HTM
Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2017 г.

Вячеслав Перегудов

Счастье

Обсудить

Рассказ

Опубликовано редактором: , 7.12.2007
Иллюстрация. Автор: Patrick Woodrooffe

В здании вокзала так зябко, что стынут руки, и там мертвенный свет люминесцентных ламп и неприязненные взгляды скучающих стражей.

И табличка «Счастливого пути», вывешенная словно в укор засидевшимся гостям…

– Пойдем мы отсюда, друг мой Александр.

Туда, где за расквашенной осенней слякотью дорогой, зияет чуть припорошенный первым снегом пустырь, туда, где из остывающей глины торчит одиноким перстом, указующим в цвет плохого вермута раскрашенное вечернее небо – ржавый швеллер, туда, где свернувшись спящей собакой, лежит на мокром пригорке мокрый обод старого колеса. Нет у нас ничего, Александр, и словно ничего, никогда не было.

 

– Наливай, Александр, наливай, – не томи душу, мы и так достаточно ее истерзали, и она уже и не плачет, – съежилась озябшая и молчит..

Старый плафон конечно не фиал, но самое его прямое предназначение нести людям свет, и нечего ему, друг Александр, валяться среди нечистот. – Посмотри, Александр, как неблагодарны люди. – Посмотри! – А ведь раньше он освещал их бездарные будни и украшал скучные, однообразные праздники, и их умытые, накормленные дети неуклюже и трогательно танцевали под ним польку-бабочку.

– Мы омоем тебя и наполним чистым огнем, и ты снова станешь прозрачным, и грани твои заискрятся как горный хрусталь.

– Ты возьми огурчик, Александр, – он зелен и свеж. – Понюхай его, понюхай, – в краях, где люди светлы и радостны так пахнет ветер.

 

– Присядь, мой одинокий друг, нет в усталых ногах правды, – вот на ящичек и присядь, а я разведу огонь, – плохо путникам быть без тепла.

 

– Не тревожься идущих сюда людей, – посмотри их одежды, они путники, как и мы.

– Сядьте возле огня и разделите с нами скромный наш ужин, – пригласил Устин Афанасьевич.

– Владимир и Даша,– представились путники.

– И если вы не возражаете, мы останемся с вами до утра

– Оставайтесь, – согласился Устин Афанасьевич. Александр же просто кивнул, – Оставайтесь.

 

И стали они говорить о счастье, о чем еще говорят усталые путники у ночного огня?!

 

……………………………………………………………………………………….

 

– Расскажи нам, Александр, какой из дней твоей жизни запечатлел на челе твоем печать радости?

 

И слова его были вначале тяжелы, словно он не говорил, а бросал в темноту обледеневшие мерзлые доски, но вскоре алкоголь возымел свое действие, и речь его стала плавной и гладкой как скольжение легкой лодки по темному шелку тихого лесного озера.

– На меня в равной степени действуют и центростремительная и центробежная сила, потому я стою прямо Хомо еректус, – улыбнулся Владимир.

– Да, – ответил Александр несколько смутившись, – с этим у меня и теперь все в порядке.

– С этим, собственно, и связаны самые счастливые воспоминания. Вернее, не совсем с этим. Слушайте.

Я, как и старик Иммануил, всю жизнь провел на родине, все 40 горьких безрадостных лет, так и не узнав, что такое счастье.

– А кто он – Иммануил?

– Не знаю, просто услышал однажды по радио: «Иммануил всю жизнь провел на родине» – и как сосновая щепка вонзается в ладонь лесоруба, занозило это мое сердце.

– Я иногда даже думаю, про этого Иммануила, представляю, как он одряхлевший, одинокий, бродит среди деревьев по старому кладбищу и всегда мне становится его жалко, до боли в сердце жалко.

 

– Налей, Устин Афанасьевич. Выпьем за печального Иммануила.

– Жалко, Устин Афанасьевич?

– Жалко, Александр!

 

– Ну, в общем, – продолжал Александр, стерев с губ своих расплескавшийся огонь, – понял я, что нет счастья там, где дом мой, что обрыдло и гадко мне все здесь, и потому я все чаще стал глазами своими елозить по старому, потертому глобусу... И то, что я видел, удручало мой взор: в одном месте была совсем уж война, во другом предвоенная ситуация, а в третьем – холодно, а холод и счастье в моем понимании вещи совсем несовместные. Я все вращал глобус, и пессимизм вновь и вновь вкрадывался в мою душу и завладел бы ей полностью, если бы не увидел я как от пустынной, сморщенной, как старушечье лицо Евразии, виноградной гроздью свисает над бушующим океаном, невесть как оказавшийся там Индостан. И это было как прозрение, как Божий глас.

 

Всю ночь я слышал сквозь сон протяжные звуки ситаров и следующая ночь моя была полна их влекущими звуками.

Через два дня, будучи, впрочем как всегда, абсолютно нетрезв, я легко и возмутительно быстро продал квартиру со всем ее небогатым содержимым и, никого не предупредив, и даже не попрощавшись ни с кем, поехал в эту самую Индию.

То есть, я не помню процедуры приобретения билета и первые полтора дня пути, потому как сознание мое вернулось уже к концу дня второго.

Я лежал на обитой синим грязным дерматином полке, и смотрел сквозь пыльные, двойного стекла, окна вагона, и думал: какая она – Индия? И все не давало мне покоя мысль: вот слон, он ростом с вагон или чуть ниже?

И все ехал и ехал, и, выйдя на какой-то небольшой станции покурить, глядел на вагон и опять думал – неужели такой? И множил суточное потребления корма, которое по моему представлению составляло никак не менее 100 килограммов всякой зеленой массы, сперва на месяц, а потом на год. Получалось чересчур много. Из этого понял, как велика Индия. Это потрясло настолько, что я надолго остался в Барабинске…

– Ну, хорошо, не только это потрясло, – слушайте.

– Железнодорожник стучит своим молоточком по буксам, то появляясь, то пропадая в утреннем тумане. И все окружающее меня кажется лишь градиентами серого и мокрого. Вынырнувшая откуда-то из измороси незнакомая, чужая тетка трясла отвратительно- вяленой рыбой и совала ее, дурно пахнущую, под самый мой нос: – Да ты смотри сам, – свежая, свежая. – А какая речка у вас? – спросил я ее. – Стикс, – пошутила барабинская старуха и, хрипло захохотав, вернулась в туман. От ее смеха стало как-то совсем тревожно. Ситары в моей голове поперхнулись на половине ноты, словно невидимый, смуглый музыкант, не рассчитав силы, зараз оборвал все струны.

 

– Уважаемый Александр, наверно, путает – Индия совсем в иной стороне от Барабинска. То есть, я хотел сказать, что отбыв с вокзала г. Иркутска в вышеуказанную Индию, в Барабинске очутиться никак нельзя, – сказал Владимир.

– Перестаньте, – перебил Устин Афанасьевич, – не нужно, слушайте.

 

– И стоял я на перроне впервые так глубоко, усомнившийся, раздавленный размерами Индии, и дышал туманом, даже не заметив одинокую женскую фигуру, проходящую мимо меня. А женщина, удалившись еще на пару шагов, словно в раздумье, остановилась и, повернув ко мне лицо свое, чуть слышно спросила:

– Ваше отношение к книге Нилуса о скором пришествии антихриста?

–Хорошее, – не задумываясь, ответил я и взглянул в ее утомленные глаза.

Она печально улыбнулась и на ее некогда красивом, но уже увядающем лице я увидел отчаянье.

Потом мы брели вдоль перрона вдыхали туман и молчали. И я поймал себя на мысли, что мне до странности хорошо, хорошо вот так идти рядом с ней и молчать. Понимаете?!

 

А потом была ночь.

– А что душа моя, близится царствие антихриста на земле? – тихо спрашивал я ее между поцелуями. – Близится, нечаянный друг мой, близится. – Древний магнитофон выл страшными голосами, а демоны плясали на грязном подоконнике и корчили рожи. – Ой, близится. – Налили спирта. – Как,– горит еще душа? – Горит! – так мы, пожалуй, сейчас ее пивом. – Плеснули пива, заливая пенными струями цветастые обои, которые в темноте казались хитросплетением лиан непроходимых индийских джунглей. Облитые теплым пивом, демоны позорно отступали. И была ночь первая, с мрачным пространством маленькой квартиры. И рев разгневанных демонов – будто волы орали, и топот их ног по узким половицам, – словно ослицы паслись подле них.

И была ночь вторая – безмолвия, с узкой дорожкой, будто прочерченной по полу светом луны. И была третья – когда умножившиеся светлые дорожки пересекались сияющими крестами. И с каждой прожитой ночью светлых дорожек становилось все больше и больше.

– И никто из живущих не тревожил вас? – спросила Даша

– Только один раз из тьмы внешней было нам беспокойство.

«Мир этому дому», – только и успел произнести стоявший в дверях улыбающийся очкарик в широком, подобном свисающей лопате, галстуке, протягивающий мне какой-то отвратительно-пестрый журнал: страшным ударом в челюсть я отправил его в глубокий нокаут.

После же всегда была тишина.

 

Александр замолчал, глядя на цветущие красными маками угли.

 

– А дальше? Что было дальше? – снова спросила нетерпеливая Даша.

– И настало утро седьмого дня. На залитом солнцем вокзале она поцеловала меня на прощанье и улыбнулась. И увидел я, что отошел сатана от лица ее.

Устин Афанасьевич мокрой веткой поправил тлеющий костер.

– Извините, уважаемый Александр, но почему вы не остались там, с ней?

– А почему расстались Эрих и Мария Ремарк? Чтобы сохранить любовь, мой друг, чтобы сохранить любовь.

 

– Огонь в костре почти угас, – прервал вновь возникшую тишину Устин Афанасьевич. – Не будет ли это дерзостью – попросить вас, любезный Александр, пересесть на доску, что рядом со мной? А ящик, на коем вы сидите, мы сломаем, дабы поддержать угасающий огонь.

 

 

– Мой рассказ покажется вам несколько странным, – сказал Владимир. – Слушайте.

 

Еще в ранние свои годы я понял, что гуманитарные науки, заботливо вбиваемые в меня строгими моими учителями, приведут к раннему разочарованию и томлению духа, и искусно минуя обучения вышеуказанным наукам, я посвятил себя всего одной лишь коммерции и на нее одну уповал. Копеечка к копеечке, фанатично набивал я ухмыляющихся глиняными пастями крутобоких свинок и вел строжайшую бухгалтерию. Родители молча поощряли мои старания, но недоумевали и обижались, когда в дни их полного безденежья я отказывал им даже в малом кредите. Мой слабовольный, добрый отец угрожал физической расправой, а мать уходила в спальню и возвращалась с уже покрасневшими глазами. – Странный ребенок у нас растет, Егор, – говорила она отцу, – откуда это у него? – И долго, задумчиво на меня глядела.

Время шло, я, пожалуй не стану, рассказывать о моих юношеских забавах, которые, впрочем, сводились к одному– накопительству.

А после у меня было все, о чем мечтает недалекий человек: и влияние, и большая квартира в центре, и черный, большой, как самоходная баржа, автомобиль, три великолепных продовольственных магазина и красавица-жена.

Враги мне не докучали, потому что не было вблизи меня отважившегося назваться моим врагом.

Но все изменил человек со смешной фамилией Лупа. Был он с виду немолод, в седеющих усах, неряшлив, эрудирован, всегда весел, показно-доброжелателен и носил короткую, не по размеру, рваную джинсовую куртку с железной, от сливного бачка взятой, цепочкой, накрученной на единственную уцелевшую пуговицу, потому как из-за чрезмерно выпирающего живота пуговицу застегнуть он не мог, а цепочка давала ему те недостающие 10-12 сантиметров. Лупа просто вдевал ее в противоположную прорезь и завязывал. Я до сих пор теряюсь в догадках, откуда он пришел, кто привел его в дом мой, почему я не прогнал его? Ибо странно мне было видеть его среди своих гостей.

– Моя фамилия шведская, мой предок служил Карлу XII, – обычно начинал разговор Лупа.

Если бы вы попросили меня охарактеризовать Лупу одной лишь фразой, я бы пожалуй сказал:

«Он входил в любую дверь, и карманы его всегда были полны ключей…»

День шел за днем, и привык я к новому гостю и, что совершенно не свойственно мне, искренне к нему привязался.

 

Лупа же был естественен, как летний ветер: ел семгу, читал стихи, пил «Мартель» и пел надтреснутым голосом о дружбе, верности и чистой любви. На меня это действовало странным, гипнотическим образом.

Дело в том, что с его появлением изменилось во мне что-то, треснуло.

И стало мне все чаще видеться, что я – маленький, ничтожный, оставленный посреди бескрайнего пустыря, заросшего ковылем и иван-чаем, а чуть поодаль проносится с грохотом локомотив, и вагоны, вагоны, груженные черными полированными роялями и бешено вращающимися балеринами, и арфы блестят на солнце золотом лебединых шей, и там пение невидимых хоров, и смех, и это все мимо-мимо-мимо. А я стою, и держат меня сухие стебли земной травы, сцепляются, обхватив щиколотки, и до крови режут беззащитную плоть. И силюсь я вздохнуть, но нет для меня воздуха, и слезы по моему лицу льются ручьями: жизнь мимо пролетает, с грохотом, звуками оркестра – настоящая, звенящая, большая.

И тысячи раз, захмелев, говорил я ему:

«Завидую я тебе, мой гость, ибо с камнями полевыми у тебя союз, и звери полевые в мире с тобою».

И как легкий газ из прохудившегося дирижабля уходит с шипением, ушел покой из жизни, осознал я – бардак в голове – силосная яма.

Потому что все дни мои – скорби, и мои труды – беспокойство; даже и ночью сердце мое не знает покоя. И это – суета!

И узрел я ,что пуста моя душа, как похоронный барабан, а состояние моего банковского счета велико весьма, но какой в том прок, если то, что я принимал за путеводную звезду, были лишь бледные болотные огни, заведшие меня в трясину безысходности.

И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их: и вот, все – суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем!

А Лупа все пел и пел, о любви, о дружбе…

Маялся я и впадал поочередно то в алкоголизм, то предавался неясным мечтаниям, пока однажды ночью, вернувшись в дом мой, не услышал случайно:

…Шведская……………. Карлу XII.

– Да не боись ты, этот дурак все оформил на меня.

– А тело-то куда денем? – Куда денем тело-то?

И смех моей жены, и омерзительный шелест простыней.

Все происходящее потрясло меня своей простотой и ничтожностью. Я услышал внутри себя: «безумный, в эту ночь душу твою потребуют у тебя, а то, что ты заготовил, кому достанется?»

И было сердце мое, словно залито горчицей – все в обиде.

И отчаянно возжелал я отвезти гостя моего на тот далекий, заросший иван-чаем пустырь, и не колеблясь, и не мудрствуя, застрелить.

Но услышал я слова будто сказавшего во мне: «Не ты судья».

 

И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем, потому что должен оставить его человеку, который будет после меня.

И ночью сжег два своих магазина… на улице Багратиона и один на улице 1-й Советской.

А наутро не вернулся домой, а пошел прямиком на вокзал, и сидя на привокзальной скамейке, терзал себя сомнениями, и скоблил себя черепицей, как прокаженный Иов.

И горевал я и лил слезы оттого, что за всю мою паскудную жизнь я ничего так и не узнал про рябину под окном и всякий вечерний снегопад.

И никогда не любил никого и никого мне было не жаль, никого, – даже печального Иммануила.

И ушел я вдаль, как ушли вдаль Нансен и Амундсен, – туда, где небо начинается у самой земли.

И лишь там сошел на меня покой. И было это Счастьем.

Потому как Счастье человека в достижении гармонии, а гармония есть приведение в согласие внутреннего и внешнего.

 

 

Окончив повествование, Владимир решительно встал, взял ящик, на котором сидел, и, разломав его, аккуратно сложил дощечки в угасающий костер. Языки пламени облизнули их жадно, огонь разгорелся и снова согрел замерзающих путников.

Устин Афанасьевич улыбнулся, непонятно чему улыбнулся – каким-то своим мыслям.

 

 

Дашин рассказ был сбивчив и короток.

– Я мечтала, чтобы герань на белых подоконниках, и на кровати вышитые розовыми бутонами покрывала.

Чтоб фиалки на обоях и мягкий свет зеленой настольной лампы, и тихое тиканье часов, и спящая на коленях кошка.

Но жизнь, как заправский шулер, всегда подсовывала совсем иное: все стены белые, как в больнице, и от них веет стерильностью и высокомерием, – привыкайте Даша, это дизайн.

– Кто он? Почему Евграф, зачем Евграф?

– Евграф, – плакала ночами я, – не могут так человека звать, кличка это собачья, погремуха.

«Даша, я очень надеюсь, что вы не станете возражать, если я поцелую вас». – Тьфу!

Я ему, как смогла, объяснила: я не тургеневская девушка, я девушка паршивая, да и не девушка вовсе, а совсем даже женщина, и мне его эти сальные любезности ни к чему.

Даша замолчала и смотрела на огонь.

– А что было дальше?

– А потом была осень, и дожди, дожди. Я стояла у окна и смотрела на серую, обезлюдевшую улицу , на одинокий серый столб фонаря – осенью особенно невыносимо одиночество. Именно потому появился другой – тот, который все молчал и читал. А начитавшись, писал и писал. «Это все уведь-о-о -т нас в в-у-е-е-ечность, Даша. Поним-у-а-аешь?» – в вечность.

Не пойду с тобой в такую вечность, – сказала я, – сам туда иди, а я здесь останусь. Он ушел. Пишущих легко прогнать, просто откажи им в вечности.

– Это все. Весь мой рассказ.

– А где же в вашем рассказе счастье, Даша?

– В моем рассказе счастья нет, – грустно ответила Даша. – Счастье – в ожидании хорошего.

 

 

Все ящики были давно сломаны и прогорели дотла, а путников, прижавшихся друг к другу, забрал сон, только Устин Афанасьевич долго еще глядел на созвездия Ас, Кесиль и Хима, и губы его шевелились беззвучно, словно он говорил с кем-то невидимым.

И одна-единственная искра, вылетев из умирающего костра, тихо поднялась в холодное ночное небо, и то ли погасла там, то ли осталась на нем маленькой мерцающей звездой.

Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

05.12: Записки о языке. Самое древнее слово (статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!