравилось и ей. В светло-зелёном свете её глаз вплетено было многое: и жуткая тревога осознания того, что безоблачную жизнь может насмерть пронзить непонятно откуда появившаяся молния, и собранность, понимание, что от неё, возможно, что-то зависит, и переживание за меня, сопровождаемое чем-то меня успокаивающим, и, более всего, искреннее удивление и возмущение абсурдностью ситуации. Просто немыслимо, непостижимо, что её мужа, отца её детей, наипорядочнейшего человека, отдавшего себя служению людям, обвиняют в этой грязи! С дрожью в голосе и слезами на глазах, но, тем не менее, с бесстрашием она всё так и выплеснула в суде, особенно после того, как Бакленд спросил, всё ли у нас нормально в «интимной сфере» и не замечала ли она каких-либо «нестандартных привычек или наклонностей» за мужем.

– Как вы смеете?! – обрушилась она на него. – Перед вами чистейший человек, и вы это прекрасно знаете! Я не позволю опозорить и запятнать честь моего мужа и нашей семьи.

– Простите, – перебил Бакленд, – но я не об этом вас спрашивал. Ответьте, пожалуйста, на поставленный вопрос.

Джейн выпрямилась. Её и без того продолговатое бледное лицо, на котором за эти дни морщин явно поприбавилось, вытянулось ещё сильнее. Поправив ухоженные и выкрашенные в стальную седину волосы и отодвинув сухую чёлку на лбу, она ответила, стараясь сохранять достоинство:

– Уверяю вас, в этой, как вы выразились, «сфере» у нас всегда всё было нормально. Никаких нестандартных желаний или, тем более, отклонений у мужа нет. Мы с ним поженились, как только он начал свою адвокатскую практику, и потому живём с ним очень долго. Я его знаю лучше себя, можно сказать, чувствую его изнутри. Перед вами совершенно нормальный мужчина, человек с большой буквы, которым я не перестаю восхищаться.

Кругловатые и добрые глаза Джейн, действительно, всегда смотрели на меня с восхищённой любовью. Выйдя за меня замуж, она перешагнула порог моего мира, раз и навсегда ставшим её. Она всё в нём любила, и улыбающееся на светлом небе солнце, и свежий воздух, и крепкую и благодатную почву в саду, в котором трудился я, честно и нескончаемо.

В этом мире царила гармония, правильность. Солнце улыбалось всегда, а раз так, то всё они делали верно. Он, её благоверный, делал всё правильно. Именно благодаря чистоте его сердца и души воздух в их саду был настолько свеж и питателен, и трое их деток выросли такими замечательными. Такова его природа, таким он родился.

Так же на меня с детства смотрела мама, верившая в добро, справедливость и красоту. Я был её надеждой, спасительным метеоритом, ворвавшимся на землю из космоса, чтобы всколыхнуть мрачный мир ослепительным светом добра, раздробить, расплавить его бесформенные кости и перековать их в меч, чей ослепительный блеск, невероятная острота и крепкость будут выжигать и вырезать из жизни несправедливость, низость, грязь и слабость.

Я смотрел в глаза Джейн, праведно борющейся за меня и нашу жизнь, парируя атаки Бакленда, с огромной, трудно досягаемой для человека высоты. У Бакленда закружилась голова, и он прекратил свой опрос. Джейн смогла взять эту высоту благодаря своей любви, абсолютной вере в то, что её муж – единственный на земле, кто проживает жизнь на этой высоте и не может жить по-другому. В этом же взгляде я видел и мать, посвятившую себя тому, чтобы запустить птенчика в далёкое небо. В голосе Джейн я слышал нежный, но крепкий голос матери, говоривший, чтобы я ничего и никогда не боялся, что у её орлёнка всё получится.

 

 

*   *   *

 

– Подсудимый, сэр Сэмюэл Смит! – настала моя очередь.

Было понятно, что у Бакленда, кроме показаний девушки из метро, не было никакой другой информации или свидетельств, на которые он мог опереться. Тем не менее, он пошёл в наступление:

– Сэр Сэмюэл, потерпевшая выглядела достаточно искренней девушкой, уверенной в том, что именно вы обнажились перед ней в метро. Скажите, вы это сделали?

– Нет, – ответил я, направляя на него прямой и ровный взгляд.

– Нет? – переспросил Бакленд.

– Нет, – повторил я. – Заявляю это однозначно и категорично.

– А почему, собственно, нет? – спросил Бакленд, провокационно скривив губы. – Мы все видели эту молодую и, если позволите, привлекательную девушку. Вас могло к ней повлечь, мог возникнуть неожиданный порыв. Если вдуматься, такое поведение не настолько странное, каковым оно может показаться на первый взгляд. Вы едете на работу, каждый день служите праву, на себя времени нет, осознаёте скоротечность жизни, вспоминаете энергию молодости, личная жизнь давно утряслась, остроты и искры в ней давно уже нет, а тут – эта симпатичная девушка в метро, прямо на ваш вкус. Вы от неё совсем близко, её тело хорошо просматривается, так как вы стоите высоко над ней. Возможно, ваша нога коснулась её ножки. И тут возникает этот неожиданный импульс. Да, импульс, который даже вас самого застал врасплох! И именно поэтому вы не успели осмыслить ситуацию, тем не менее, осознавая, что ваша станция совсем скоро, и девушка может исчезнуть навсегда. Как можно упустить это драгоценное мгновение? Как сделать так, чтобы в считанные секунды эта красота, искра вашего к ней притяжения оставила в вашей памяти вечный, неугасаемый след? Как в одно мгновение прожить всю фантазию, возникшую в голове и душе?

Произнося эту речь, Бакленд медленно возносил указательный палец вверх, словно дирижёр, замедляющий музыкальное течение и одновременно приближающий кульминацию. Он остановил его высоко в воздухе, и, чуть присогнув колени, весь застыл на секунду. Затем он выбросил руку с поднятым пальцем вниз и выпалил свой ответ на эти вопросы:

– А вот так: надо сделать что-то дерзкое, сумасшедшее, бросить вызов жизни, выложить из ширинки перед невинным личиком девушки всю правду, сырую и голую, наглую и бесстыжую, без прикрас. Ведь было именно так, признайтесь! Сделайте смелый шаг, будьте таким же дерзким, как и тогда в метро. Вы пошли на неимоверный риск, поставив на кон всю жизнь, все достижения, и доказали себе, что тело и душа, охваченные адреналиновой лихорадкой, всё ещё живы. Так идите до конца! Вы же знаете, что томящаяся в заперти жизненных оков часть души, которая светит в вас всё ярче и ярче, как луна в наступающей ночи, оценит ваше признание. Обычная жизнь ведь, действительно, превратилась в ночь, а сила, потянувшая вас к девушке, она и есть та самая настоящая жизнь, не так ли? Признайтесь, здесь и сейчас, не останавливайтесь на полушаге, не пасуйте. Вы до конца дней будете уважать себя за это.

Моё лицо погорячело. Эмоциональное давление Бакленда вызвало острую реакцию незамедлительно что-нибудь ответить, втянуться в запущенный им круговорот. Но многие годы судебных баталий выработали, почти на уровне инстинкта, способность осознавать, когда следует удержать свои порывы, помолчать, перевести дыхание, дать себе пару секунд на обдумывание и, главное, затянутостью паузы сбить спесь с эффектно выстроенной тирады. Я ненадолго опустил взгляд в пол, прочистил горло, потом поднял голову и долго смотрел Бакленду в глаза, словно соревнуясь, кто первым уведет взгляд, с лёгкой снисходительно-тёплой улыбкой. Как только Бакленд отвёл глаза, я ответил:

– Я сожалею, но всё вами сказанное – совсем не про меня. В уме не укладывается, кто и зачем совершает такие возмутительные поступки. Мне очень жаль потерпевшую, я искренне ей сопереживаю. Но меня явно с кем-то перепутали. Я так воспитан, что не желаю причинять боль или переживания другим людям. Взаимоуважение и вежливость – вот те ценности, которых я придерживаюсь на протяжении всей жизни. К тому же я вполне счастлив, люблю семью, дорожу тем небольшим вкладом, который смог внести в наше правосудие, и, откровенно говоря, хочу прожить остаток дней с пользой, в спокойствии и с достоинством. Я – относительно публичная персона. В метро в это время немало моих знакомых и коллег – вы уже слышали подтверждения этому. Зачем и ради чего мне так рисковать?

 

Ноа же поинтересовался конкретными деталями. Он спросил, действительно ли я не ношу портфель, на что я ответил, что портфеля у меня никогда не было. Как в детстве привык носить рюкзак, так и делаю это до сих пор. Привычкам своим не изменяю. Затем он откуда-то вытащил тёмно-синие трусы-плавки и, обеими руками треугольником развернув их над своей головой, как плакат, спросил, мои ли это трусы.

– Очень похожи на мои, и размером, и формой, и цветом. Да и марка фирмы та, которую я предпочитаю.

– Вы носите какие-нибудь другие трусы? – поинтересовался Ноа.

– Нет, – улыбнулся я, – я же говорю, я человек привычки. Только такое бельё и ношу.

– Позвольте, такой вопрос. Когда пользуетесь писсуаром, например, сколько рук у вас задействовано?

Изобразив чуть смущённую гримасу, я прилежно ответил:

– Две. По-моему это наиболее естественный и надёжный способ, учитывая тугость резинки на таком белье.

На этом Ноа закончил, и стороны перешли к заключительным выступлениям.

 

Бакленд опирался на показания девушки, подчёркивал, что у неё нет мотива предъявлять голословные обвинения. Она уверенно опознала обвиняемого, и нет причин ей не верить. Он также повторил вариацию воображаемого им состояния моей психики, призывая суд не забывать тот факт, что подсудимый – тоже человек, несмотря на заслуги, репутацию и высокое социальное положение. Он вполне мог пойти на поводу у слабостей, потому что не переставал быть человеком.

Ноа же начал с того, что человек человеку рознь, и подсудимый, вне всякого сомнения, человек неординарный. Сославшись на слова Джейн, он подчеркнул, что высоту моральных качеств подсудимого не каждому под силу взять. Но Ноа быстро перешёл к анализу фактов:

– Девушка перенесла стресс, и, повторяю, мы ей сочувствуем. Хотя, учитывая, что она – единственный свидетель обвинения, нельзя исключать возможность, что ничего вообще не произошло, и мы имеем дело с голословным обвинением. Но, если принять факт, что этот инцидент имел место быть, то в этом состоянии человеку свойственно ошибаться. И потерпевшая, безусловно, ошиблась. Возможно, тот человек был очень похож на подсудимого. Однако, факты и свидетельства ясно говорят, даже кричат, о том, что мой клиент не имеет к этому инциденту никакого отношения. Смотрите, потерпевшая находилась в вагоне где-то в середине поезда, а мой клиент всегда садится в первый вагон. Потерпевшая утверждает, что в руках у него был коричневый портфель, но мы знаем, что он носит чёрный рюкзак. Даже если у него есть секретный портфель, и он держал его в руках в то утро, то ему было бы очень сложно управиться одной рукой с ширинкой и тугим бельём, а потом так же ловко, в считанные секунды, засунуть всё обратно и застегнуться. При этом не будем забывать, что дело происходило в поезде, который шёл на большой скорости, а затем резко тормозил, приближаясь к следующей станции. Обычно в таких условиях пассажир держится за поручень – иначе он теряет равновесие и может упасть. Можно ли представить, что в таких условиях человек, держа в одной руке портфель, другой ещё и обнажается?! Показания девушки ещё и вызывают сомнения потому, что ей кажется, что бельё у него было белого цвета, а такого белья у него вообще нет! И тут я просто привожу простые факты. Я уже не говорю об абсолютном и полном отсутствии мотива и признаков того, что подсудимый имеет какие-либо необычные наклонности, скрытые желания. Тут я не буду повторяться. Достаточно вспомнить показания его жены, да и его самого. В них содержится вся правда. Призываю суд незамедлительно снять обвинение с моего клиента и отпустить его домой к семье, чтобы он завтра же мог вернуться к работе, которой посвятил свою жизнь, и наше правосудие, да и общество в целом, могло продолжать извлекать пользу из его профессионализма, опыта и высоких моральных качеств.

 

 

*   *   *

 

Мы с Джейн сели в кэб, который поймали прямо возле здания суда. Охватив меня одной рукой за плечо, а другой за шею, она, как жена и как мать одновременно, принялась осыпать поцелуями моё лицо – лоб, висок, щёку, скулу, нос. Я прервал её радостное ликование, взяв её за подбородок и отрывисто поцеловав её несколько раз в губы. Её это сразу успокоило, и, крепко взявшись за мою руку, она положила голову мне на плечо, и мы проехали в молчании некоторое время.

– Неужели этот кошмар закончился? – она прервала молчание. – Этот суд был страшным сном для меня. Я так за тебя боялась, за нас боялась.

– Ты молодец, – я благодарно сжал её ладошку. – Героиня моя!

– Что ты, это всё от страха, – её голова также неподвижно лежала на моём плече. – Оказывается, страх – великая сила. Это я сегодня впервые по-настоящему поняла. Слава богу, всё закончилось благополучно.

Сделав короткую паузу, Джейн добавила:

– Я как никогда оценила, каким важным делом ты занимаешься. Суд – это критическая точка в жизни, когда человек словно на краю пропасти стоит. Малейший сбой, ошибка, недостаток внимания или ответственности, и человеческая жизнь обрывается. Только самоотдача таких людей, как ты, кремень в их характере, задавливающий человеческие слабости, внутренняя чистота, открытость ума к тому, что в жизни всё может случиться, и в то же время наичувствительнейший барометр здравого смысла и справедливости в сердце позволяют вершить правду в несовершенном мире.

Она задумчиво и устало гладила меня по руке. Я отбросил голову на сиденье и закрыл глаза.

– Поспи пока, – прошептала Джейн, – я тебя разбужу, когда мы доедем до дома.

 

«Каким важным делом ты занимаешься», – эти слова крутились во мне. «Да, важным, наверное, даже чересчур важным», – как только я услышал в своей голове этот непроизвольный ответ на реплику Джейн, так в засыпающем сознании всплыла фотография Глории и Мэри, сиамских близняшек, которая заставила нас, троих видавших виды членов Апелляционного суда, содрогнуться. Предварительное прочтение медицинских отчётов и справок с детальным описанием состояния близняшек даже близко не могло подготовить нас к увиденному.

Малышки с общим весом около шести килограммов лежали на фото на спинке. У них общий торс длиной в сорок сантиметров. По разные его стороны – две головки. Головка Мэри – по правую сторону. Она казалась вполне нормальной, а вот головка Глории выглядила неестественно большой из-за вздутия на затылке. Её маленькое, только что появившееся на свет личико пугающего синеватого цвета было сильно деформировано. У них один пупок и одни гениталии. Ножки, одна Мэри и одна Глории, вылезали из общего тельца под резким углом и ромбиком смыкались друг с дружкой.

Нам предстояло принять душераздирающее решение по иску госпиталя на разрешение о принудительном разделении близнецов, против которого выступали их родители. Глория, со слабеньким сердцем и лёгким, жила только благодаря Мэри. Только общая артерия поддерживала жизнь Глории. В таком состоянии близняшки могли протянуть от трёх до шести месяцев, так как сердце Мэри не смогло бы долго выдержать двойной нагрузки. Но разделение означало гибель Глории в течение нескольких минут. У Мэри тогда сохранялся шанс на относительно нормальную жизнь.

Убитые горем набожные родители, оба маленькие, худющие, с впалыми лицами, взъерошенными волосами и обветшалыми одеяниями, напоминавшими хиппи, просили суд не принимать такого решения. «Мы не можем позволить умереть одной дочери, чтобы спасти другую. На всё воля божья. Раз он дал нам детей таким путём, то мы должны подчиниться его воле и дать ему самому решить, суждено ли нашим малышкам выжить. Врачи – не боги, и их предсказания – не истина. Мы должны дать возможность божьей воле себя проявить. Какая бы она ни была, мы её примем и преклонимся перед ней». Таковы были их письменные доводы. Что-то похожее они не раз озвучивали во время заседания.

Мы пошли по пути наименьшего зла. Да, путём разных юридических конструкций, но мы пришли к единому результату, приняв решение в пользу госпиталя и дав разрешение на принудительное разделение близняшек. Мэри жива, Глория ушла.

Не знаю, уместно ли говорить о правильности решения. Казалось, что меня поставили перед невозможным выбором. Необходимость выбирать в такой ситуации навсегда разрывает в душе важнейшую ткань, похожую на артерию, поддерживавшую жизнь Глории. Какой-то жизненно необходимый цвет изчез из моей души после того дела. Я остался жить, как Мэри, но одновременно с этим часть меня ушла вместе с Глорией.

Не должен человек принимать нечеловеческие решения. Но некому, кроме него, этого делать в мире человека? Нам, судьям, как и тем врачам, которые перед нами тогда выступали, приходится вживаться в нечеловеческую роль и в ней проживать жизнь.

Кому-то, как Джону, например, удаётся в конце дня стирать с лица этот нечеловеческий грим, проморгаться, выпустить слезу, с которой утекут вязкие воспоминания о сыгранной роли полубога. Мне этот дар не дан. После дела близнецов я окончательно осознал слабость духа, с трудом справляющегося с тяжестью ответственности. Я не так силён, как думала мама. Да, я взлетел, как она того хотела, и во мне взрастилось всё, о чём говорила Джейн. Но этого оказалось недостаточно, чтобы держать заданную мне высоту полёта.

Я – сгусток абстрактных качеств, судья, исполняющий роль человека-орла, чей полёт предначертан восхищёнными взглядами матери и жены, и не способный быть никем другим.

После дела близнецов я был охвачен отчаянием, поиском найти себя в себе, прибежища и понимания. Но душа была разорвана. Я смотрел сквозь дыру в ней и ни видел ничего, кроме загнивших опилок вышлифованного жизнью человека. Мне не суждено было узнать, каковым было бы древо человека, если бы он вовремя осознал, что должен был стать скульптором своей жизни.

 

Стоя утром в вагоне метро с чёрным рюкзаком через плечо, я опустил взгляд и увидел сидящую возле меня и читающую книгу голубоглазую девушку с прямыми каштановыми волосами и по-детски гладкими и пухловатыми щёчками. Как она была похожа на девочку в цветистом платьице на скамейке в парке, мимо которой я, будучи подростком, часто проходил, возвращаясь с теннисной тренировки! Она тоже всегда читала книжку, и её глаза так же были наполнены светлой голубизной, словно они были прибрежной морской волной, пронизанной утренними лучами солнца. Я видел, как она смотрела на меня издалека, идущего в белых шортах и майке, с сумкой и ракеткой за спиной. Но когда я приближался к ней, она раскрывала перед собой книжку и, не поднимая головы, делала вид, что погружена в чтение.

Как мне хотелось к ней присесть, узнать её имя, прикоснуться к её каштановым косичкам! Но я краснел, робел, мои коленки превращались в разболтанные винты, когда я приближался к скамейке. Тогда я собирался с силами, заставляя себя отворачиваться от неё и направляя равнодушный взгляд прямо на привычную дорогу домой, и быстро проходил мимо.

Не знаю, что на меня нашло, но чем больше я смотрел на девушку в метро, тем сильнее во мне возникало желание выкрикнуть так сильно, чтобы голос отчаяния, прорезав плотные слои времени, донёсся до девочки в парке, чтобы она сама схватила меня за руку и усадила к себе. Тогда я бы бросил теннис, прогуливал школу, нашёл бы в ней свой любимый запах и всю жизнь любовался бы цветом морской волны в её глазах.

Но моё отчаяние не имело голоса, у него не было слов. Во мне кипела лава несозревшего и загнившего в опилках души человека, жаждавшего, чтобы о нём узнали. Но, главное, о нём должен был узнать я, заперший его в темнице самообмана. Теперь я был в его власти, власти затмения. Он дождался своего часа, он заставит меня взглянуть в его изуродованное лицо и увидеть, как он перегнил в порок.

Ничего не соображая, в тумане и бреду, я уставился на девушку. В ней я видел то девочку в парке, то синее лицо умершей Глории. Меня трясло, рука сама потянулась к ширинке и, в одиночку справившись с тугой резинкой на синих плавках, обнажила перед девушкой то, что осталось от запертого в темницу и теперь уже потерявшего рассудок мальчишки. В своём безумии он ликовал, наблюдая, как я, наконец, увидел в глазах девушки, в голубом зеркале человеческих иллюзий, его дикий ужас, его страх, отвращение и презрение ко мне. Под раскат его смеха ненависти и мести я бросился прочь из поезда подальше от позора.

 

Я вздрогнул, услышав голос Джейн:

– Вот здесь остановите, пожалуйста.

Подняв голову и открыв глаза, я увидел её умиротворённо улыбающееся лицо:

– Проснулся? Молодец, мы как раз подъехали.

 

 

 


Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

01.12: Акбар Мирзо. Последняя мишень старого стрелка (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за март 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2019 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!