HTM
Номер журнала «Новая Литература» за май 2019 г.

Григорий Салтуп

Проза и прочее...

Обсудить

Сборник рассказов и статей

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 25.04.2008
Оглавление

4. Лента Мёбиуса
5. Летатель - 79
6. Националистическая провокация

Летатель - 79


 

 

 

 (Historiy Morbi)

 

 «В каждой пятерке есть своя шестерка!»
             Гай Боевич Дефекатор

 

 

1.

 

Чистая светлая комната. Небольшая.

Окно прямо напротив двери. На подоконнике тесно, как в очереди за авиабилетами, стоят разнокалиберные горшочки. И в каждом – кактус. Кактусы все разные и все колючие. Между рамами – решетка. Но не массивная тюремная решетка с прутьями на перехлест, в квадратики, а почти художественная: внизу полукруг, похожий на солнце над морским горизонтом, и от него исходят зеленые лучи железных прутиков. Закат в Пицунде, да и только...

Красиво и надежно.

В центре комнаты, у окна, два стола. Друг против друга.

За столом молодой симпатичный мужчина с аккуратной бородкой и короткими стрижеными усами. На нем белый колпак и белый халат, он что-то пишет, не глядя на вошедшего. Он сидит за левым столом, и свет из окна ровно и достойно освещает листы бумаги на столешнице, – естественный свет весьма полезен для глаз. Прутковый закат между рамами не отбрасывает на стол резких теней, – стекла-то в наружном окне матовые. От окна куда как светло, но все равно горят под потолком две лампы дневного света, одетые в проволочный кожух.

У одной лампы дряхленький дроссель, и по ней пробегают судороги скрипучего света: загорится, – погаснет, загорится, – погаснет... Предсмертный тик... Горшочки на подоконнике не керамические, а пластмассовые. Даже портреты мудрых старцев в рамах охраняют от пыли не стекла, а прозрачный плексиглас.

Сейф, шкаф, диван.

В углу раковина и полочка с полотенцем.

– Здравствуйте. Проходите, садитесь, я – сейчас, одну минутку!

В одну строку произносит мужчина с бородкой, не подымая глаз и не отрываясь от писанины.

– Здравствуйте.

Говорит вошедший и садится на диван у стены. Не на краешек и не развалясь: сидит просто, как в вагоне электрички, когда ехать далеко и долго, мест свободных много, и за окном – дождь. Не вчера начался и не завтра кончится...

Проходит минуты две молчания.

Мужчина на диване продолжает осматривать комнату: полированные створки шкафа закрыты на висячий замок. Аккуратный, магнитный, но висячий.

Дверца сейфа за спиной мужчины в белом халате приоткрыта, в скважине связка ключей. Маленький журнальный сто лик с подносом; на подносе перевернутые вверх дном мензурки и графин с ...

– Нет-нет. Почему же? Вы сюда садитесь, за стол,

Неожиданно говорит пишущий человек и продолжает писать, не бросив ни одного взгляда на мужчину на диване.

– Хорошо, – соглашается тот и пересаживается за второй стол.

– Итак, меня зовут Василий Иванович, как Чапаева,

Улыбается своей шутке мужчина в белом колпаке и, держа на отлете ручку, как гусиное перо, просматривает исписанные листки.

– На что жалуетесь?..

– Я?.. Я ни на что не жалуюсь.

Пожимает плечами мужчина в свитере и, сидя полу боком к столу, закидывает ногу за ногу.

– Разве что... удивительная давка в метро, в троллейбусах. Очереди к каждому прилавку. Надоело... Но эти проблемы не в вашей компетенции, я полагаю...

Доктор, отложив листки, впервые смотрит на мужчину долгим изучающим взглядом. Перед ним – сверстник, лет тридцати пяти. Двухдневная щетина, воротник рубашки чист, но свитер на плечах в свежих пятнах грязи.

Ботинки – один из них виден доктору из-за стола, – чистые, но шнурки выдернуты. И потому ботинок своей развязанностью напоминает доктору мушкетерский ботфорт.

– Ага! Понятненько...

Произносит тихо, почти под нос, доктор и нажимает клавишу селектора: –

– «Изольда Тихоновна, это Дубронов вас беспокоит. У меня в кабинете... м-м-м, посетитель в синем свитере, а документов никаких нет?»

– Ой, Василий Иванович, закрутилась, забыла вас предупредить!

Скрипучий голос из динамика.

– Его доставили... ну, эти его привезли, с Литейного... Двое в коридоре у вашего кабинета дежурят, а капитан у главврача. И бумаги у капитана. Он занесет вам, как закончит с главврачом. Я напомню.

– «Хорошо».

Говорит в селектор Василий Иванович и нажимает кнопку «отбой».

– Итак...

Задумчиво говорит Василий Иванович, опираясь подбородком на скрещенные пальцы, озирая бумаги, папки, книги на своем столе и, стараясь не поднимать взгляда выше ироничной усмешки мужчины напротив.

– Итак?..

Повторяет за ним мужчина в свитере, чуть приподняв брови и ехидно сощурившись.

– За что вас... ну, эти... к нам?

Тренированно возникает улыбка на лице доктора.

– А это вы у них спросите. Я за собой никакой вины не чувствую. Чист.

– Но согласитесь: так просто, ни с того ни с сего, сотрудники этого учреждения не будут задерживать граждан, – а я вижу, что вы задержаны, два дня минимум вы не брились...

– Вы наблюдательны, доктор.

Не совсем любезно вклинивается мужчина в свитере.

– Да, задерживать граждан и доставлять в наше заведение?! Значит, был все-таки повод?

– Хо-хо! Доктор!

Улыбнулся мужчина в свитере.

– Я там, в Большом Доме на Литейном, в одном кабинете прочитал занимательный лозунг под портретом Феликса Эдмундовича. Возможно, это цитата, возможно, их специфический гэбисткий юмор:

 

ЕСЛИ ВЫ ДО СИХ ПОР НЕ АРЕСТОВАНЫ,

 ТО ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ВЫ НЕ ВИНОВАТЫ,

ЭТО ПРОСТО НАША НЕДОРАБОТКА!

 

 

Доктор переплел пальцы рук в «замок» и дважды дунул в ладони.

«Что бы это значило?» – подумал посетитель и продолжил: –

– Нет, доктор, повода не было. С точки зрения нормальных человеческих отношений. В больном же обществе здоровый человек всегда – псих! Вы согласны?..

– Э-как вы загнули!

Откидывается на спинку стула Василий Иванович.

– И все же повод, точка соприкосновения «больного общества» со здоровым индивидуумом должны быть! Иначе бы вы не оказались в моем кабинете. Моя логика вас убеждает?..

– Вполне.

– Итак?..

– Я летатель, доктор…

– «Летатель»...

Не удивляется, а словно повторяет за пациентом доктор и лишь внимательно смотрит на сухие височные впадины и серые глаза мужчины в свитере.

– Да, летатель. Я научился преодолевать силу земного тяготения и летать без помощи каких-либо аппаратов и механизмов на высоте до трехсот метров – выше холодно – и со скоростью до двухсот километров в час. Впрочем, эти данные весьма условны, у меня не было приборов для измерения... Показать вам, как я летаю?

– Нет. Спасибо. Пока не надо... Начнем танцевать от печки.

Нагибается над столом доктор и достает из ящика свежий разграфленный бланк.

– Ad ovo?

– Н-да, «от яйца». Сегодня у нас шестое августа тысяча девятьсот семьдесят девятого года...

Говорит вполголоса доктор, заполняя строчки в правом верхнем углу анкеты над рамкой для фотографии.

– Фамилия?

– Саманин, Александр Степанович.

– Год, число и месяц рождения? Полных лет?

– Сорок пятый, двадцатого декабря... Тридцать три.

– Я тоже сорок пятого, одногодки мы с вами... Место рождения?

– Ленинград.

– Коренной, значит? А я – вятский. «Вятские мужики – хваткие!» Здесь учился, женился и прижился.

Доверительная, как другу, улыбка.

– Я вас понимаю, Василий Иванович. Плохо там. Бывал проездом. Молоко по талонам детям до года и диабетикам. На мясные талоны – целлюлозная колбаса... И не надо, доктор, ваших этих психотерапевтических штучек – откровение на откровение, доверие на доверие... Все это с приставкой «лже.»... И похоже на торговлю. Не надо обижаться, вы меня понимаете? Я буду откровенен с вами, и не потому, что лично вам я доверяю, или от природы я экстраверт... Поверьте, нет. Я, скорее, интроверт. Но буду с вами откровенен. Полностью... Дело в том, что ТО ощущение свободы, которое я приобрел вместе со способностью летать, просто распирает меня изнутри. И мне необходимо делиться свободой, иначе меня разорвет, или я действительно сойду с ума!.. – Пациент на минуту замолк и оперся локтем о стол.

– Там, на Литейном, меня слушали и слушали внимательно. И люди там интеллигентные, во всяком случае, внешне, но они другого племени. Им не дано, понимаете? Из другого теста...

– А я?...

Неожиданно спрашивает Василий Иванович и смотрит в окно на закат из прутков сечением восемнадцать миллиметров.

– Вы? Пока не знаю... честное слово – не знаю. Не обижайтесь....

Виновато говорит мужчина и из жалости убирает со стола локоть.

– Ладно... Продолжаем?..

– К вашим услугам. Какие там дальше пункты?

– Национальность?

– Русский. По паспорту русский: один дед латыш, расстреляли в восемнадцатом, но не из красных латышей, а наоборот. Прадед по матери вообще грек. В Греции все есть, даже прадед оттуда.

– Образование?

– Высшее...

Улыбается Александр Степанович и смущенно приглаживает ладонью волосы на виске. Доктор понимающе кивает.

– Семейное положение? Женат? Холост?..

Продолжает строчить Василий Иванович, лишь временами отрываясь от анкеты.

– Трудно сказать: первый брак распался давно, сыну десять лет, плачу алименты. Второй брак... второй брак формально еще существует, но точная дата развода уже известна: одиннадцатое сентября...

– Партийность?..

– Бэ-пэ! Беспартийный! Но зато являюсь трижды комсомольцем Советского Союза!

Выпрямив грудь, чеканит мужчина в свитере.

– Мог быть и четырежды, как полный Георгиевский кавалер, но повезло: когда в школе в комсомол принимали, я руку сломал, в больнице валялся.

– Объясните, Александр Степанович, как так: – «трижды комсомолец»? Вы шутите?..

– Это жизнь с нами шутит, а мы в ответ лишь кисло улыбаемся, как начальнику-хаму... Все просто и пошло: в техникуме сказали: – а я учился на техника-связиста, – там сказали: – «Стипендию не дадим!» – вступил. В армии представился неохваченным, чтоб меньше мозги полоскали, но через год замполит: – «В отпуск не отпущу!» В нашей роте замполит был такая зануда, как говорится: – «Рота без замполита, как деревня без дурачка!» Вступил. Да ради десяти дней без формы! Хоть!.. Сами понимаете, если довелось на срочной...

– Не довелось. Военная кафедра. Но понять могу...

– И третий раз в институте. В стройотряд не брали, а я пообносился, из старых шмоток вырос. Не век же на родительской шее... Мать одна, отец умер, когда я Родину охранял, а точнее – бесплатным рабом в Подмосковье дачи для генералов строил... Что мне стоило заявление в третий раз написать! «Хочу быть в передовых рядах советской молодежи!» – да как два пальца обоссать! Фольклор... Вокс попули... слова не выкинешь. До сих пор «горжусь» – трижды комсомолец! Зато на джинсы заработал, шузы купил.

– Вы циник?

Спрашивает доктор и, выпрямившись, скрещивает руки на груди. Судорожная лампа под потолком вспыхивает издыхающим сиреневым светом и, взвизгнув по-своему, на непонятном для людей языке приборов и механизмов, гаснет, лопается, и осколки стекла легонько щекочут матовый фонарь.

Александр Степанович и Василий Иванович смотрят, как из-под сетчатого кожуха и матового фонаря вытекают струйки белесого дымка; Александр Степанович приподнимается на стуле, словно готовясь взлететь к потолку, но предостерегающий жест доктора останавливает его.

– Две недели назад я подал заявку электрику, чтоб заменили, она уже тогда жужжала. И вот...

– Да, циник я, наверное.... Но кто мой антагонист-идеалист? Комсомольский вожак со шлюхой-секретаршей? А? Скажите, доктор?..

– Мы отвлекаемся. И не стоит горячиться, Александр Степанович... Профессия?.. Место работы?..

– Инженер-электронщик. Работаю в ЖЭУ оператором газовой котельной. Что еще?.. И куда это пропал мой капитан с бумажками? «Капитан – капитан – улыбнитесь!».. Я ведь уже им все это рассказывал. Не люблю дубляжа.

– И о «трижды комсомольце»?

Нажав кнопку, доктор наклоняется над диктофоном, но линия связи пока занята.

– Без моих откровений они все это знали. Профессионалы! Диссидентство шьют... А какой я диссидент к чертовой матери? Так, живу в своем углу. Сам по себе. Разве что летать научился и Василь Петровича обучаю...

– Кто такой?

– Гегемон.

– Рабочий?

Уточняет Василий Иванович, но отметок в бланке не делает.

– Да, токарь на ЛОМО, сосед по коммуналке. Фамилия у него такая – Гегемон. Он говорит: – «Редкое мое фамилие, да меткое!» Забавный мужик! Логика! – железная, как зубы! Сам рассказывал, что натуральные зубы в пылу полемики потерял. Бокс – обмен мнениями при помощи жестов. Но логики своей Гегемон не утратил. Крепкий мужик. Жаль, если и его в диссиденты заметут...

– Курите? Пьете?

Вновь склоняется над анкетой доктор.

– Как все.

Поеживается мужчина и вдруг подпрыгивает на стуле.

– Постойте, доктор! Ведь уже три недели я ни глотка в рот не взял! И как я сам на это внимания не обратил?! И точно: три недели. Семнадцатого я стал летателем, в тот день еще пили. Сухое и «Шампанское». И с той поры – ни глотка! А вот курить – страшно хочется... Трое суток. Ведь там они... и не жмутся, но курить не дают. Индивидуальный подход...

Доктор зачем-то смотрит на часы и достает из кармана пачку сигарет.

– Курите.

Потянув за крученый бинт, Василий Иванович открывает форточку.

– Везет вам: моя медсестра отпросилась на полдня. По закону я не должен вести прием больных один, без медсестры.

– Взаимоконтроль?

Выпячивается нижняя губа Александра Степановича.

– Н-ну, как вам сказать? Распоряжение Минздрава. Но вы же все видите лишь под определенным углом... Пожалуйста, спички. Положено просто. Я не задумывался над этим... Изначально установлено и все. Зато сейчас вы можете спокойно курить. И я тоже... Как говаривал Михал-Евграфыч: – «Суровость законов Российских компенсируется лишь необязательностью их исполнения!»

Доктор и его пациент смеются, доктор ставит на столешницу пациента белый пластмассовый футляр из-под личной печати врача, опускает в него горелую спичку, и то же делает Александр Степанович, который до того крутил свою спичку в пальцах, не зная, куда ее деть.

Сигареты крепкие, без фильтра.

Некоторое время мужчины курят молча, лишь поглядывая на пепельные венчики сигарет и улыбаются каждый своему. Почему-то курение кажется сейчас актом сугубо интимным, и оба испытывают некоторую неловкость оттого, что вынуждены сидеть друг против друга, лицо в лицо, и может быть, поэтому доктор встает, прохаживается по кабинету, мягко ступая с пятки на, носок, и, остановившись у двери, спиной к Александру Степановичу, говорит: –

– Возможно, ваши «домыслы», –

В интонации Василия Ивановича так и сквозят кавычки, –

– Не лишены основания. С Валентиной Ивановной, медсестрой, я работаю третий год, и, не имея ничего принципиального друг против друга, мы с трудом друг друга переносим. Подсознательная неприязнь! Удивительно! И многие мои коллеги в подобной ситуации... Сначала я грешил на администрацию клиники, на тонкий кадровый расчет. Но недавно прочитал в одном реферате, что стоит усадить на рабочем месте двух человек лицом к лицу, и через год они будут друг друга ненавидеть. Молча, тайно. Я сделал в своем кабинете маленькую перестановку мебели. Один стол поставил в угол, –

Показывает Василий Иванович.

– Другой, вот сюда... Но главврач приказал восстановить все, как было... Изначально установлено и все!

– Тяжко...

Вздыхает Александр Степанович, но его сочувствие не совсем искреннее, что раздражает доктора.

– Зря я вам это сказал. Нехорошо. Постарайтесь забыть, ладно?..

Приоткрыв дверь, доктор выглядывает в коридор и говорит кому-то, подошедшему с той стороны двери:

– ...Нет-нет, все нормально... да, надеюсь... но где же ваш старший? Где сопроводительные документы?.. Как у меня?.. Вы ошибаетесь. Разыщите, я вас прошу... Ничего страшного, одного человека хватит... Ах, так?.. Ладно, я сам позвоню...

– Изольда Тихоновна!.. Изольда Тихоновна!..

Несколько раз подряд повторяет доктор в селектор, но из динамика доносится отдаленный женский смех и за чайное щебетание.

– И-ЗОЛЬ-ДА ТИ-ХО-НОВНА!.. Наконец-таки! Вот спасибо! Где капитан с бумагами?! Дуб-ронов это, Дубронов!.. Да, у меня в кабинете. Разыщите!

Еще больше раздражаясь, выговаривает доктор.

– Вы на работе или?! Созвонитесь с дежурным КаГэБэ, у вас там под стеклом на столе... да, даже я знаю!.. Телефон четвертого отдела. Немедленно!.. Я и не думаю на вас кричать!.. Хоть папе римскому!.. Учтите, я тоже умею писать докладные записки! Все! Жду...

– Бардак советский!..

Сквозь зубы бормочет Василий Иванович.

– Прислали «позвоночницу» из горздрава, элементарные обязанности...

– Ну-у-у, доктор!

Мужчина в свитере закидывает руку за спинку стула.

– Вам надо к психиатру... И не злитесь на меня.

– Да, действительно...

Кисло улыбается Василий Иванович.

– Накапливается, громоздится одно на другое. В результате – стресс! Проклятый век.

– А я взлетел!

Восторженно говорит человек в синем свитере, взрывая руками воздух и тут же нагребая на грудь невидимые глыбы.

– Нагромоздилось, навалилось, одно, другое, третье, большое, маленькое, ожидаемое – которое давно висело, – и подлое – в спину! Когда аж дыхание перешибает! И мелочевка там, – в троллейбус без талонов сел, ни копейки, и контролер.., – и словно рубаху на себе до пупка рванул? Видели? – как в кино показывают? Но в переносном смысле, в натуре-то я ничего не рвал, наоборот: взлетел! Доктор – у вас спирт есть?

– Есть...

Машинально отвечает Василий Иванович, сбитый переходом.

– А зажевать? Кофе в зернах или еще что-нибудь, чтоб запах перебить? Не журись, я не о себе – я вольный! – я о тебе, Василий Иванович. Вижу: комкают тебя, нутром вижу!

В запале пациент переходит на «ты», и доктор этой перемены не ощущает: –

– А, ладно! По сто пятьдесят для дезинфекции!

Машет рукой Василий Иванович, достает из сейфа бутылку с резиновой пробкой – зеркало спирта качается в ней на черточке 200 мл, – цедит в бутылку воду из графина.

– А! Нет этой мымры, и не будет, дежурство у меня в четыре кончается, ставь мензурки!

Доктор разливает в мензурки жидкость, из-под стола возникает беременный желтой кожи портфель, из портфеля термос и два бутерброда в промасленной газете. Движения доктора быстры, точны, – как у хирурга, зажимающего ториозными пинцетами кровеносные сосуды при ампутации, – лишь бы остановить брызжущую кровь, лишь бы не пресеклось, не испарилось крамольное желание чокнуться с этим странным типом и обжечь глотку спиртом!

– Чин-чин? – протянута мензурка.

– Чин-чин! – щелчок стеклом о стекло!

 

 

2.

 

– На «ты»?

Спросил Александр Степанович, отломив кусок бутерброда и соскабливая ногтем отпечатавшиеся на сыре черные буковки газетной статьи.

– На «ты».

Кивнул Василий Иванович и снял с головы крахмальный колпак.

– Теплее?

– Да вроде того...– согласился доктор, наливая еще раз.

– Александр, можно – Саша. Но «Шуриком» не зови, не люблю почему-то, – поднес мензурку пациент.

– Василий. Можно – Вася, – в тон ему ответил доктор.

Чокнулись.

Выпили по второй.

Саша закурил докторскую сигарету.

– У тебя – что? С женой нелады?

Спросил Саша, стряхивая пепел в футляр из-под печати.

– С чего ты взял?.. А впрочем, не очень-то я здесь прижился. На работе еще ничего, а дома... Нет, ты скажи: с чего ты взял? Пальцем в небо?

– Нет... Бутерброды в газете – или у доктора жена неряха, чего быть не может, или – ...

– Попал. Второе «или», – насупился Василий и навалился скрещенными руками и грудью на стол, – Но...

– А ты и не рассказывай. Не надо. Потом тебе будет неприятно, что разболтался с первым встречным. За слабость сочтешь. А я могу. Я летатель... Я – свободен! Господи! Какое это счастье! Слушай! – тридцать три года, как у Христа, и все время спеленатый, как в коконе, словно я до этого и не жил, а исполнял социальную функцию. Не жизнь, а сплошное исполнение социальной функции, да что тебе говорить, сам знаешь...

– Знаю,

Тускло скривился Василий и, ослабив узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке.

– Я-то хотел по детской психологии специали­зироваться. Но место было сюда... Обещали-обещали. И сейчас обещают...

– Во-во! На этом и основано; в школе – веришь, в институте – веришь, начальству, – веришь или делаешь вид, что веришь; как мул, у которого пучок травы перед мордой привязан. Понесут в ящике, лабухи на барабане и в тромбон: – «ту-ду-рум-пум-пум», – а ты уже не слышишь... Я четыре года тему разрабатывал, ночами сидел, жена ушла – первая жена; думал: защищусь, кандидат, перспектива... а начальство – хап лапкою и тему под себя: – «Ты, – говорят, – молодой, способный, еще успеешь!» Поерзал, побитый, два года. Собрал манатки, теперь в газовой котельной. Сутки на дежурстве, двое – дома. Социальная функция... Налей.

– Эт-т-точно, – икнув, налил в мензурки спирт Василий.

– А что у тебя со второй женой? Ты, Саша, не думай, я не для бумаги этой, – кивнул доктор на бланк.

– Я по разговору...

– Я вижу, Вася... ну! «Ангел в чашку!» – у моего деда присловье было. И если честно, то во всем и всегда виноваты мы, мужики! Мужчины...

Александр покрутил мензурку, осматривая ее на просвет, стряхнул остатки спирта и вставил ее себе в глазницу, на манер монокля или лупы часовщика.

– «Зри в корень!» – заповедано от благого Козьмы.

– А если...

– Безо всяких «если»! –

Со стуком поставил мензурку на стол мужчина в синем свитере: –

– Вариантов не бывает. Стерва попалась – сам выбирал. За ложь, за снисходительность к себе сам и плати. Вот у меня: молодая – я на десять лет старше; красивая – ноги как у манекенщицы; умная, целеустремленная, да еще вроде бы влюблена. Букет достоинств. Звали красиво: Вита Витольдовна Эструс! Вита!..

– Как? Как? Эструс? – встрепенулся Василий.

– Что, фамилия знакомая? – удивился Александр.

– Нет. Латынь вспомнил. Странная фамилия... Эструс.

– У нее дед из Румынии. Польстило мне, сама ситуация польстила. Лесть и ложь – одной закваски. Я был увлечен, но вот здесь, –

Александр похлопал по этикетке «Спорт» на свитере.

– Здесь-то пусто было. И видел все, сопоставлял. У нее распределение на носу, вот-вот в деревню на три года. Ссылка. Слезы, конечно. А против слез какой аргумент? «Надо помочь», – раскис я от внимания, от глаз лучиками. Черт их знает? – может, и не лгала вначале? Но, понимаешь, Вася, одно дело по-пушкински: – «Пора пришла, она влюбилась». Другое – по-советски: – «При данных обстоятельствах ей стало выгодно влюбиться». Я просекал это, видел. Потому виноват вдвойне. Ей и себе врал. Здесь-то пусто было... Ты не спеши, Василий, лучше кофейку из термоса... спасибо.

– «Целеустремленная»...

Василий повторил слово из откровений пациента.

– «Целеустремленная»...

Медленно, почти по слогам, как бы прощупывая, осязая слово на вкус.

Лицо доктора, очерченное темноволосой стриженой бородкой, скуластое загорелое лицо, потемнело неровными пятнами алкогольного румянца; взгляд, направленный на двери, на секунду обострился, – проникая сквозь крашеные филенки и, представляя сидящих в коридоре кагебешников, охраняющих неожиданное застолье, – и потух, ушел в себя...

Александр застыл с чашкой кофе у рта, исподлобья кольнул задумавшегося доктора и, отвернувшись, опасаясь перебить чужую мысль, продолжил кофепитие короткими глотками. Что-то вдруг выпрямило доктора, он вскинул голову – резко, по-офицерски, словно воспринимая неслышимый приказ, и, не выпуская еще взгляда из себя, одним лицом, но не глазами участвуя в разговоре, спросил: –

– Ну, дальше-то что, Саня?

– Дальше?

Вздохнул Александр, ставя чашку на стол.

– Дальше – больше. Женились. Заявление еще в Загсе, и быстрей справку в комиссию по распределению. Семья у нее интеллигентная, отец умница, честный – не желал суетиться, освобождать дочь от распределения, хотя мог бы. Прожили год у меня в коммуналке. Ровно, чисто жили. Я после первого супружества малость опсел, неряшлив был – не в быту, в знакомствах. А тут, при Вите, выровнялся, что-то забрезжило, да и тут, –

Пальцем в этикетку «Спорт» на свитере:

– Теплее стало. То ли смысл какой-то появился? Дом обрел, не жилище. Друзья, разговоры куда-то ушли, тем более, что друг мой три года мордовских лагерей по семидесятой-прим получил...

– Даже так? Значит, эти, в коридоре, не случайно? – поднял брови Василий Иванович.

– А что в нашем мире случайно? –

Вопросом на вопрос улыбнулся Александр: –

– Разве что собачки случайно случаются, да и то беспородные, все остальное – закономерно... Налей-ка, Василий, «для дезинфекции», как ты говоришь... Он сейчас в маленькой зоне, мы в зоне большой. Все одно за колючкой сидим. Хоть, два гектара колючкой опоясаны, хоть одна шестая шарика, разница в масштабе, не в сути! Или ты иначе думаешь, Вася?..

– За этим столом я лицо официальное, – засмеялся доктор.

– Понимаю! – воскликнул Александр. – Вон у тебя, какая «Заря коммунизма» в окне! Светло от нее? Тепло? Загар ровный?

– А ты не подзвяздывай! – скривился Василий. – Я с тобой по-человечески, а ты...

– Ладно, Вася, прости. Я не хотел тебя обидеть. Ты хороший человек, но не место тебе здесь. Знаешь, как Пушкин говорил: – «Во всех юдолях человек – палач, надсмотрщик или узник». Не хватает души на «узника», иди хоть в присмотрщики, все честнее. Лучше из норы присматривать, но не участвовать на стороне палача... Я сам в присмотрщиках состоял, приглядывался, козявочкой ползал, а сейчас – свободен! И эти шестерки в коридоре – смех. Забавляюсь я с ними. У них нет тюрьмы для меня, я же летатель! Я тебе сразу сказал, а ты не веришь, думаешь: шизую! Смотри!

Александр раскинул руки в стороны и, медленно покачиваясь, как резиновый шарик с теплым газом, всплыл из-за стола...

– Нет! Нет!

Криком вырвало дух у доктора, шершавым ломким хрустом забило глаза – или то рукав крахмального халата? Отлетел из-под доктора стул, и сам он, чуть не падая, успел зацепиться обеими руками за столешницу и замереть в комичной полу присядке, не поднимая на пациента взгляда.

Опомнился, – дверь тряслась от ударов кулаком из коридора: –

«Что у вас там случилось?! Доктор! Помощь нужна?!» Прыжком в рост, колпак в руки, в два шага к двери и, напялив помятый колпак и выдохнув – до почек, – «собачку» замка вниз, на запор, громко и четко, почти спокойно Василий Иванович произнес:

– Все нормально, товарищи! Все нормально! Я веду прием...

– ... спирта!..– шепнул за спиной доктора Сашка.

– Пациента! – погрозил ему доктор кулаком.

– Осматриваю больного!.. Сложный случай, но опасности нет. Вы бы лучше разыскали своего капитана. Куда он пропал с бумагами?..

Из-за двери неясно пробурчали, мол, не положено, они должны охранять... Отошли...

Доктор спиной привалился к двери.

Александр, как ни в чем не бывало, сидел за столом, улыбался сытым котом, – красные пятна на лице Василия Ивановича обозначились резче, обведенные белым ободком, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, словно качая кисти рук, пот проступил на висках – все признаки нервного перевозбуждения.

– Я же просил вас... Просил тебя: не надо, не летай, пожалуйста...

Безобразная дрожь под коленями ослабила ноги, тело доктора поползло вниз по косяку, подмышку неожиданно уперлась дверная ручка, а тут и руки Александра подоспели, – обхватил его за грудь, довел полу волоком, – ноги не слушались, – до стула.

– Может, тебе на диване полежать? –

Участливое лицо впритык, без улыбочки ехидной.

– Не надо... не надо... Только не летай, будь человеком, ладно?

Обмякший доктор взял было себя за пульс, но не нашел, не прощупал его неслушными пальцами.

– Что это? Левитация, да? Саша, скажи: левитация? Или мне чудилось?..

Александр со спины подвздернул его за подмышки, крепче усаживая на стуле, сел напротив, за стол.

– Бог его знает, Василий... Я в теории не силен. Но э т о у меня есть. По-моему, это все же не левитация... Я специально в Салтыковку ходил, часа четыре в читальном зале рылся. Левитация нечто иное: при ней боговдохновенный – это слово и вычитал – схизматик, священник способен лишь отрываться от земли на два-три вершка и парить на месте; над местом, точнее. А я летаю. Свободный полет. Без боговдохновения, но и не от дьявола, это; я тебе гарантирую... Я закурю еще?..

– Кури, о чем речь...

– У тебя тут в пачке две сигаретки осталось.

– Кури. Есть еще, в портфеле.

– Налить? Как раз по мензурке выйдет?..

Спросил Саша и после кивка доктора взялся за бутылку.

– Всякое было, когда люди видели мой полет, но я не ожидал, что тебя скрутит. Ты же молодой мужик. Психиатр, а нервишки ни к черту...

– ...ни к черту....

Повторил Василий, поднося к губам мензурку; ахнул в один глоток, задержал дыхание, чтоб не ожечься спиртом.

–... Я же по детской психиатрии специализировался. Готовил себя. А тут... Иногда в висках стучит: – «Уйди», «Уйди», «Уйди».

– И ушел бы! Кто связывает? Не место тебе тут, я тебе говорю. В тебе совесть есть. Хоть и скомканная.

– «Уйди!» – с такой неизбывной тоской воскликнул Василий, мотая головой, как врожденный дебил, что Александр не выдержал, протянулся над двумя столами и легонько ткнул Васю кончиками пальцев в крутой лоб, – мол, что ты, брат, опомнись!

 

 

3.

 

– Саня, может, я выйду на три минуты... тут у меня Лиза, ну, медсестра у одного... так она еще спирту даст. Добавим?

– Нет. Достаточно... Кагебэшный капитан подъедет скоро. Ты в норме должен быть.

– Э-э-э! Саня-Саня!.. Не понимаешь ты меня. Я, может, впервые за последние шесть лет разнюнился... Как мать умерла шесть лет назад, так с той поры... высох. Сухой-сухой...

– Пьяные слезы – желудевый кофе. Иди к раковине, вон у тебя в углу, ополоснись холодной водой, все легче будет...

Василий Иванович долго сморкался, фыркал, плескал на лицо воду, потом, изловчившись, держал под струёй лицо то справа, то слева, – струйки затекали за воротник и холодили спину аж до копчика, – потом так же долго, промакивая лицо полотенцем, смотрел в зеркало, в свои глаза. Зла на Саньку не было.

 

4.

 

Вернувшись к столу, Василий Иванович, стоя, отстранил стул, пробежал глазами исписанный бланк; его короткие мосластые пальцы – крестьянская наследственность – с аккуратными лунками плоских ногтей проиграли на столешнице некую мелодию – с тремя аккордами; та-да ра-рам пам-пам-пам, – неприятен был вязкий, выжидающий взгляд человека в синем свитере.

– Давай я мензурки сполосну? – спросил Александр.

– Не надо, я сам, – обрадовался доктор реальному действию.

Он тщательно вымыл мензурки, наполнил бутылку водой до отметки 200 мл, убрал ее в сейф и позвонил Изольде Тихоновне, которая сообщила, что капитан куда-то пропал, но волноваться не надо, бумаги на больного подвезут не позднее пятнадцати-тридцати. Доктор взглянул на часы, – через сорок минут.

От недавнего хмельного возбуждения оставалась лишь неестественная легкость в голове, и руки двигались излишне плавно – подконтрольно. Доктор высыпал из пластмассового футляра окурки и спички в бумажку, скомкал, бросил в мусорницу.

– Курить больше нельзя?

– Нельзя.

– Писать будешь... будете?

– Надо. Время идет. И давай договоримся так: сейчас ты – Александр Степанович, я – соответственно...

– Усек.

Василий Иванович упреждающим жестом попросил больного несколько подождать, летучим почерком нанизал строчки внизу бланка, развернул его.

– Скажите, Александр Степанович, после того, как вас лишили темы для защиты кандидатской диссертации, вы не обращались по инстанции с жалобами, письмами?..

– Обращался. Да что толку? К нам в институт письмо мое вернули, а зам секретаря парткома по работе с молодыми учеными как раз...

– То лицо, которое...

– Да. Брыканов Юрий Осипович.

–...сипович, – дописывая отчество, доктор вслух произносит последние слога: –

– И что было дальше? Как прошел разбор вашей жалобы?..

– Соответственно. Я оказался сутягой, поливающим грязью заслуженных ученых... До письма, один наш, ну, мы еще приятелями считались, в один год в лабораторию пришли, я ему варианты угловых отклонений просчитывал, семьями дружили, пока моя первая не ушла, и всякое такое; и он меня подталкивал: – «Давай-давай, мы за тебя, пора Брыканова к ногтю.».. А на заседании конфликтной комиссии перекинулся... Стыдить меня начал.

– Как его звали?

– Не все ли равно, доктор? Противно мне его имя говорить. Человек, который всегда за сильного. Мало ли таких? Брыканов ясен, а этот – вроде бы свой, пульки почти в «девятку» легки, на мелочи-то внимания не обращаешь. Стоит дела коснуться и «девятка»-то «шестеркой» перекинулась... Кстати, доктор, посмотрите схему, ее мой сосед Василь Петрович Гегемон придумал.

Мужчина в свитере нарисовал карандашом во весь лист «9» и «6».

– У девятки – «голова», у шестерки – «пузо»; «девятка» неустойчива, ножка тоненькая, чуть что – и с копыт. Зато «шестерка» устойчива, как ванька-встанька – как бы ни раскачивать «шестерку» слева-справа, она и туда и сюда поклонится, и всем угодит и на месте стоит!.. «Это что значить? – говорит Гегемон. От недостатка зубов он смягчает окончания слов, но отнюдь не выводов. – А значит то, что матерья, «пузо» – первична! А идея разум – вторичень! Нравиться – не нравиться, а закон природы не изменяють.».. Так говорит Гегемон.

– Н-да, «так говорит Гегемон.».., «Так говорил Заратустра»... А как вы, Александр Степанович?

Исписав полстраницы, доктор, переложив ручку в левую руку, трясет кистью правой, – устал.

– Я не шестерка.

– Девятка?

– Вряд ли... ближе семерка, четверка. У них больше острых углов.

Неловко улыбается Александр Степанович, и доктор с завистью отмечает, что хоть и пили они спирт наравне, но на пациента алкоголь не подействовал явно. Разве что зрачки расширены и наклон головы изменился – прежде пациент держал голову прямо, выпятив лоб и глядя из-под острых, «галочкой», бровей, – а сейчас наклон вальяжный, подбородок торчком – набок, и взгляд с ленцой, снисходительный.

– И чем закончилась история с диссертацией?..

– Я же вам рассказывал, доктор. Побарахтался я два года на полусогнутых и ушел.

– Писали еще жалобы, заявления?...

– Писал еще раз. Результат грязнее вышел, жену мою приплели, мне аморалку, одного хорошего человека хотели испачкать. Но я подловил Брыканова тет-а-тет и обещал – Во!...

Александр Степанович показал доктору кулак: –

– Оставили ее в покое...

– Та-ак, дорогой Александр Степанович, послушайте сейчас оценку ваших действий с точки зрения современной советской психиатрии...

Доктор вынимает из ящика книгу со множеством закладок и громким начальственным тоном читает: –

«Сутяжно паранойяльные состояния возникали после психотравмирующих обстоятельств, несущих в себе ущемление правовых и имущественных положений больных.»..

«….Обвинения в клевете, оскорбления должностных лиц, распространение ложных сведений, порочащих государственное устройство СССР, бред реформаторства и борьба за мифическую «справедливость»...

Доктор прекратил на минуту цитировать книжку. Тряхнул ею над головой, как хунвейбин цитатником председателя Мао: –

– Не ухмыляйтесь, Александр Степанович, я не думаю вас пугать, но даже по эпизоду с неудачной диссертацией вы нуждаетесь, – как пишет Л. Н. Диамант вот в этой книжке «Проблемы принудительного лечения психиатрических больных»: –

«...в силу своей особой социальной опасности нуждаются в продолжительном, исчисляющемся годами, лечении в психиатрических больницах, чаще специального типа». Прочитайте сами! Год издания – 1978. Пожалуйста, ознакомьтесь...

**Если бы М. С. Горбачев выступил с идеями перестройки, не будучи генсеком и на пять лет раньше, то, судя по следующей цитате: — «Принудительное лечение в психиатрических больницах специального типа следует рекомендовать в случаях ... упорного реформаторства с наклонностью к индуцированию окружающих...» — сидел бы М. С. в психушке, хлебал бы рыбный суп алюминиевой ложкой и ждал бы передачи от Раисы Максимовны как манны небесной. Цитировалась диссертация А. Л. Косачева «Клиника и судебно-психиатрическая оценка паранойяльной деятельности», 1973 г. (Прим. Авт.).

Василий Иванович вручил мужчине в синем свитере книгу и, отойдя в угол комнаты, долго мыл руки, время от времени встряхивая кистями, как уставший пианист и бросая за спину обрывки фраз:

– Врач не должен обижаться. На больного...

– Вы говорите: в больном обществе...

– Комплекс Пилата, по пятнадцать-двадцать раз в день.

– Как разнервничаюсь. Мою и мою...

– Ощущение зуда. Подержал книжку в руках, и зуд, словно слабые разряды. Тока. Пощипывает...

– Нормальный человек – всегда псих. Эт-т-точно.

– Итак! – взбадриваясь и радостно вытирая руки о казенное полотенце с лиловым фингалом штампа, воскликнул доктор.

– Сутяжно паранойяльное состояние у вас налицо! Не отвертитесь, лет пять вам уже уготовано. А вот с мифическими способностями к полетам мы еще не разобрались. Рассказывайте!

Мужчина в синем свитере с минуту смотрел на Василия Ивановича скрестив руки и покачиваясь на стуле, словно следователь, ведущий затяжной допрос юркого и хитрого жулика, который врет, – униженно юродствуя, юлит, – меняя показания, хамит,– угрожая высоким начальством, плачет покаянными слезами – намекая на «особую благодарность».

Стыдновато стало Александру Степановичу, прокашлялся, смущенно приглаживая темно-русые волосы. Доктор же, в белом колпаке и с дежурной докторской полуулыбкой на лице следил за мимикой пациента, держа чуть на отлете ручку с золотым пером. Указательный палец на эбонитовом «паркере», как на спусковом крючке пистолета, – и черная подушечка под золотым пером темнеет, словно маленькое дульце.

– Надо, голубчик, надо. Вас ко мне ЭТИ, – многозначительный кивок на дверь, –– не в пинг-понг играть доставили! А на об-сле-до-ва-ни-е! – раздельно, по слогам, для вящей убедительности: – Надо!

– Кому? Мне? – мне все равно, – встряхивается пациент. – А для вас, Василий Иванович, пожалуйста. Пишите, доктор... Только я начну не с полетов, а с того, как это во мне выросло. Пишите.

 

 

5.

 

Жил себе. Комната девять метров в коммуналке, высокое окно трехгранное, эркером – как трюмо, Витушка, жена молодая, с ногами манекенщицы и каштановой гривою ниже плеч у окна перед зеркалом. Красиво... Девичий силуэт сквозь оконную кисею и прозрачный халатик восково светится – как свеча в божьем храме, – и свет от нее и сама прозрачная, – красиво! Сам – в углу, за сто ликом на колесиках бумагу чиркаю, чашка с кофе парком ноздри щекотит, слова подсказывает.

Весной у меня стихи пошли. Лет десять не писалось, забыл, что и было, и вдруг обрушилось – внезапно, радостно для меня – стихи.

Солнечным зайчиком, бликом озерным

Чудом нежданным чердак осветило

Нить золотая соткалась из пыли

Я как пылинка – сгореть и погаснуть

Жаль, мимолетна ты, нить золотая

 

Свет воробей закрыл, севший на крышу ,–

Нить Ариадны пропала, истлела

И на стропила – глухие, слепые

Пыль оседает…

 

Лажа, конечно, дилетантщина, знаю, но я для себя лепил...

Одетая, из моей чашки два торопливых глоточка, крашеные губки у моего виска воздух – чмок!

– «Ой, опоздала! Пока, Санечка. Бегу, бегу, Крашенинников на кафедре пять минут пробудет и уйдет… А мне обязательно поговорить.»..

– «И понравиться?»

– «Да, и понравиться. Не скучай».

У порога: – «Опять «молния» на сапоге! Что ты смотришь, помоги!»

Убежала... Одно меня смущало в Витушке: целеустремленность! Отмеренная, прямоугольная, как кирпич, целеустремленность. И была бы цель живая, а то – марксистско-ленинская философия. Маразм! Для идейных недоумков или рядовых пошляков.

Шестьдесят лет подгоняли действительность под теории кабинетных благодетелей и походя уничтожили сто миллионов мужиков! А вместо обещанных благ – пучок сена перед мордой – стремитесь! вперед к победе! слава труду! – вожжи в руках подонков. Да что говорить, сами, Василий Иванович, все понимаете...

Думал: молодая, блеск манит, светлая идея. Втолковывал: да ради светлой идеи самые грязные дела, крови по горло, страх скорлупою...

Смеялась: – «Ты ничего не понимаешь!» В аспирантуру готовилась, кандидатский минимум сдала и аборт сделала... Просил:

– Подумай.

Три дня у родителей после больницы: – «Не приходи, не надо, потом все объясню, и не звони мне пока, не звони – не звони – не звони!.»..

«Ладно, успокойся, Витушка, тебе нельзя сейчас волноваться, побереги себя, Витушка, быть может, мы нап... – но вовремя язык прикусил, и на том конце провода трубку бросили, – ...расно».

Через три дня сама позвонила, я как раз на смене в котельной был, показания манометров снимал.

– «Саша, нам надо расстаться».

– «Я давно решила».

– «Все кончено, я готовлю документы на развод».

– «Мы разные, разные. Это была ошибка с моей стороны».

– «И вообще мне сейчас не нужна семья. Ни с кем».

– «Не выдумывай, никого у меня нет, просто мы с тобой разные».

– «И вообще: брак – это форма сексуальной эксплуатации женщин!»..

– «Не говори ничего, я давно решила. Заеду через неделю. Мы разные».

– «Я сейчас в твоей комнате, собираю вещи».

– «Ты запакуй мои книги в коробку картонную, мне сегодня все не увезти. И остальное в чемодан коричневый, ну, тот, с лямками. Ладно?»..

«БРАК – ФОРМА СЕКСУАЛЬНОЙ ЭКСПЛУАТАЦИИ ЖЕНЩИНЫ!»

Очен-но по-марксистски!

Кто из благой идеетворящей троицы сей завет высказал? Маркс? Энгельс? Ленин?..

«Долой сексуальных эксплуататоров!»

«Вырвем им душу вместе с гениталиями!»

Стройные ноги манекенщицы наступили на меня, эксплуататора, как на ступеньку в развитии идейной личности и вознесли хозяюшку чуть выше к заветной цели!..

Трубка черная, ненужная: пиик – пиик – пиик, – положил на рычаги телефона. И вправе ли я Витушку винить? – насквозь советскую молодую женщину? Из двух зол – трехлетней ссылки в деревенскую школу и нескольких месяцев сексуальной эксплуатации – она выбрала меньшее, и – вперед! – к сияющим вершинам марксистско-ленинской философии! Благая цель оправдывает средства...

На меня словно ступор нашел: опустился на дощатый ящик из-под водки, который испокон веков служил в котельной «креслом» для незваных гостей, смотрю на манометры: в третьем котле давление критическое, стрелку зашкаливает, надо сбросить подачу газа, иначе все к черту, ведь полуавтоматика, а руки поднять не могу, во мне самом что-то зашкалило, давление критическое, моя автоматика не срабатывает...

И ведь предполагал изначально, видел, что Витушке нужен я лишь временно, для начального толчка, но забылся, прирастать начал, не привычкой, нет, чем-то большим, что помимо моей воли и сознания во мне возникло. Словно грецкий орех, скорлупой от свиней охраненный, лежал себе, лежал неразгрызенный, и влагой с небес окропленный, сам располовинился и беленькие росточки-корешки в землю пустил, а его копытцем-то с места и сковырнули!

– Хрум! – и тут, доктор, вижу я, но замедленно, словно кадры в кино замедленном, как рвется клепка, и летят листы обшивки, и котел разваливается, и газ слепит взрывом, и семь этажей с квартирами, что над котельной возведены, обрушиваются, а меня нет, я за экраном наблюдаю из зала полупустого, но все, не то, не то, доктор!

Провал... Момент отсутствия.

Но взрыва не было. Это точно.

Вернулся в себя: оказалось, я за столом сижу, под локтем «Журнал дежурной смены», в котлах давление нормальное, и уже двадцать минут четвертого. Ночь на исходе.

Мне смену сдавать в восемь утра.

Дотянул кой-как смену – думал: на улице-то, на свежем воздухе должно полегчать; а то последние часы в тесной котельной невмоготу стало. Один на один захлебывался в своих – непроизнесенных – словах, натыкаясь на патрубки и трубопроводы, шарахаясь от третьего котла: уж слишком он ровно гудел, подозрительно ровно. И телефон старинный с эдакими рогатыми рычажками, сороковых годов телефон, страшил меня своей рогатой убежденностью: казалось, подниму трубку, и логика будущей аспирантки по курсу марксистско-ленинской философии завалит меня кирпичами-цитатами:

«СЕМЬЯ – ФОРМА СЕКСУАЛЬНОЙ ЭКСПЛУАТАЦИИ ЖЕНЩИН!»

И то ли от обиды, то ли от недостатка воздуха (вентиляция барахлила) ком горловой дыхание перешибал; и голова разболелась – мочи нет – словно у институтки взволнованной...

Вышел из полуподвала на улицу, дунуло в лицо сквозняком питерским, полегчало голове, но так мне, доктор, стыдно стало! Стыдно, стыдно, Василий Иванович, – необъяснимо стыдно, даже, доктор, как-то не по-человечески стыдно, такой же стыд разъедал, наверное, грецкий орех, который корешки в землю запустить надумал, а его кабаньим копытцем сковырнули и схрумкали; и в бензиновой вони питерской улицы мне чудилась вонь из кабаньего хайла, и от этого стыдно, стыдно – за дома обшарпанные, за людей угрюмых, за блевотный запах из подъездов, мимо которых я проходил. Шел я не домой, в «Сайгон», чашку кофе после ночной смены пропустить.

Стыдно на крыше дома «НАРОД И ПАРТИЯ– ЕДИНЫ!» читать, все новая заповедь мерещилась:

«СЕМЬЯ – ФОРМА СЕКСУАЛЬНОЙ ЭКСПЛУАТАЦИИ ЖЕНЩИН. ДОЛОЙ СЕКСУАЛЬНЫХ ЭКСПЛУАТАТОРОВ!»

Стыдно за всех и за себя в особенности, потому что другим-то, может, и втемяшили в подкорку, что живут они лучше не придумать, и весь мир на нас равняется, но я-то не верю этому блефу, но, принимая его,– поддерживаю, как молчаливое большинство. Стыд мне кожу ест, словно меня голого прилюдно крапивой высекли. А тут еще мысль сквозанула дикая: год с Витушкой прожил и не смог ей объяснить, что ко лжи стремиться стыдно, не смог иль постеснялся; и тоже, – тридцать три года я в обманутой стране живу и кроме как кухонными трепами и брежневскими анекдотами ничем не попытался блеф разрушить. Год и тридцать три года – все псу под хвост, задарма прожиты..,

– Дзяньк! Трамвай под носом! Я отпрыгнул назад, уступая дорогу трамваю, вдруг – глаза в глаза лицо Виталика Верхоблядова за окном вагона.

Он мне по стеклу стучит, обрадовался случайной встрече, знак подает, что на остановке он выскочит, а я чтобы к нему шел. Остановка за углом, метрах в пятнадцати...

Я еще махнул ему рукой машинально, мол, ладно, в «Сайгоне» встретимся, и тут меня скрутило, доктор.

Доктор! Василий Иванович! Я к вам как Петька из анекдотов обращаюсь! Это можно и не записывать, это каждый человек должен изначально, с пеленок знать: не касайтесь, сторонитесь зануд с подловатым нутром! Он продаст вас с улыбочкой и потом в милую шутку все обратит, а если не продаст, то рядом с ним вы все равно испачкаетесь. У колодца – да не напиться, у дерьма – да не измазаться.

Ведь это он, Виталик Верхоблядов, моего друга под семидесятую-прим подвел.

Фамилия его настоящая Верхоблюдов, но он не обижается и на неблагозвучного «Верхоблядова», и, кажется, сам себе эту кликуху придумал. Как бы упреждая кличку заспинную.

Я его лет десять знаю: одно время соседями были. Он на радио в молодежной редакции ошивается. Всех и все знает, всюду без мыла проникнет, сотворит пакостливый репортаж, а потом тебе же в «Сайгоне» или в «Дохлом Голиафе» на Васильевском с улыбочкой объясняет: –

– Иначе нельзя, Саня. Ведь я же советский журналист, а журналистика – это вторая по древности после проституции профессия!

И улыбается, улыбается довольный: –

– Мне платят за строки и за минуты в эфире, а не за то, что я на самом деле думаю. Пусть думают Они! – пальцем в потолок.

А ты сидишь напротив его, как оплеванный, и поддакиваешь сочувственно: –

– Да, вот такая у вас, советских журналистов, сучья профессия: вторая по древности после проституции...

Трамвай громыхнул за угол. Скрипнули на остановке тормозные колодки, я уже сжался от неотвратимости верхоблядского рукопожатия, ведь даже после того, как он друга моего заложил, а потом «подвал» в вечерке тиснул: – «Клеветник с комсомольских билетом» с подзаголовком «Враждебная радиопропаганда Запада действует», – я не оборвал с ним отношений, быть может, от страха, быть может, от недостатка брезгливости. Но сейчас, ошпаренный вселенским стыдом, я чувствовал, что если коснусь руки Верхоблядова, то меня просто-напросто разорвет!

И спрятаться негде!

Проходного двора нет.

Через дорогу не перебежать – догонит!

В «Сайгоне» разыщет!

Сквозь землю не провалиться – асфальт в пять слоев, а под ним екатерининская мостовая!

Выхода не было!

Мутные стекла домов пялили сквозь меня пыльные бельма. За углом уже слышались шаги Виталия Верхоблядова. Я, отчаявшийся, затравленный человек, с ужасом смотрел на свою руку, в которую через пару секунд вцепится в лжетоварищеском рукопожатии верхоблядовская рука, – и –..., и –

– Взлетел!

Радиокорр и стукач Верхоблядов прошел подо мной.

Замер.

Оглянулся.

Поправил очки. Осмотрел перекресток внимательно – медленно поворачивая голову, как подводная лодка перископ.

Меня нигде не было. (Для него).

Верхоблядов вздернул к лицу левую руку, зачем-то засекая точное время. Я парил над ним на высоте пять метров и чуть не давился от смеха: сверху Виталик смотрелся на редкость комично – серая шляпа-пижонка на куче тряпья.

Верхоблядов рванулся в сторону «Сайгона», очевидно, решил, что я уже там, в очереди за кофе; а я, взмахнув руками, взлетел выше и выше! Выше трамвайных проводов, балконов, крыш, утыканных телеантеннами, – вид открывался изумительный!

Справа от меня уходила к Неве Невская першпектива, изламываясь клюкой перед Дворцовой площадью.

Прямо передо мной шпиль Адмиралтейства стягивал к себе легкую сетку сереньких улиц.

Купол Исаакия вдали, купол Казанского напротив маленького мячика на крыше Дома книги.

Храм Спаса-на-Крови в лесах, в вечных лесах, как боярин в лохмотьях юродивого, –

и, –

крыши, –

крыши, –

крыши – Бог ты мой!

Никогда бы не подумал, что крыши Питера могут быть так красивы и пластичны.

Серыми жуками катились подо мной машинки и усатые троллейбусы.

Темные фигурки людей скапливались в отрядики на перекрестках и вдруг, по единому знаку, устремлялись бегом друг на друга в атаку: словно колонны солдат из враждующих муравейников. Но стычек не было – отрядики просачивались сквозь встречные ряды, и люди вновь замирали на перекрестках, уступая дорогу автомобильным жукам и длинным желтым гусеницам спаренных автобусов.

Лететь оказалось удивительно легко и радостно!

Да, именно – легко и радостно!

Чисто и свободно!

Никто не толкался, ничто не давило!

Воздух и небо вливались в меня!

Мои легкие переполняла радость, а невесомое тело послушно было каждой моей мысли, – я сделал вираж, по спирали взлетая еще выше, и вдруг – «тра-та-та-та-та-та!» – милицейский свисток прошил подо мной небо, как очередь зенитного пулемета.

Меня отшатнуло. На углу Литейного и Невского собралась толпа.

Перепуганные автомобили замерли нестройным стадом. Желтая милицейская ПМГ истерично ревела сиреной, как ишак с колючкой под хвостом.

Я резко спикировал во двор углового дома, ощутил под ногами землю, – свидетелей приземления не было, две старушки на лавочке сидели спиной ко мне. Одернул сбившийся свитер, оправил брючины, закурил, успокаиваясь, и вышел на улицу к месту происшествия.

В толпе вскрикивали и задавали вопросы. Полная женщина, прижимая к груди пухлую сумку, скороговоркой объясняла: –

– Покушение на милиционера. Бандит в синем свитере хотел револьвер срезать. Скрылся.

Я протолкнулся к центру. Молодой старшина, тараща глаза, сидел на асфальте, поддерживаемый санитар­кой.

Врач «скорой помощи» проверял его пульс. Второй санитар совал под нос старшины ватку с нашатырем. Врач, отпустив запястье старшины, диктовал в блокнот милицейского капитана: –

– Пульс почти нормальный. Обморок. Припекло, но вряд ли. Слишком здоровый. Такое бывает. Обморок от избытка здоровья. Кровь в голову. Больше двигаться. Нашатырь ему помог.

Старшина, видимо, различал лишь погоны начальства и самоотверженно пытался доложить: – «В свитере... У-у-у! В синем свитере... у-ух!», – и нелепо, как куренок, взмахивал локтями.

Из-за плеч, голов и женских грив стрельнули в меня очки Виталия Верхоблядова, я послал ему воздушный поцелуй с кукишем и скрылся в толпе. Перебежал Невский и через несколько секунд я уже давился среди пассажиров троллейбуса.

От «хвоста» я оторвался и ехал на Васильевский остров. Меня одолевали сомнения: летал ли я или старшине только привиделось? – там, на Васильевском, был укромный двор, где я мог испытать обретенное чувство свободы.

Подворотня – налево, сквозь подъезд – во двор; это даже не двор, а черт знает что: тесная, как карман, прореха между корпусами остеклена сверху остроконечной крышей. Грязные стены, три окна – одно заколочено, два наглухо заложены кирпичами. Мутный свет со стеклянного потолка... Жуть, сладкий сон Сальвадора Дали. Я передернулся от отвращения, – но лучшего полигона для летателя в нашем городе не найти: безопасно! Я покомкал беретик, высыпал в него из карманов мелочь, ключи, записную книжку. Пристроил берет на чистое место и – взлетел!

Спокойно, словно шагнул к небу.

Подлетел к крыше, – она была насажана на двор на высоте седьмого этажа. Железные переплеты насквозь проржавели и оставшиеся стекла держались за счет окаменевшей пыли. Стекла грязные, в птичьем помете, а в прорехи – небо голубенькое, как в мультике, и можно бы вылететь на волю, но засекут, увидят, опять милиционеров откачивать придется.

Я кидал свое тело от стенки к стенке, плавно опускался в глубину двора на спинке, потом взмывал вверх! Не знаю, сколько времени прошло – час? два?..

Мой полет был скован со всех сторон, но это был настоящий полет! Свободный, зависимый только от моей мысли!

И вдруг я ощутил чье-то присутствие. Глянул вниз:

Зачуханный бомж в старинном драповом пальто в клеточку перекладывал из моего берета деньги в свой карман.

Я захохотал по-фантомасовски и спикировал вниз.

Бомж вдавился в стенку, ничего не соображая и пытаясь расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке, забыв, что ни пуговицы, ни рубашки на нем нет – под драповым пальто тельняшка времен гражданской войны и шарф, засаленный как удавка.

– Все. Завязал, – доверительно сообщил мне бомж, поглядев на высокий потолок и на меня, спокойно стоящего рядом.

– Верни деньги, ключи. Все, что украл, – сказал я.

– «Лечиться, лечиться и лечиться!» Так говорил мне участковый!

Бомж вернул мне украденное и даже попытался меня наградить своей измятой полупачкой «Севера».

– А участковый обещал меня на работу устроить. Говорит: – «Полечишься годик в эЛТэПэ, будет тебе и работа, и прописка». Хороший мужик участковый. Он прав: – «Лечиться и еще раз лечиться!»

Уже на улице меня на миг остановил крик бомжа, усиленный эхом двора-колодца: –

– Мужик, ты пришелец, да? Я буду лечиться! Я вылечусь!

Я быстро перебежал Большой проспект, опасаясь, что бомж привяжется. «Хорошо, летать я умею, а что дальше?» – подумал я.

«Здесь летать невозможно. Засекут, отловят, по врачам начнут водить», – что и произошло, Василий Иванович. – «За кордон? На Запад? Но я не хочу! Ну, их в задницу со сладкой жизнью! Не хочу и все! Я здесь родился!»

«Я земли для погоста не хочу выбирать,

На Васильевский остров я вернусь умирать!»

Я побрел в кафешку «Дохлый Голиаф» на Пятой линии. Мог бы летом лететь, но нельзя... Нельзя! Почему? Кому мешаю?

В «Дохлом Голиафе» за сто ликом с бутылочкой «сухаря» сидели Василь Петрович Гегемон, мой сосед, и Виталик Верхоблядов. Я поздоровался с Василь Петровичем за руку и сказал Верхоблядову: –

– Не тянись. У меня руки чистые, пачкаться не хочу.

Верхоблядов зло съежился и убрал руку. Я взял себе двойной кофе, шоколадку и бутылку «Шампанского». В кафешке, кроме нас троих и Ады за стойкой, сидела забавная парочка: майор-перестарок, которому по возрасту давно пора быть подполковником, и пожилая «девушка» лет под сорок с малиновыми губами и в седом парике.

– Задаешься, да? Брезгуешь, да? – подхохатывал Верхоблядов. – Ишь ты, руки не подал! Хо-хо-хо!

– Василь Петрович, я летать научился, – сказал я, разливая себе и Гегемону по стаканам «Шампанское», – Честное слово!

– Глядить-ка! А трезвый! – удивился Гегемон. – Ладно, мимо стакана не налей, летатель.

Я чокнулся с Василь Петровичем, в единый дух освободил в себя шампанское, зажевал уголком шоколадки и взлетел.

Раскинув руки, я медленно, как большая стрекоза, обогнул неподвижный вентилятор под потолком, облетел парочку, – майор поперхнулся сухим вином (случай в анналах Советской Армии беспрецедентный!), «девушка» стянула с головы парик и, комкая его как платок, прижала к большим грудям. Защищая подругу, майор подпрыгнул со стула, замахал руками, отгоняя меня, как овода, и сел на пол, вскрикивая: – «Кыш, кыш! П-шел вон!»

Восхищенный Василь Петрович хлопал себя по груди и бормотал: – «Во даеть! Во даеть!»

Виталий же Верхоблядов со стаканом у рта барабанил зубами по стеклу сложный наигрыш.

Лишь одна Ада за стойкой не растерялась (ей и не такое приходилось видеть на рабочем месте) и, –

– Хватит, мальчики, веселиться!

Она всех клиентов зовет «мальчиками».

– Выпили, расплатились и быстренько разбежались по домам! А летать у меня нечего. Клиентов пугать!

Я приземлился на свой стул, хлобыстнул скоренько еще стакан шампанского. Василь Петрович: –

– «Научи, Саня! По гробь жизни блаходарень буду!»

А Верхоблядов словно неживой, пялит на меня глаза сквозь очки и барабанную дробь на стакане зубами выцокивает.

«Василий Иванович!» – ожил селектор на столе у доктора.

 

 

6.

 

«Василий Иванович! – ожил селектор на столе у доктора. – Подъехали ваши кагебэшники с бумагами. Даже двое. Поднимаются».

– Спасибо, Изольда Тихоновна, – сказал доктор в селектор и глянул на развернутую страницу «Истории болезни». Почти чистая. Лишь вверху несколько строчек.

– Табула раса! –

Говорит доктор и, обмакнув ватку в нашатырный спирт, – вонь мгновенная! – протягивает ее пациенту: –

– Пожалуйста, Александр Степанович, попрыскайте на воротник свитера. Запах того спирта надо перебить.

Пациент беспрекословно исполняет приказание.

– Александр Степанович, отвечайте, только быстро: как долго вы летали до того, как вами заинтересовались органы?

– Три недели.

Доктор делает летучую отметку в «Истории болезни».

Стук в дверь.

– Да-да! Пожалуйста! – приглашает Василий Иванович, дверь толкают, но она на замке. Доктор вскакивает, открывает замок. – Простите, закрылась случайно. Здравствуйте...

Входят двое в штатском.

 

 

7.

 

Входят двое в штатском.

Приветливо улыбаются доктору и пациенту. Один с лаской во взоре фиксирует прутковый закат в окне, плексиглас на портретах, пластмассовые горшочки с кактусами – он впервые в этом кабинете.

Второй, не отпуская руку доктора, спрашивает: –

– Как прошла гипогликемия?

– Я ее не делал... И вообще я её не делаю. Процедурная этажом выше. А разве ему назначена гипогликемия?

– Да... простите, маленькая накладка вышла, – оборачивается к мужчине в синем свитере человек в штатском.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Куда уж лучше? – сквозь зубы бормочет пациент.

– Надо же! Ошиблись этажом. Следуйте за нами.

– Простите! – Теперь доктор подхватывает руку мужчины в штатском. – Я два часа вел прием пациента, и вы его забираете? Позвольте, я закончу и с его бумагами ознакомлюсь.

– Возникла необходимость? –

Цвиркнув сквозь зубы, многозначительно покачивает головой старший, тот, который в этом кабинете не впервые.

– Да! – протягивает руку за красной папочкой доктор.

Жест Василия Ивановича тороплив, некстати, вызывает недоумение на лицах кагебэшников, но, тем не менее, старший отдает врачу папочку с тесемочками бантиком и отшагивает к стене, явно показывая, что намерен находиться в кабинете до окончания приема…

Другой штатский делает два шага назад-влево, копируя действия начальника.

В серых костюмах, белых рубашках, в неярких галстуках они становятся у двери на страже, глаз не спуская ни с пациента, ни с доктора.

Василий же Иванович бегло просматривает листки в папке, снизу вверх почему-то, вдруг задерживается на какой-то фразе и спрашивает у старшего кагебэшника: –

– Так был пожар в газо-операторской или не был?

– Окончательно не выяснили еще. В пожарной дежурной части вызов зафиксирован, диспетчер помнит, как отправлял машину, но никто из команды не помнит. Эту странность я отметил. Следов пожара на месте не обнаружено. Соседи ничего не видели и взрыва не слышали. Одна старушка якобы видела взрыв, но она заговаривается... К чему вам это, доктор?

Доктор не отвечает на вопрос человека в штатском, долистывает бумаги в папке, что-то дописывает в своем листке и обращается к фигурам у двери: –

– Будьте добры, подождите в коридоре. Два-три вопроса, и Александр Степанович в вашем распоряжении.

Едва за штатскими захлопывается дверь, доктор начинает мыть руки и, включив струю до упора, кивком подзывает к себе пациента. Тот подходит, но не сразу; вообще, с той минуты, как Изольда Тихоновна перебила его рассказ, он не вполне в себе.

Изменений явных нет, но внешне он в чем-то уже пациент психоневрологического диспансера, а не какой-нибудь районной стоматологии.

– Сашка, Сашка!

С неожиданной жаркой жалостью зашептал Василий.

– Тебе конец! Гипогликемия – это все, идиотство полнейшее! А тебе назначено пятнадцать инъекций – это конец, не то что летать, но и ложку не сообразишь ко рту поднести! Полная деградация, тебя уже не будет... Понимаешь ты или нет?! Пятнадцать гипогликемий!..–

Доктор схватил себя за горло и яростным жестом показал, как разорвется жизнь у Сашки.

– Понимаю. Но...

В шепоте Александра нет былой уверенности.

Струя воды лупцует раковину, отплевываясь в склоненные лица врача и пациента, и заглушает шепот.

– Выход? Выход... Выход есть всегда. Но ты... Ты?

Василий подымает лицо от раковины и несколько отстранено смотрит в глаза Сашке, словно в свои собственные в зеркале.

– Вариант первый: ты – летатель. Тогда тебе дико повезло, что они ошиблись этажом. Ты вырвешься и улетишь. Там, на шестом этаже дверь налево, перед «Процедурной», запомнил? На двери ничего не написано. Подсобка. Санитарки там тряпки и швабры хранят. Окно без решетки. Иди напролом! Понял?! Единственное окно на этаже без «Зари коммунизма».

– Спасибо. – Александр стискивает доктору предплечье.

– Вариант второй: ты – ........ Общество больное, согласен, но здоров ли ты? И я тебя с шестого... Но чем лучше гипогликемия?!

– И за это спасибо. Разберемся...

Время сгущается, мужчине в синем свитере кажется, что доктор специально медлит, ковыряясь в струе над раковиной; секунды скользят перед глазами, как штакетник длинного забора из окна быстро мчащегося автомобиля; мужчина уже с подозрением и ненавистью смотрит на белую спину доктора и на то, как ходят лопатки под его халатом – как у лодочного гребца, – «Ну что он там вымывает, черт его дери? Или раскаялся, что выдал мне окно с выходом?» Некстати, совершенно, некстати Александр вспоминает мускулистую спину Жорки-боцмана, соседа по коммуналке из послевоенного детства: рук у Жорки не было – штрафбат морской пехоты – точнее, по локоть не было левой руки, а вместо кисти правой – на скорую руку смастаченная фронтовым хирургом клешня из остатков ладони; жена у Жорки-боцмана погуливала, он бил ее локтем и клешней, истошно орал матом, так, что все семнадцать квартиросъемщиков вздрагивали и, представляя атаку штрафников, прятались по комнатам, – контуженный, что с него возьмешь; а по утрам после ссоры Жорик послушно открывал рот перед ложкой с кашей, подносимой его неверной женой, – в эти минуты он походил на птенца, получающего корм из клюва мамы-ласточки.

И клешня его скромно и безопасно лежала на коленях, открывая всем соседям по огромной коммунальной кухне сиреневый татуированный лозунг на его обнаженной груди: – «Я не Бог, я не прощаю!» Корявые буквы татуировки в двух местах были рассечены шрамами – на слове «Бог» заглавная буква скомкана рубцом, но еще угадывалась, а от второй частицы «не» оставалось лишь сине-бордовое крошево. «Я не Бог, я ... прощаю!» Жорик, прожевав очередную ложку каши, виновато, вроде бы никому, объявлял на всю кухню: – «Ну, что с нее, рыжей, спрашивать, ведь я ее и приласкать-то толком не могу». А по поводу иссеченной татуировки он как-то раз сказал Сашке, тогда сопливому шестилетнему мальчишке, только-только учившемуся читать и с этой целью забравшемуся к соседу на колени и водившему пальцем по буквам на Жоркиной груди: – «Вишь, браток, как война-учительница мне исправила ошибки?»

…доктор заканчивает вытирать руки.

Сашка вздрагивает, возвращенный из плутаний в детстве, осознает себя в психушке, перед гипогликемией и окном без «Зари коммунизма» и только остаточная мысль, обрывок фразы все еще маячит в сознании, хотя перед глазами уже сотрудники КаГэБе, принимающие из рук доктора его «Историю болезни». – «...Прощаю!» – «Кого «прощаю?» При чем тут «прощаю», если мне уготовано? Что?» – путаются его мысли. Медленно, как сомнамбула, он встает по приглашающему жесту старшего из штатских, проходит по кабинету неровными шагами, случайно чиркнув плечом в синем свитере по плечу доктора в белом халате, бормочет: – «Простите, доктор. Прости, если что не так», – и слышит докторское:

– Всего доброго! Поправляйтесь, Александр Степанович.

Доктор провожает троицу до двери, чуть придерживает её и прикладывается к щели ухом.

Вслушивается в удаляющиеся по коридору шаги.

Вот они на лестничной площадке...

Поднимаются на шестой этаж...

Ничего не слышно...

Сейчас они на подходе к «Процедурной» ...

Белая дверь без надписи – каптерка...

Окно без «Зари коммунизма»…

Должны быть крики и звон стекла...

 

 

 


Оглавление

4. Лента Мёбиуса
5. Летатель - 79
6. Националистическая провокация

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

18.01: Ыман Тву. В рай (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за май 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!