HTM
Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2017 г.

Джон Маверик

Всё больше плохих новостей

Обсудить

Рассказ

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 9.01.2013
Иллюстрация. Название: «***» Автор: Сергей Брежнев. Источник: http://www.photosight.ru/photos/4526316/

 

 

 

Есть такие уголки на свете, которые Бог создал, да и забыл про них, и остались они так же хороши, как в первый день творения. Я человек старый. Самый старый в округе, старше меня был только Петер-булочник, но он уже давно покоится под сенью мраморного ангела с позеленелыми от времени крыльями. Так что вся история здешних мест для меня как на ладони, и кому, как не мне, знать, как мал порой шажок от рая до ада.

Посёлок наш так и зовётся – Egares, что в переводе с французского означает «забытый». Только не спрашивайте меня, при чём тут французы. Франция отсюда настолько далека, что ни один из моих земляков не представляет себе толком, что она такое. Зато земля у нас тучная, будто рождественский гусь, и плодородная настолько, что всякая вкопанная в саду палка через пару дней покрывается листвой, яблони крепкие, а соседи и собаки незлые, и любые споры решаются за кружкой пива, в маленькой кнайпе через дорогу от моего дома. Egares – приветливый, тихий и благополучный посёлок, во всяком случае, таким он был до того памятного утра, второго октября **** года, когда в нём впервые появилась фрау Цотт.

 

Она приехала из областного центра на грузовом фургоне вместе с убогим своим скарбом и сынишкой – длинноруким пацанёнком лет семи, худым и апатичным, как зимняя рыба – и стояла у калитки под моросящим дождём, среди баулов и коробок. Ей никто не помогал. Одинокая растерянная женщина в поношенном старомодном пальто и резиновых ботах, не просто тусклая, а бесцветная, точно не раскрашенная картинка, она показалась мне сорокалетней. Только потом я понял, что ошибся лет на десять.

Кирпичный дом по соседству от нас с Хельгой пустовал не первый год, а участок перед ним по колено зарос крапивой и лебедой. Трава пробралась даже на крыльцо – сочные, высокие одуванчики, которые каждое лето забрасывали чужие грядки летучими семенами. Из-за каких-то неведомых подземных процессов фундамент просел и перекосился. Оконные рамы рассохлись, а дверь плохо закрывалась, болталась, словно наспех пришитый рукав. Летними грозовыми ночами она стонала и хлопала на ветру, и нам со старухой чудилось, что это чья-то неприкаянная душа мечется и грустит.

 

Вот в такой дом вселялась теперь городская фрау с ребёнком, но мне и в голову не приходило её жалеть. Новоселье – не повод для жалости. Я подошёл и предложил донести вещи. Фрау бледно улыбнулась, взглянув на меня прозрачными глазами цвета спитого чая, и кивнула. В гулких комнатах пахло сыростью, повсюду валялись перья и голубиный помёт. Зато сохранилась кое-какая мебель: резной чёрного дерева буфет, такие же кровать, тумбочка и платяной шкаф. Всё дымчатое, мохнатое от пыли. На кухне – электрическая плитка и разделочный стол.

– Купили? – спросил я и, помедлив, представился. – Хольгер Шмитт.

Она протянула мне влажную ладонь.

– Лаура Цотт. А это – Янек. Сынок, не трогай, пожалуйста, грязь, – возвысила голос, – тут кругом инфекция. У тебя давно не болел живот? Хочешь в больницу? – мальчик полулежал на тумбочке, опираясь на нее обоими локтями, и выводил пальцем дрожащие буквы – своё имя. От окрика матери он вздрогнул и нервно заморгал. – Нет, герр Шмитт, снимаем, покупка нам не по карману. Я вдова, живу на пособие, – добавила она не то с горечью, не то с гордостью, и, будто подтверждая свои слова, поставила на буфет чёрно-белую фотографию в деревянной рамке. – Эрик...

Сквозь мутное стекло на меня вопросительно смотрел лысоватый молодой человек.

 

– Не ценила я тебя, Эрик, а сейчас – поздно. Если бы всё сначала... но нет, не бывает так. Отчего, герр Шмитт, с любимыми тесно, а без них – такая пустота?

– Мне очень жаль, фрау Цотт, – сказал я, а она тем временем вынимала из сумочки коробочки и пузырьки, вытряхивая в горсть таблетки, запивала их из бутылки минеральной водой. Наскоро смахнув пыль, выставляла рядом с фотографией длинную шеренгу склянок – так, чтобы Эрик мог видеть, каково ей приходится одной.

– Сердце, герр Шмитт. На лекарствах только и держусь. Но надо, надо терпеть... Страшно подумать, что станет без меня с Янеком.

Она покачала головой.

 

Перед сном мы со старухой посудачили о новой соседке. Не то что мы какие-нибудь сплетники, но, видите ли, посёлок наш невелик, и тем для разговоров не много.

– Она выглядела такой несчастной, – рассказывал я. – Мужа поминала покойного...

– Бедняжка, – отозвалась Хельга. – Надо её проведать.

В Egares редко кто умирал, разве что совсем дряхлые, и так почти не живые. Те, в ком силы выгорели до последней капли, гасли мирно и безболезненно, как пустые керосинки. Одни уезжали, другие рождались, дети оперялись и покидали родные гнёзда, переселяясь в город. Привычный и естественный круговорот, в котором не было места ранней смерти. Поэтому образ фрау Цотт сразу предстал перед нами подёрнутым лёгким флером трагизма.

Я долго ворочался на неудобной кровати. Кололо в левом боку, вдобавок одеяло – плотное и квадратное – постоянно соскальзывало на пол. Как ни повернёшься – всё тяжко, холодно, больно. Никогда не задумывался о старческой немощи, а тут словно что-то чужое и гадкое навалилось. Рядом безмятежно, как дитя в колыбели, сопела моя старуха. Она приоткрыла рот, в котором поблескивали смоченные слюной остатки зубов, и, откатившись на мою сторону постели, выставила острый локоть. «Шутка ли, – сердился я, мучась бессонницей, – почти семьдесят лет вместе, а всё равно не притёрлись до конца, остались угловатыми друг для друга».

 

На следующее утро я несколько часов провозился в саду – готовил к холодам розы, обрезал, укутывал обрывками холстины, сгребал листья с газона, перепахивал клумбы, – а Хельга заглянула на пару минут к фрау Цотт, да и задержалась у той до обеда. Вернулась домой печальная.

– Ну, что там у них? – полюбопытствовал я.

– Плохо, – бросила мне в ответ Хельга и, слегка приволакивая левую ногу, принялась накрывать на стол.

– Никак охромела, мать? – удивился я.

– Представляешь, они уже пятый раз переезжают, – отозвалась моя старуха. Руки её тряслись, и тарелки жалобно позвякивали. – То хозяин выставит вон, то соседи житья не дают. Масло льют под дверь, чтобы она поскользнулась, спички суют в замочную скважину, кляузы пишут... Мальчишку в школе бьют, обижают по-всякому.

– Ну, у нас-то им будет хорошо, – сказал я уверенно. – Люди тут не злые, и ребятишки славные. Уж если кто нуждается в доме – настоящем, а не просто в четырёх стенах, то лучшего не сыскать.

– Ты прав, ты прав, – мелко закивала Хельга, и суп выплеснулся из половника на белую скатерть. – Вот ведь несчастье.

Весь вечер моя старуха пекла пирожки с луком и капустой, а перед ужином опять забежала к соседям – угостить. Забежала – я сказал? Нет, доплелась кое-как.

 

Утром я проснулся от её причитаний, перемежаемых проклятиями. Симпатия к разнесчастной фрау Цотт за одну ночь испарилась без следа, как роса под полуденным солнцем.

– Ведьма, – бормотала Хельга, – вот, ведьма, как есть... глазливая. Посмотри, что натворила, а? То-то нога у меня вчера разболелась, прям разламывалась.

– Что? Кто? Чья нога?

Я ничего не понимал спросонья.

– А вот, полюбуйся, – она откинула одеяло, обнажив сухую, жилистую ступню, отчего-то покрасневшую и странно деформированную. – Видишь шишку?

– Ну, мать, чего ты хочешь? Старые мы с тобой.

Я никак не мог взять в толк, почему жена так разволновалась. Молодой человек может захворать, а старый – должен. Тут, как говорится, ничего не попишешь.

– Мне эта Цотт, чтоб её, ведьма эта, вчера такую же показала, на своей ноге. Мол, сил нет, ходить мешает. Я посмотрела и сама захромала. А сегодня проснулась – и точь в точь, на том же самом месте... вскочила!

– Хельга... – я аж засмеялся. – Вот не думал, мать, что ты у меня настолько суеверная.

– Они, колдуньи, всегда так делают. Покажут, да и переведут на человека свои болячки! Чернокнижница, чтоб её! Небось сама теперь скачет, как конь, а я тут...

Еле успокоил жену. Одумалась, поняла, что соседка в её беде неповинна, только, видно, какой-то червячок в сердце завёлся. Косилась на неё с тех пор, а на шею, под ворот, повесила амулет – открытая ладонь на серебряной цепочке, и мутный зелёный камешек по серёдке. От дурного глаза, сказала. Бабские глупости, в общем, ладно бы крестик...

 

Насчёт ребятишек я ошибся, невзлюбили они Янека. Хоть и не испорченные, и не жестокие вроде, да из хороших семей, но дети есть дети. Не ангелы. А маленький Янек – по всему выходит – идеальная жертва: вялый, пугливый, в глаза не взглянет. Руки, словно вороватые мыши – всё время что-то прячут и прячутся. Едва ли ли не каждый день мальчишка приходил домой в слезах и в синяках.

Я сам видел, как он корчился и ныл, сидя на крыльце, и как фрау Цотт, подскочив, с размаху дала ему пощечину.

– Ну, хватит! Я устала. Господи, кто бы знал, как я устала! Сколько можно ото всех убегать? Давай уже, наконец, ладить с людьми... Янек, сынок... ну, сколько можно? Бедный ты мой... – отшвырнув помятый в схватках ранец, она душила мальчика в объятиях.

 

Хорошо ли, плохо ли, но Цотты понемногу обживались. Прикупили кое-какую мебель: старый диванчик в гостиную, подростковую кровать, письменный стол для Янека. Ну, и мелочи всякие, из которых складывается домашний уют. Полки, вешалки, скатерти, вазочки... Простые вещи, старые, завсегдатаи блошиных рынков, а всё-таки без них – дом не дом.

Иногда я заходил к соседям на чашечку кофе. Старуха моя Цоттов с той поры избегала, а мне нравились тесная кухонька, льющийся сквозь тюль серый свет, деревянные лавки в потёках смолы, запах тмина и корицы. Нравился расплывчатый, как будто вылепленный из тёплого воска профиль хозяйки. Пальцы – тонкие, костлявые, с единственным кольцом – обручальным, которое она продолжала носить в память об Эрике. Фрау Цотт говорила то медленно, растягивая фразы, как жвачку, то быстро, точно боялась не успеть. Боялась, что у нее отнимут это право – говорить. Сминала, комкала, бросалась словами, как школяры бумажными шариками.

 

– Ненавижу ноябрь, – сетовала Лаура Цотт. – Слякоть, грипп. У Янека опять насморк. Что ни зима – то у него насморк, и дай Бог, чтобы не гайморит. У меня была красная лампа, но разбилась при переезде... только прогревания ему и помогали. А скоро настоящие морозы, и тут уж одним насморком не отделаться. Прошлой зимой, герр Шмитт, я целый месяц пролежала с простудами... нет, полтора месяца. До сих пор кости ломит, как вспомню... Так то я. А Янек... уж как болел! Я тревожусь о нём, герр Шмитт, всё время тревожусь... Никого у меня не осталось, кроме него.

– Да будет вам, Лаура, – усмехался я, с удовольствием окуная усы в горячую кофейную гущу. – Мы со старухой двоих вырастили. Две дочки – выросли да упорхнули. Все дети так – чуть занемогут, и глядишь, опять здоровы, носятся так, что ни одному взрослому не угнаться. Так что, не берите близко к сердцу.

– Ах, Янек такой болезненный мальчик. Он ведь, герр Шмитт недоношенным родился, кило семьсот всего. В январе, в самую стужу. Зимние дети – они всегда хилые, – фрау Цотт вздохнула. – Им особый уход нужен. Чует душа, простудимся мы с ним, обязательно простудимся...

 

И точно. Не прошло трёх дней, как ударили холода и болезненный Янек слёг с воспалением лёгких, а меня скрутил радикулит – так, что ни сесть, ни разогнуться. Зато Хельга понемногу избавилась от шишки – уж не знаю, какими травами она её отпаривала – но к концу месяца нога стала как новенькая. По первому декабрьскому ледку собралась моя старуха к сестре, в город.

– Ну куда ты, мать, – отговаривал я, не иначе как заразился от фрау Цотт её страхами, – скользко, упадёшь где-нибудь. Обожди немного, поправлюсь, вместе поедем.

– С чего это я упаду? – возражала Хельга. – Когда это я падала, дед, спятил что ли? Кларе исполняется сто лет! Как я могу её не проведать?

– Твоей сестре уже пятый год, как исполняется сто лет. Хватит меня дурачить.

 

Конечно, женщину не переспорить. Сделала, как хотела. Встала в семь утра, собрала в сумку ароматические подушечки, пакетики с травяными чаями, какие-то салфетки – подарки для сестры, одинокой и столетней, и, клюнув меня сухонькими губами в середину лба, поспешила к автобусной остановке.

Я стоял у окна в одной пижаме и смотрел, как моя старуха семенит вниз по улице, придерживая рукой полы драпового пальто, и старается ступать шире, чтобы сохранить равновесие, но сапоги скользят, выворачиваясь мысками вовнутрь. «Хоть бы с палочкой ходила, – думал. – Ведь не будет. Гордая, слабость свою не желает признавать. Неправильная это гордость». Потом Хельга завернула за угол и скрылась из виду, только заиндевелая мостовая поблёскивала, как осыпанный сахаром крендель.

 

К вечеру пошёл снег. Превратил звонкое и блестящее в мягкое и пухлое, кусты – в сугробы, а подъезды – в лисьи норы. Дороги исчезли. Время перепуталось, так что не разберёшь, день на дворе или ночь, за стёклами – белая слепота. До чего же странно и глухо прозвучал стук в дверь; я сразу понял, что это не Хельга. Отворил – в щёлку сверкнули глаза из-под большой снежной шапки.

– Можно к вам на минутку, герр Шмитт? Янек спит – крепко уснул, до утра – а мне так жутко и тоскливо одной. Ведь сегодня... знаете, какое сегодня число?

– Пятое декабря, – ответил я машинально. – Проходите, Лаура. Обмахните только ноги – вот веничек. Хозяйка моя в городе, а мы с вами сейчас кофейку...

 

Вкрадчиво бормотал на кухне закипающий кофейник, выводя через нос длинные, тощие рулады. Фрау Цотт сидела напротив меня и таяла: волосы, брови, ресницы – из белых становились тёмными и мокрыми. Казалось, что она плачет.

– Четыре года назад, герр Шмитт, в такую же морозную ночь, пропал Эрик.

– Как пропал? – удивился я.

– Нет, не такую же... сейчас теплее, а тогда на улице было минус двадцать. А? Вот так – ушёл за сигаретами и не вернулся. Ведь как чувствовала, не хотела его пускать – но разве он меня когда-нибудь слушал? До ночного ларька пятнадцать минут хода – и два поворота, даже ребёнок способен пройти и не заблудиться. Но метель. Вот как сейчас, только ещё гуще. Темнота, такая, что руку протяни – не увидишь. Я ждала и ждала. Вы знаете, герр Шмитт, этот ни с чем не сравнимый страх, который захлёстывает тебя, когда тот, кого ждёшь, не приходит. Надеешься, что вот сейчас откроется дверь, и на пороге – он. Стоит, улыбается, и снежинки гаснут у него на воротнике. Вот-вот... но всё точно застыло, и время пересыпается в песочных часах, и чем больше его утекло, тем тоньше и призрачнее надежды... Благодарю, герр Шмитт.

 

Фрау Цотт взяла из моих рук чашку кофе, отхлебнула – и её щёки слегка порозовели. Губы кривились, то вытягиваясь в дрожащую улыбку, то складываясь в обиженную гримасу.

– Поздние звонки: в больницы, в полицию... Никто не принимал всерьёз. Чтобы объявить человека в розыск, должны пройти по меньшей мере сутки. Янек в кроватке – чем он может помочь? Эрика нашли утром, за два квартала от нас, окоченелого и твёрдого, как бревно. Удивительно, как смерть меняет человека... И вот я одна, с малышом на руках. Трясусь над ним, герр Шмитт, боюсь на шаг отпустить, как бы ничего не случилось. Нервная стала, кричу на него – а всё от заботы. Вот что жизнь с нами делает... – она встала, неловко, бочком, едва не опрокинув стул. Миниатюрная и одновременно странно-грузная. Беспокойно оглянулась, словно ожидая увидеть кого-то за своим плечом. – Трусливое сердце, всё время боится плохого. Пойду, посмотрю, как спит мой мальчик. Спасибо, что поговорили со мной, герр Шмитт, мне стало легче, правда. А что хозяйка ваша, в снегопад – и не дома? Не годится это, в такую ночь быть где-то, а не с теми, кто тебя любит.

«Да всё в порядке, Лаура, не беспокойтесь. Старуха моя заночевала у сестры, вернётся утром, как распогодится», – хотел я сказать, но осёкся. За окнами белая, злая пустота.

Фрау Цотт ушла, но остались её слова, а с ними – непонятная тревога. Я точно знал, что Хельга у Клары, она и не собиралась возвращаться сегодня – тяжело, ноги-то немолодые – а сейчас, должно быть, и загородные автобусы не ходят. И всё-таки свербило в груди – будто мошка, залетевшая под абажур, маялась и жужжала. Мне чудилось, что Хельга, бесплотная, как дух, крадётся по заснеженному лесу, не увязая в сугробах, и сквозь туго застёгнутое пальто что-то светится красным. Она держала руку за пазухой, словно прятала там маленького зверька.

 

На следующее утро позвонила Клара и сказала, что Хельга умерла. «Завидую, – сказала. – Лёгкая смерть. Просто уснула и не проснулась. Вероятно, инфаркт».

Потом была суета, похороны, объявление в газете, то да сё, и я, как оглушённый. Приезжала Лора, наша младшая – хотела забрать меня в город, но я отказался. Старшая, Мартина, приехать не смогла, прислала открытку. Не скоро я вспомнил о Лауре Цотт, а как увидел случайно – идущей через улицу – и сердце зашлось. Нет, я не винил её. Она не перевела на меня свою беду – и горе её не стало слаще оттого, что моя старуха упокоилась в земле, но слова Хельги о «дурном глазе» вдруг обрели новое, грозное значение.

Не помню, кому обмолвился о ночном разговоре, но дурная слава – легче тополиного пуха. Через пару недель о злосчастной Лауре вовсю толковали в кнайпе, и тут уж извлекли на свет божий все её грехи. Маляр Ханс рассказал, как фрау Цотт наслала слепоту на его тёщу. Мол, тёрла нижние веки – будто слёзы отирала – а та, Хансова тёща, то есть – ей посочувствовала. На другой день встала – в глазах темно. Врачи говорят: «глаукома», но мы-то знаем... У Фостеров сарай сгорел, а у Якоба Миллера, мусорщика, сдохла любимая собака. Дочку Шубеков третью неделю лихорадит, а зять Лемеса, заглядевшись в окно на Лауриного сынка, отрубил себе палец шлифовальным станком.

– Пора с этим кончать, – вынес вердикт Хайко Шубек, и все его поддержали. – Гнать её отсюда, пока не поздно. Мы не мы будем, если позволим ведьме отнять у нас наше счастье.

Понятия не имею, что они сделали. Ведь у Лауры был договор на аренду, расторгнуть который не мог никто, кроме нее и владельца дома. Но – это случилось, кажется, в середине января – поутру напротив калитки Цоттов остановился грузовой фургон. Водитель и двое рабочих принялись таскать коробки, а фрау Цотт стояла в стороне, держа Янека за руку. Над посёлком нависало тяжёлое красное небо, и мутные облака сочились гноем и кровью, как использованные бинты. Я боялся, что Лаура поднимет взгляд и скажет, что такой рассвет к землетрясению или к войне, но она только зябко, испуганно поёжилась и, ни к кому не обращаясь, пробормотала:

– Как холодно, Господи! Похоже, эта зима никогда не кончится...

 

Вот и вся история. Если вы спросите меня, что я думаю о фрау Цотт, я скажу, что, по-моему, она была чем-то вроде отмычки, которой судьба отворила ящик Пандоры. Если ключ один, то отмычек – сколько угодно, и стать одной из них может, наверное, любой. Несчастья из ящика высыпались и разлетелись по миру, и загнать их обратно нет никакой возможности. Лаура Цотт уехала, но ничего не изменилось. Укатила бедолага, куда глаза глядят, со своим жалким скарбом и анемичным сынишкой, а у нас в Egares всё больше плохих новостей, и снег до сих пор не стаял, хотя на дворе уже май.

 

 

 

Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

11.07: Дмитрий Линник. Все красивые девушки выходят на Чертановской (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за март 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2017 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за декабрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за август-сентябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за июнь-июль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за май 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за март 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2016 года



 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Купить все номера 2015 г. по акции:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru
Реклама | Отзывы | Подписка
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!