HTM
Мы живём над безднами
Остроумный детектив Евгения Даниленко
«Секретарша»

Саша Тумп

Писатель и Критик

Обсудить

Рассказ

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 27.12.2011
Иллюстрация. Название: "В процедурной…" Автор: Алексей Гусев. Источник: http://www.photosight.ru/photos/3059526/

 

 

 

С Писателем меня познакомил случай.

Я и был, и сейчас благодарен тому случайному счастливому стечению обстоятельств, которые мне в последующем позволили проводить, пусть редкие и нечастые, но запомнившиеся навсегда мне вечера, с ним.

Писатель – фронтовик, резкий человек и, в тоже время, обладающий какой-то неуловимой нежностью и добротой, иногда позволял себе экскурсы в своё прошлое, свидетелем и попутчиком которых становился иногда и я.

 

…Однажды (вечер был какой-то хмурый, за окном шёл нудный осенний дождь) он вдруг стал рассказывать об одной встрече, произошедшей в его жизни.

Мне было всё интересно. Я, наслаждаясь его языком, тоном талантливого рассказчика, старался не упустить ничего из сказанного.

И тогда, и потом я часто ловил себя на мысли, что в рассказах истинных ценителей слова присутствует какая-то тайная магия.

Может, это связано с тем, что в этих воспоминаниях и быль, и вымысел автора, который свято верит, что события происходили именно так, а не по-другому, переплетались таким чудным образом, что попадаешь в какой-то новый, незнакомый для себя мир. И как-то сами собой становятся видны и суть, и тайный смысл несказанного и сказанного, размышлений и сомнений.

Такое часто встречается в старинных легендах, былинах, сказках, песнях.

 

…Тогда он рассказывал о своей первой встрече с Критиком.

– …Критик был личностью легендарной, – начал он. – В писательской среде было не принято упоминать его имя, так же, как в доме повесившегося не говорят о верёвке.

Это была Личность.

У него было множество имён, от самых, казалось бы, безобидных: «Каток», «Герасим», «Чёрный человек», «Чернильная борода», до содержащих сарказм и страх: «Пожиратель», «Убийца», «Дантес».

Было и множество других, не менее «образных».

Писатели и Поэты были люди ранимые, но способные отшлифовать и отточить любую остроту до такого совершенства, что и сами могли обрезаться, но в этом случае они были бессильны. Ничто не могло полно охарактеризовать отношение Авторов к столь популярной, страшной и закрытой от мира фигуре.

К Критику так и не пристало ни одно из его прозвищ. Каждое новое поколение придумывало свои, стараясь в новых изысках и ассоциациях выразить всё неприятие этой личности.

Все сходились к одной мысли, что за спиной Критика «трупов» писателей больше, чем у какого-нибудь самого известного, реально существующего или вымышленного, маньяка.

Все были уверены, что вся тогдашняя литературная элита до спазмов в животе его боялась. Да и не одна она.

Хотя проскальзывали слухи, что с некоторыми Писателями и Поэтами он был близок, но с кем… – этого точно никто не знал.

 

…В тот год, очень важный для меня, решался вопрос об издании моей повести.

Она, уже много раз смотренная и пересмотренная различными редакторами, «блюстителями порядка», корректорами, коллегами лежала в, пожалуй, самом престижном издательстве и должна была попасть в план издательства на следующий год.

Для меня же в тот момент она уже потеряла свою привлекательность, поскольку все моё сознание было занято другим сюжетом.

Я уже «видел» главных героев моего нового романа.

Я чувствовал запах табака от моего героя, чувствовал на ощупь ткань платка героини. Видел их походку, говор. Чувствовал опьяняющий воздух реки.

Во мне бродили сюжеты, сцены, а я, как настоящий винодел, не дотрагивается до молодого вина, не дотрагивался до пера. Ждал.

Ждал того порыва, известного многим, когда уже не писать было невозможно.

…Издание повести позволяло мне более спокойно и беззаботно использовать своё время и, что греха таить, поправить своё финансовое положение. Я мог окунуться в увиденный мною, придуманный мною мир, наломать, настроить там...

…И вдруг я узнаю, что мою повесть будет представлять на Литсовете издательства этот самый Критик.

 

Ты знаешь, мне трудно объяснить тебе, что почувствовал я.

Для всех пишущих в то время величайшим счастьем было – быть не упомянутым где-нибудь Критиком. Его обходили по другой стороне улицы, чтоб, не дай Бог, он случайно не вспомнил, что ты есть на этом свете. Вот так, наверное, обходили прокажённых.

Даже и формы разговоров среди Писателей на эту тему не было. Если где-то и звучало – «Критик говорил о нём….», все сразу делали скорбное выражение лица и замолкали, понимая, что произошла ещё одна трагедия в писательском мире.

Никто, никто не смог бы, даже напрягая свою фантазию, привести пример события, которое хоть как-то характеризовало бы Критика с положительной стороны.

Да! Это было проклятие, висевшее над всеми, у кого была тяга к перу, а пера – к бумаге.

Вот он и должен был представлять мою повесть.

…Представь, что ты в падающем самолёте, надо прыгать, а тебе не достался парашют.

Вот примерно такое же состояние было у меня.

Я бросился к друзьям, но… слухи распространяются в нашей среде быстро, и все двери закрывались прямо перед моим носом. Теперь никто не хотел быть знакомым, а тем более, близко, с «человеком, о котором скоро что-то скажет Критик».

 

…Вот с тех пор я и считаю, что если хочешь выпить – пей один.

Что я, собственно, и делал несколько дней.

В этом одиночестве – мечущаяся от октавы к октаве, стучащая по вискам, фраза – «Суки. Да и хрен с вами!» – как-то выпрямилась и стала звучать минорнее, спокойнее: «Да и хрен с ними».

Я уже несколько раз за это время мысленно пережил Литсовет, которого ещё не было.

Я яростно отстаивал там право моей работы на жизнь.

Я кусался и кричал, катаясь там по полу, взывая то к состраданию, то к благоразумию.

Я ясно видел, как встаёт Критик, как опускают глаза все присутствующие, как он начинает своё неизменное вступление: «Я не берусь пока судить об идеологической сути работы, о её философской направленности, а так же о цели написания её автором. Я коснусь лишь тех аспектов, которые можно отнести к категории – «Как это сделано…».

…Я всем своим телом уже несколько раз почувствовал то, что испытывает лежащий на столе у патологоанатома и пытающийся сказать сквозь хруст своих костей, что он жив.

Одним словом, я решил ехать домой – к себе, в Сибирь, но… но предварительно я хотел встретиться с ним.

 

…Понимаешь, этот человек за свою жизнь не написал ни одной строчки. Ни одной.

Ребят же, которые хотели писать, он утопил столько, что… Одним словом – «Герасим». Вот это я и хотел сказать ему. Ну, и по ходу дела ещё что-нибудь.

Я понимал, что это он уже слышал, видимо, не раз, но мне было важно то, что именно я и именно ему скажу всё это.

…Узнать его адрес… О, узнать его адрес!

Я уже было стал думать: а есть ли такой человек на свете?

Мои вопросы вызывали у людей на лицах и ужас, и смятение, и…

Они реагировали так, как будто бы я спрашивал их о том, где чёрный вход в Мавзолей, или – какой морг для покойника лучше.

Пришлось побриться, обойти несколько пельменных и спокойно определить, как решать эту проблему.

…Если ты что-то хочешь узнать о человеке – бери конфеты и иди в гардеробную, куда он сдаёт свое пальто.

Милая старушка в гардеробе Союза в бесформенном отглаженном чёрном халате с брошкой, с томиком Шарля Леконт де Лиля на французском, после моего вопроса и притворно-безропотного –

«Всё кончено! Но я во власти странных грёз:

Ах, жизнь, чем ты была? – Бесплодною зимой?

Любовью? Светом звёзд? – Мучительный вопрос!

Неумолимый тлен – удел бесславный мой.

И вот уж различим забвенья грозный лик.

О, если бы я спал и видел сон хмельной!

Разбил мне сердце тот, кто сердца не имел»,

– удивлённо взглянув на меня, подробно объяснила, как найти его квартиру.

Правда, предварительно сказав с улыбкой, видимо, приобретённой ещё в годы обучения в Смольном:

«В окопе тесном, где промёрзли стены,

Седая изморозь, придя на смерти зов,

Узором кроет лбы, негнущиеся члены –

Плоть стылую кровавых мертвецов.

…Над ним отец склонился, безысходно

Оружие сжимающий в руке…».

…Не знаю, чему и как их там учили тогда, но мне почему-то стало спокойнее.

 

…Сейчас я думаю, что меня как-то успокоило слово «отец». А может, её улыбка? А может, томик стихов, обёрнутый в газету?

Как бы там ни было, к вечеру я уже был около дома в самом центре Москвы, во дворе которого на верёвке висели детские коричневые чулочки, трусики и какая-то цветастая наволочка.

…Да, это было ещё в те времена, когда в центре Москвы были такие дворики, в которых иногда сидели бабушки с вязанием, когда вокруг громадных окон старых домов осыпалась штукатурка, а «лепнина» на портиках была белоснежной.

…Дверь, к моей радости, мне никто не открыл.

…Пошёл дождь. Побродив по Красной площади, зашёл в Храм Василия Блаженного.

В то время, благо, вход в него был свободный. Посидел у какой-то из церквей в нём, глядя на лики сквозь металлические прутья решётки, покурил «в ладонь», решил повторить попытку.

 

…Дверь мне открыли.

…Так близко я его не видел никогда. Лица ранее, как и все из нашего «цеха», никогда не разглядывал и сразу даже не узнал его.

Представь, что ты открываешь почтовый ящик, а там… змея.

Вот я, так думаю, выглядел так же.

…Я стал что-то говорить, а он молча и внимательно смотрел на меня.

Потом он пригласил меня пройти и отошёл в сторону.

– Признаться, я ничего не понял. Но ваша хламида несколько сыра. Вам лучше её снять, если, конечно, под ней у Вас нет махайры или чего-то похожего.

Проходите. Я Вас напою чаем, мне кажется, что вы давно не пили именно чая.

Знаете, хорошего чая, а не что-то другое.

…Мы прошли на кухню, и я сел, ожидая окончаний его манипуляций у плиты в совершенно дурацкой прострации.

 

Чай был в меру горячим и действительно вкусным.

– Я так понял, что вы хотели мне что-то сказать. Я готов вВас выслушать, – он отодвинулся от стола и придал лицу внимательное выражение.

И я стал говорить. О, как я говорил!

…Я вплетал в речь образы, вспоминая свою неделю затворничества, обиженно и оскорблёно мстил ему, подбирая слова-метафоры в самых искажённо-брезгливых формах и произнося их жеманно-притворно, то пафосом, то с подобострастием.

Вся гамма чувств, пережитых мной в недавнем угаре, увиденная мной в глазах испуганных, родившихся и не родившихся ещё писателей, была мной вылита на его седую голову, и я видел, как она стекала по его лбу, мимо смотрящих на меня светло-голубых глаз с чуть заметной жёлто-зелёной поволокой.

О! Как я был спокоен! Как я был красив и горд тогда!

Никто и никогда не произносил столь пламенной речи, и ни у кого не было столь внимательной публики.

 

Голос мой от непривычки к столь напряжённой дикции в столь широком диапазоне тембров и интонаций стал, видимо, слабеть, и он, почувствовав это, предложил мне ещё чаю.

– Может быть, ещё чаю, и вы немножко отдохнёте, прежде чем продолжите? – смог он вставить в период моего очередного набора воздуха.

…Я опешил. Воздух остался во мне, и я только и смог, что отрицательно помотать головой.

– Тогда, может быть, поскольку разговор, вроде, касается сфер нашей деятельности, если я что-то правильно понял, мы пройдем в кабинет и продолжим там? – он встал, не давая мне выбора.

Я шёл, выполняя его указания, вдоль по коридору, плотно закрыв рот и неся в себе взятый на кухне воздух.

Он открыл створку широченной двери, в которую легко мог проехать «виллис», и я зашёл в комнату.

 

… То, что я увидел, заставило меня покачнуться.

В глазах проплыла сине-жёлтая лента тумана, и я, наконец, выдохнул, видимо, с шумом и тут же хватил новую порцию воздуха, и тоже, видимо, с шумом, поскольку Критик взял легонько меня за локоть.

…Комнату, стены которой представляли собой стеллажи книг, примерно пополам делили ещё два ряда стеллажей, с узким проходом между ними, которые упирались в простенок между огромными окнами.

Квадрат высокого потолка в обрамлении книг казался далёким, и если бы в нём я увидел какой-то лик… – я бы не удивился. А может, он там и был, я его просто не разглядел, я тогда просто дышал.

 

…Он усадил меня в глубокое кожаное кресло, и я почувствовал, что в этом кресле побывало народу немало.

Оно было с высокими подлокотниками и высокой спинкой с небольшим углублением в виде желобка, в который уютно укладывался затылок.

Он же сел напротив, в такое же кресло.

Между нами стоял, как тогда говорили, журнальный стоилик на изогнутых бронзовых ногах в виде неведомых птиц, которые своими крыльями сплетались под столешницей, образуя овал.

Слева от его кресла стоял письменный стол с лампой под зелёным абажуром из ткани, стопки книг, какие-то бумаги и чернильный прибор.

 

– …А давайте-ка коньячку! Чая вы больше не хотите, а коньяк, вы знаете, очень иногда помогает погонять кровушку. Очень. Давайте, – он удачно придал радушно-вопросительное выражение лицу.

Я кивнул в знак согласия.

Он достал из секретера бутылку, как мне показалось, большего, чем обычно, размера, два белых металлических стаканчика, небольшую вазочку с орехами и конфетами в аккуратных блестящих четырёхугольных пакетиках.

Он налил в стаканчики, поднял свой и жестом пригласил меня присоединиться к нему.

– Вы знаете, люблю несколько подогреть коньяк в руках, разбудить аромат. А вот когда он станет ленивым, мне он почему-то особенно приятен становится… – он смотрел на меня, чуть заметно делая рукой круговые движения стаканчиком.

Я выпил. Взял продолговатый орешек какой-то, надкусил его, почувствовав незнакомый аромат.

Тепло пробежало откуда-то снизу и плавно растеклось по лопаткам.

– Меня зовут… – он продолжал смотреть на меня, – а вас как?

Только сейчас я сообразил, что я не успел представиться, и выпалил, как в армии, добавив ещё почему-то, что я из Сибири.

– А я вот никогда не был дальше Урала. Жалею. О многом жалею.

 

…Вы поймите меня, дорогой мой человек, я не издаю книги.

Я высказываю своё мнение о работах авторов. И согласитесь, что я выполняю свою работу хорошо. Я даже мог бы работать ещё на трёх, пяти работах, но, знаете ли, возраст, да и просто нехватка времени.

Я счастливый человек. Я занимаюсь любимым делом, а мне за это ещё и платят зарплату. Согласитесь, – вы меня понимаете, что это большая удача.

Саша Бенуа сто тысяч раз прав, что «величайшая роскошь, которую только может себе позволить человек, – всегда поступать так, как ему хочется». Однако он тут слукавил, слукавил… Я добавлял – «не предавая себя».

Но, знаете ли, ему так больше нравится. А может, он неслучайно принял именно такую формулировку?

Как знать? Как знать? Давно мы не виделись. Давно. А я ему в письме попенял, попенял, за мысль-то эту.

 

– …А извините, вы на фронте были, судя по?.. – он сделал паузу и взглянул мне в глаза.

Я сказал, что да, был; он спросил, офицер ли; я ответил, что нет, боец. Рядовым начал – рядовым закончил войну. Спросил, женат ли, есть ли дети. Я ответил, что – да.

– Не жена ли рукопись печатала? – вдруг спросил он. – Если она, то суровый она у вас человек. Суровый. Потихоньку правила вас. А не надо бы… Не надо бы…

Читать надо свои рукописи-то самому. Перечитывать себя надо.

– Я вот тут, – он повернулся к столу и взял четыре школьные тетрадки, – кое-что набросал на полях. Будет интересно – посмотрите.

Про самоуправство жены я ничего здесь не отметил. Знаете, семейное это дело. А о другом – здесь есть кое-что. Вы возьмите, возьмите.

Я взял тетрадки. Они были полностью исписаны мелким почерком, какие-то необыкновенно ровненькие и кругленькие буквы плотными цепочками закрывали по ширине две трети каждой страницы.

– А это я место вам оставил.

Вдруг с собой поспорить захотите. Со мною-то – что спорить? Как у вас там – «как целоваться с медведем, приятного мало, а страху не оберёшься», – он улыбнулся.

 

– …Фронтовик, значит. И жена, похоже? Вот ведь, время какое пришло.

– …А вы знаете, у меня ведь на столе четыре рукописи от сибиряков. Да!

Издательства разные, а вот все собрались у меня. Случайно ли? Не знаю.

Сейчас вторую читаю. Легче читать после вашей.

Но там автор немножко другой.

Вы – босиком по снегу, в рубашке до пупа расстёгнутой, а он другой немного.

Знаете, в фуфаечке, самокруточка в ладони, правым плечом к собеседнику, из-под бровей с читателем-то. Суров. Суров. Резок до прямоты.

 

– …А у вас в Сибири весной ребятишки ручейки проводят?

Сказал ему, что – да, бегает ребятня.

– Провожают, значит. Ледышки убирают с пути, снежочек, чтоб ручейку свободнее бежать было. А ручейки – в поток. А потоку – а что потоку? Когда он – поток, ему уже ничего не страшно.

Вот ведь, ребятишки какие! Смешные.

Молчу, слушаю его.

– А давайте-ка мы ещё коньяка, а?

Он налил ещё, мы выпили.

– А как вам коньяк?

– Хороший коньяк, – говорю так твёрдо.

…А он так, знаешь, как-то улыбнулся, так…

И в глазах, то ли от лампы, то ли мне от коньяка показалось, зелёные искры пробежали.

Прямо настоящие, зелёные. Я даже опешил.

– А извините меня, – он говорит, – а как я должен понять Вашу фразу?

Или у неё есть другой, кроме моей трактовки, смысл, – что вы являетесь знатоком коньяков, оценили и этот, но у вас есть какой-то другой, который вы считаете более достойным?

Я ничего понять не мог и смотрел в упор на Критика.

– Ну! вы уверенно сказали, что этот коньяк хороший, вот я и пытаюсь понять, что вы сказали мне. И ничего другого, кроме, как я вам расшифровал, мне не послышалось. А так ли это?

Я стал перебирать свои ощущения и сказал: – Я хотел сказать, что…

– Что вы хотели сказать, – вы сказали. Что я должен думать – вот в чём вопрос.

Мы сидели и смотрели друг на друга.

– …Понимаете, – начал я, – я не знаток подобных напитков.

Если вы называете его коньяком, то этот коньяк мне понравился своей… – я стал подыскивать слова, – своей силой и спокойствием. С ним уютно.

– Вот! А сказали сначала что?

 

Хотел одно, сказал другое, а читатель понимай, как душа положит. А душа дело такое – её учить надо. Иначе бы, что она на земле делала? Учиться пришла! Вот и учите её. В смысле, – читателя учите.

Вы думаете, Лев Николаевич не мог по-другому написать свои сказки?

Мог. А написал так. Потому, что для крестьянских детей писал. А у них душа незамутнённая. Вот и писал, как ему говорили «просвещённые», – примитивно.

А он писал не для них, а для своего читателя. Для ребятни с «цыпками» на ногах.

… А Библия вся построена на примерах и ассоциациях – почему? Правильно, чтоб любому было понятно. И тут, конечно, дело не в верблюде, и не в игольном ушке, а в том, что просыпается в читателе. Хотя и там… Знаете ли…

– И в Библии не так пишут? – вырвалось у меня.

– Не так!

Так там, – сколько авторов оставило свой след, что уже и некому претензии предъявить. Вот в вашей рукописи, кто только ни отметился! Вижу и этого, и этого, – а зачем? На всякий случай! А на какой?

Проломите головой стену – они помогали Вам.

Сломите шею – они предупреждали Вас!

Вот ведь как!

Но это уже из другой оперы…

Ручейки, говорите, мальчишки пускают у вас там в Сибири…

Чтоб, значит, ничего не мешало им бежать. К Енисею, говорите?

Да. Река.

 

…Я Вам рукопись-то верну. Вы, пока время есть, поставьте всё на свои места, а потом скажите, что «так и было». И жене скажите, пусть не правит. Не надо.

Пусть кто-то другой, но пусть женщина вас читает. Есть в вас какая-то дикость.

…И в том, с цигаркой, – тоже.

И пусть не правит. А сомнения? Сомнения – пусть… Пусть. Жена. Ревнует, наверное.

Он замолчал. А я сидел, смотрел на него, на лампу, на стеллажи.

 

– …А вы знаете, я ведь однажды с Алексеем Максимовичем чуть не схватился до спора.

…В Италии дело было. Моя спутница ушла, и мы остались одни. Вот такой же коньяк был на столе и фрукты. Говорили о России, об Италии, и вдруг он стал говорить о писателях.

Говорил, что много очень неточностей, «скорописи» много.

…Хорошо, очень хорошо говорил о Есенине.

Жалел, что рядом с ним нет хорошей женщины, что тому приходится «слушать «гитару с бантиком» – инструмент набриолиненных бакалейщиков и парикмахеров». Даже похвастался, что Сергей прислал книгу с тёплыми словами.

«Тесно ему, мечется, – сказал он тогда и добавил: – «Покатились глаза собачьи золотыми звёздами в снег…»

…Вот так и сказал. Мне даже показалось, что слеза у него навернулась.

…А я тоже расчувствовался и посмел сказать:

– Так Вы, Алексей Максимович, позволяете себе неточности в звучании!

Он как заурчит! У него голос такой был, внутренний с переливами:

– А где это я, батенька, позволил себе подобное?.. Несуразность?..

Смотрю, а он не на шутку встревожен и обижен моим замечанием. Пришлось говорить:

– Так помните, у вас – «Высоко в горы вполз уж…»?

А в то время «Песню о соколе» в России знали все. Или почти все.

И он так на меня удивлённо стал смотреть… Глаза из-под бровей, как из пещер, блещут.

– Это же когда было? Мне лет тридцать, поди, тогда было.

Помню – плечи ломало, крушить, строить хотелось. Упасть на ветер хотелось, и взлететь, и… камнем вниз, и опять вверх…

…А вот, что небрежен был… Не помню. Не помню, батенька.

Я ему и говорю:

– Так – «высоко в горы вполз уж и лёг там…» Так?

– Ну, так, – говорит он.

– А вы послушайте, – говорю ему, – рвётся нота-то, скрипит.

Вполз уж. И…? И что он делал перед тем, как лёг? Что? Сидел, стоял? Я про то, почему «и»? Послушайте, – «вполз уж и лёг». Что он до этого-то делал? Полз. А потом что?

…Смотрел, смотрел на меня Алексей Максимович, а потом похлопал так по плечу, обняв, и сказал:

– Хорошо, батенька, что я вас раньше не встретил, экий вы человечешко! И вам хорошо и мне хорошо, что не встретились.

И опять похлопал меня по плечу. Рука у него была большая, жилистая, суставы на пальцах большие, пальцы длинные.

Вот так похлопал.

Критик приподнялся и похлопал меня по плечу.

Я посмотрел на его руку. Рука была сухая, небольшая, крепкая, с коричневыми пятнышками.

 

…Писатель замолчал, думая о чем-то своём.

Я сидел, не шелохнувшись.

– …А потом Критик сказал, – продолжил Писатель, – книга, как музыкальный инструмент, настраивает её автор. А играет – читатель. И от таланта читателя уже зависит, что он на ней сыграет, но инструмент должен быть настроен. Настроен.

Вот художник! Он видит, может быть, сотни оттенков цвета, того, что и половины не видят люди, а мучается, подбирает, ломает себя. А увидят, может быть, единицы.

Или зал филармонический. Не все слушатели в нём – скрипачи. Скрипач на сцене. Он рассказывает, как он «прочитал», как переболел, как плачет, или радуется его душа.

Он читает Композитора!

А те, кто в зале… Они соглашаются с ним или нет, всего лишь.

А сколько народу в это время на улице?!

 

…А потом он проводил меня. У двери похлопал по плечу, и проводил.

Я его тогда спросил:

– А на Литсовете – что вы скажите?

– Пока не знаю. Скорее всего, скажу, что до издания вы успеете исправить неточности…

Вот такая история.

– А повесть? Повесть я поправил тогда.

Маше запретил близко с карандашом к рукописям подходить. Правда, сейчас с Фёдоровной шепчутся, бывает. Но это так. Секреты их.

…В тот год много стало наших – сибиряков – печататься. Много.

Только до сего дня не могу понять, что он нашёл тогда приятного в слове «человечешко».

Слово-то какое-то маленькое, склизкое, серо-коричнево-жёлтое и липкое.

Или я до сих пор чего-то недослышу?..

…Вот так тогда и сказал Писатель:

– Может, что-то до сих пор недослышу?

 

 

 

Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу

Рассылка '"НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА" - литературно-художественный журнал'



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

17.03: Сколько стоит человек. Иудство в исторической науке, или Почему российские учёные так влюблены в Августа Шлёцера (статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за январь 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за декабрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за август-сентябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за июнь-июль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за май 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за март 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2016 года



 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Купить все номера 2015 г. по акции:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru
Реклама | Отзывы | Подписка
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!