HTM
Мстить или не мстить?
Читайте в романе Ирины Ногиной
«Май, месть, мистерия, мажоры и миноры»

Соломон Воложин

Открывая "Открытую Мысль"

Обсудить

Критическая статья

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 30.05.2007

 

…с 1975 года, что-то зациклилось. Идеи <…> Выготского быстро ушли в сферу интеллектуальной моды, а затем – в девальвированной форме слов-отмычек – были с досадой отвергнуты (в целостный смысл новых идей вдумываться стало лень); XX век вообще богат и на действительно новые идеи, и на умственную лень, погружающую многообещающие конструкции в глубокий анабиоз. Но смысл идей <…> Выготского бьется в висках современного разума.

              В. С. Библер

 


В журнале «Открытая мысль», вып. 1, 2 (Москва, 2005) на самом деле, показалось мне, мало скрытых (невольно скрытых) мыслей. О некоторых из них, по-моему, поддавшихся моему пониманию благодаря, в первую очередь, Выготскому, я написал.





Не о-любви-не-говори-о-ней-все-сказано


Знаете, что я люблю? – Определить для себя место художественного произведения в выработанной для самого себя системе ценностей. Особенно – если я сразу чувствую, что смогу его определить, но сразу же и вижу, что с ходу не получается.

С рассказом «Что такое хорошо…» Светланы Колесниковой именно так и получилось.

Нет, не потому, что она применила прием умолчания героини своего рассказа (весь рассказ – внутренний монолог «я»-героини) о её непроходящем отчаянии по поводу безвременной смерти Миши. Мужа, видимо.

 

Есть так называемые инактуальные чувства… Как бы не проявляющие себя. Живет человек и как бы почти не вспоминает о своем горе. Радуется жизни. И живет себе. Но здесь не то.

 

«Я» у Колесниковой непрерывно играет сама с собой в игру «Хорошо». Живет героиня «на автомате». Собственно, не живет. Отживает. А делает вид, что живет. И это при том, что у нее есть дочь. Жить для дочери, видно, это не для нее.

Но что-то подозрительно, жила ли она для мужа, когда тот еще был.

Как-то подумалось, что вполне вероятно, что она и тогда жила «на автомате». Просто тогда был не автомат «игра в хорошо», а автомат «как все».

И с точки зрения автора такой вот героини это еще хорошо, что с той случилось горе и дало автору самому задуматься, зачем кто живет.

 

Любит ли свою героиню Колесникова? – Любит. Но не за то же, за что любят ту окружающие – за хороший характер (результат мастерской игры в «Хорошо»):

«Дома непрерывающийся от радости моего присутствия телефон требует выдержки и терпения (а они в отличной форме после полугодового тренинга неработающим лифтом)».

Тут же экстрема. Ведь героине ж все до лампочки. Непрерывная хорошая мина при плохой игре. Сплошное лицемерие и самообман. Не за эту же отрицательную глубь автор наделил героиню таким мягким юмором!

Но настоящий художник и должен любить своего героя. Даже отрицательного. (Вспомните знаменитую любовь Гоголя к Хлестакову…)

«Я» Колесниковой, конечно, не «отрицательная» героиня. Но по своей глубинной сути та отрицает всю послеперестроечную жизнь. И вовсе не во имя того, что у жизни ДО было «стандартно просоветское лицо» возмутительной Липы лжесоциализма. Там хоть и была бессовестная афганская война, соответствующая Липе лжесоциализма, но раньше была и другая война. А главное, «были вера и смысл». Теперь же их нет:

«Кто-то проводил опрос у подростков 9 мая. Так никто не смог сказать, что это, собственно, за праздник».

Раньше «мои бабушки умерли в окружении любящих детей и внуков». Теперь же «возле мусорных баков роется бабулька из нашего подъезда». И умрет она, ясно, вне когдатошнего окружения родными.

Вот за что любит свою героиню Светлана Колесникова: за атеистический идеализм, за максимализм, за то, что героиня такая же, как автор, мне кажется.

 

А как же со священником, придумавшим игру в «Хорошо»? Как со всеми другими хорошими «нынешними» словами относительно Бога и церкви? Даже кончается рассказ ими…

Это тоже вежливый обман и благопристойное лицемерие героини. Дипломатия – язык врагов. А нынешний строй ей – враг. Так что можно дипломатничать. С ним и с читателями, в нем обитающими.

Истина – то, что в предпоследнем кусочке. (Весь рассказ из кусочков, как само разорванное сознание потерявшей себя – не только от смерти мужа – героини этак, кусочками, воплощено). И в том предпоследнем кусочке – о другой игре, знакомой героине с детства, – «между строк». О той игре (да нет! не игре, а на полном серьезе), которая стала «привычкой», в рассказе нет почти ни слова. Но к ней скрыто призывает сам рассказ Светланы Колесниковой. Мало кто «играл» в ту «игру» до перестройки и реставрации. Теперь – тем паче. Не до глубокого постижения искусства теперь людям. Но только то и есть черта настоящей жизни. И ей «я» осталась верна. Все остальное, негативное, даже смерть мужа, не сравнится с потрясениями от той «игры».

 

Кстати, хочу отвлечься и похвалить ее за Моцарта. Светлану Колесникову, а не ее героиню. Потому что, думаю, в этом месте автор целиком отдал своему герою своё сокровенное:

«…впервые я услышала тревогу в летящих искрящихся вальсах Моцарта. Впервые я услышала музыку «между строк». Это потрясло».

Очень мало кто слышит демонизм в музыке Моцарта. Мне из их числа известны лишь Пушкин (раз написал такую трагедию, как «Моцарт и Сальери»), Чичерин (раз написал о демонизме Моцарта), Рохлитц и Паумгартнер (судя по цитатам из них Чичерина) и, извиняюсь, я (осознавший после чтения Чичерина, что со мной было когда-то при первом слушании по радио музыки, которая оказалась началом 40-й симфонии Моцарта).

А уж тех, кто (в полном соответствии, между прочим, с выводом из психологической теории художественности Выготского) впрямую сказал о том, что в музыке есть что-то «между строк» – впрямую! – я не встречал пока вообще никогда. Лишь Борис Асафьев писал об этом, да и то – намеком.

 

Вот и рассказ Светланы Колесниковой надо, по-моему, читать «между строк». Помня, что то, о чем просто умолчали, это еще не то, что между строк.





Трудное счастье России

 

Мы должны быть конкурентоспособны во всем – и человек, и отрасль, и население, и страна. Вот это должна быть наша основная национальная идея.

              В. Путин

 

Что поспособствует гибели человечества.

              Я

 

Сегодня становится очевидным, что ограниченность воспроизводимых ресурсов накладывает ограничения и на безудержный рост вещно-энергетического потребления. Приоритеты здесь должны смещаться к информационному потреблению.

…сегодня начинают конкурировать два понимания постиндустриального общества. В первом варианте оно понимается как новый этап технологического развития и как своеобразная пролонгация ценностей техногенной культуры. Во втором – как радикальный переворот в системе ценностей.

              В. С. Стёпин

 


Еще о Моцарте, кстати.

Я где-то читал, что Моцарт единственный раз в жизни ответил на вопрос, как он сочиняет музыку. Ответить-то он ответил, но это ему стоило здоровья. И в конце он, разволновавшись, заявил, что больше никогда на подобные вопросы отвечать не будет.

Мне это вспомнилось из-за рассказа Наталии Мицкевич «Инструкция по большому буму».

Перед нами якобы собственноручная запись наемного убийцы для своих учеников.

Казалось бы, тоже с демонизмом имеем дело. Но нет.

Однако, зайду с другой стороны. С себя. Я ж – инструмент познания произведения. Так что – допустимо.

 

Когда наступила перестройка, я, может, первым среди сослуживцев догадался: скоро наступит инфляция и наши сбережения поглотит. От денег покойной матери (собственных накоплений не было) у меня осталось после установки памятника 1300 рублей. И я решил на них купить золото. Я день за днем тайком исчезал с работы на некоторое время и покупал в ювелирных магазинах по одному золотому украшению. Больше в одни руки не продавали. Доставать это приходилось с боем буквально. Таких, как я, оказалось в городе много. И нашлись умные люди, решившие погреть на таком спросе руки. (Что я потом понял.) Они организовывали ажиотаж вокруг покупок. Наводняли нанятыми людьми очередь, ее начало (с пяти утра занимал один и держал для своих). Чужие, оказавшись в хвосте, рисковали ничего не купить, так как ежедневно на прилавки поступало немного изделий. Лезли вперед. Но мафийка не пускала. Там были крепкие парни. Образовался искусственный дефицит. И с небольшой переплатой те, чужие и случайные, кому сегодня ничего не досталось с прилавка, могли купить с рук. Я умудрился и увечий не получить, и ни разу не переплатить. Гордился собой. И за это, и вообще за то, какой я деловой.

Но скоро я понял, что если главное в деловом – это умение делать деньги, то я никуда не гожусь. И не потому, что я деньги не делал, а только тратил. Для делания нужно было перепродавать немедленно. Но прибыль была бы мала. Я один ничего б существенного не наварил. И еще. На моих глазах стал процветать бизнес на аудиокассетах. Он, я чувствовал, был явно прибыльней оборота золота. И я всерьез спросил самого себя: ты что? хочешь оставаться инженером или превратиться в делателя денег? – И остался инженером. То есть морально отрезал себя от наступавшего капитализма с его главным законом – стремлением не к какой-нибудь, а к максимальной прибыли.

А максимальная прибыль где? – В преступной торговле аудио- и видеопродукцией (на днях услыхал от Германа Грефа, что она спорит с наркобизнесом по доходности.), в наркоторговле, в торговле оружием, людьми, их смертью… Так что для нормального капиталистически ориентированного человека, обывателя (и никакого не демониста) вполне естественно перефразировать для себя стихи поэта так: я бы в киллеры пошел, пусть меня научат. Доказательством является колоссальный интерес в нынешнем обществе к преступному миру. Люди если сами не могут так наживаться, то хоть издали наслаждаются кумирами.

 

Теперь взглянем иначе на капитализм.

По некоему довольно обоснованному мнению некоторых (Дракер. Постэкономическое общество.) он стал морально побеждать марксизм с тех пор, как началась революция в производительности труда. А та почти совпала с началом иного отношения к производительности самого рабочего, а не станка (профсоюзы это назвали потогонной системой), с иного отношения к рабочим приемам. Приемы стали научно изучать, и им стали рабочего обучать. В конечном счете, роль знания о процессе труда переросла в роль знания о знании процессов. А в последнем итоге и предельно обобщенно: техногенная (западная) цивилизация движима чем? – достижительной этикой (по Ахиезеру, не Марксу). В пику традиционным и переходным цивилизациям, в которых под влиянием подавляющей или просто большой части общества оно воспроизводит себя без или почти без изменений, а попытки изменить воспринимает как происки чужаков.

 

И вот теперь посмотрим, как относится автор рассказа к своему персонажу: как представитель цивилизации техногенной или иной. И, если переходной (каковой является, по Ахиезеру же, Россия), то как западник или наоборот?

Спросите, как это можно определить, если текст дан исключительно от имени убийцы, с его точки зрения?

Можно.

Во-первых, киллеры ж разные бывают. И от автора зависит, какого для нас выбрать.

Автор выбрал человека темного. Это обозначено инфантильным словарем героя: «большой бум» – крупная мафиозная разборка, «разговаривать себе самому» – обращаться безлично; неграмотностями: «вроде как заходила»; характерными словами-паразитами: «типа»; короткими фразами; прямым признанием: «сам я говорю плохо»; уважением к учителю-киллеру, тоже темному, для которого угрызения совести – «дыра».

А темный ведь – некая марионетка бессознательного, содержание которого вложено обществом. Общество взято техногенное. Тут, наверно, США или Англия, судя по смеси имен самых разных народов (Лейла, Хаммид) с перевесом англо-саксонских. Темного человека наиболее вероятно, что общество гонящихся не просто за прибылью, а за максимальной прибылью, пригонит в наемные убийцы. И для него это будет нормально:

«Все должно быть уравновешено, ведь так? Где-то, может, больше белого – а у нас больше черного».

Тот факт, что неграмотный герой держит школу киллеров, говорит о том, что он достаточно хорошо пропитался уже упомянутой достижительной этикой. Он бессознательно оценил роль знания о знании рабочих приемов и находится на самом острие прогресса.

Но, повторяю, бессознательно.

И тут – во-вторых: какой момент автор выбрал, чтоб сознание побудило героя написать учебное пособие?

«А на прошлой неделе я ее снова увидел. И решил записать все, как есть. Типа наставления».

Она – это добрая фея его злой профессии, возникающая перед ним непосредственно перед выходом на дело. Внушающая ему спокойствие и уверенность. И волшебно исчезающая, достигнув своего.

Из-за нее он, наверно, иногда думает, что киллеры это настоящие люди:

«Может, это все остальные не люди, а мы – как раз самые что ни на есть. И ждет нас награда. Я иногда думаю – может, мы и есть орудие, которым…»

(Обратите внимание, они не сверхчеловеки, не демонисты.)

А ведь видеть фей есть признак принадлежности к… традиционной цивилизации:

«Статичный древний идеал расценивался как комфортный, тогда как всякое отклонение от него, выходящее за рамки принятых в соответствующей культуре, воспринималось как дискомфортное. Иначе говоря, вектор конструктивной напряженности в этой культуре твердо направлял энергию людей на воспроизводство статичного идеала и против значительных от него отклонений. То есть он основывался на сложившейся культуре, которая в своих основных параметрах представала неизменной, абсолютной, единственно мыслимой, максимально противостоящей критике. Подобный культурный механизм реализуется лишь в одном случае: если культура воспринимается как фактор, санкционированный некоторой сверхличностной, сверхчеловеческой силой, субъектом, лежащим вне человека. Содержание этой культуры должно рассматриваться человеком как приказ, определяющий не только действие, но и внутреннее психологическое состояние» (Ахиезер. Россия: критика исторического опыта.).

То есть автор, Наталия Мицкевич, организовала игру противоречий в своем тексте. (А это уже – признак художественности по Выготскому.) Причем тут не психологическое противоречие (некая тёмность нужна и для марионетки техногенной цивилизации, и для традиционной), а противоречие тут структурное, чего и требует принцип Выготского.

На поверхности в рассказе беспрерывное колебание психологическое: между совестью и совестью. (А совесть это – с большой долей бессознательного – проявление общества в личности.) Колебание идет между требованием максимального профессионализма убийцы (максимальный же профессионализм есть непременное условие существования общества максимальной прибыли):

«Ты получил заказ – ты его выполняешь»; «Делай дело – и все» –

с одной стороны, и, с другой стороны, требованием общества не уничтожить себя, общество, вообще – чрезмерным количеством убийств (это требование любого общества, а максимализм техногенного общества близок, вообще говоря, к уничтожению человечества; на уровне героя это проявляется в случаях «против хороших людей работал… и против детей», а также в случае самостоятельной интерпретации задания «нужна… большая кровь» так, что убить нужно и бывшую жену Красавчика, Кони).

Однако, повторяю, это – поверхность колебаний, это психологизм.

И индивидуальная некрофилия, демонизм (тоже как вариант психологизма), – это специально оговаривается, – выводится тоже за скобки:

«Ты можешь получать удовольствие от своей работы, как любой другой человек. Но это работа – не больше. Помнишь Боба Айса? Он же был классный профи. Только недолго. Пока не слетел с катушек как раз на этой почве, и его не убрал его же босс. Он стал опасен и потерял контроль».

Итак, на поверхности в рассказе психологические колебания.

Главное же для выяснения художественного смысла, структурное колебание. А это колебание – вокруг феи. О ней вставлено в самом начале, затем пред убийством всех Мейвезеров, затем перед убийством Кони, затем во сне после выполнения задания и, наконец, в конце. Пять раз! И еще один раз в преображенном виде – в отвлечении по поводу того, что все девушки героя недолго живут.

Это один полюс колебаний. Темнота, как мы выяснили, традиционализма.

Другой полюс – это инструкция, высшая манипуляция революции производительности – знание о знании исполнительских действий, квинтэссенция достижительной этики, усвоенной темным человеком совершенно неосознанно в условиях жизни техногенного общества.

И от столкновения этих противоречий – катарсис.

Какой? В чем его содержание?

Думаю, что если его адекватно осознать (он же тоже во многом подсознателен), то это будет хвала третьей цивилизации, переходной, российской. От нее, вероятнее всего, произойдет следующая (после традиционной и техногенной) цивилизация в истории человечества, еще неведомая нам. Вот будет время!


 

Жаль только – жить в эту пору прекрасную

Уж не придется – ни мне, ни тебе.

 

Что я не притянул ныне актуальную цивилизационную проблематику в голову, – может, в подсознание, – Наталии Мицкевич, убеждает ее другой рассказ «Сказка на ночь».

Здесь тоже сталкиваются элементы двух цивилизаций: традиционной (времен эпидемии чумы в средневековой Западной Европе) и… той, с которой начала «закладывается культурная матрица техногенной цивилизации». Причем, это одно и то же время: «Переломным событием, с которого начался отсчет эпохи Возрождения (Ренессанса), считают некоторые историки, стала катастрофическая эпидемия черной чумы, которая в четырнадцатом веке пронеслась по Европе».

Упоение традиционализмом сквозит в описании каждой подробности быта того времени. Но концентрируется – в пронзительной человечности, любви кухарки Лиины к своим господам и ответном к ней чувстве фрау Гуниллы. Не зря, кстати, при первом упоминании этого имени дается такая отсылка:

«а, к слову сказать, имя это герр фон Мейхерт выискал в старинной книге «Песня о рыцаре»…»

И не зря, представляется, акцентировано, что поваренное мастерство Лиина извлекала исключительно из своей памяти. Ей это искусство кто-то предал лично, не иначе.

Принципиально ей противопоставлена в этом отношении сменившая Лиину после смерти кухарка Грета. У этой был целый шкаф поваренных книг. (Вспомните Дракера и роль знания о знании рабочих приемов в торжестве техногенной цивилизации.) И Грета оказалась бесовкой с разноцветными глазами, источником Зла, повергшим местность в эпидемию чумы. Предвестием техногенной цивилизации оказывается образ Греты (как Сатана, будитель знания, – причина изгнания перволюдей из первобытного рая).

Но в прошлое Истории нет хода, а технологичность (образ нынешней действительности) – по рассказу зла. Вот вам и столкновение противочувствий, порождающее катарсис. А тот, будучи осознан, естественно приводит к идее еще небывалой цивилизации, на пороге которой мы стоим. Вот смутное переживание о ней и породило «Сказку на ночь».

Как и «Инструкцию по большому буму».





И все-таки – за Россию?


Во многом, казалось бы, противоположен «Инструкции…» рассказ Эдуарда Байкова «Невезение».

Тут киллер – интеллектуал: «с… тонкими чертами умного нервного лица», дело происходит в России: «Чё», «ништяк». В предыдущем рассказе весь сюжет пронизан (совсем по-русски) нравственными исканиями, а тут их – ноль. Хуже того. Обыгрывается модное мнение, что российские мафиози могут очки вперед дать итальянским и всяким другим прославленным заграничным. Это ж придумать надо: убить на виду у всех, да так, чтоб подумали, что это несчастный случай. А нравы! Чтоб президент «крупной торговой компании» убил конкурента выстрелом в лицо в упор «прямо у себя в кабинете»… И вызвал скорую помощь… Это ж насколько все у него схвачено, что так не боится?

Не карикатура? Или шутка?

Если нет, то нет никакой ценности в остроумии киллера. Какая разница, как убивать, если все везде схвачено. Никакого изящества в убийстве якобы сумасшедшим. Ну позвонит следователь по соответствующим заведениям. Нужно ж ему вписать фамилию убийцы? Ну определит, что никто из опасных не сбегал. Ну поймет, что сумасшедший это инсценировка. Ну и что? Позвонит президент торговой компании начальнику этого следователя, и дело будет закрыто. И в чем тогда контраст постепенной экспозиции и заключительной остроты, если «известно», что в России убивают людей на улице и – ничего?

Нет. Видно, тут шутка.

 

Вспоминается, как, кажется, Дибров брал телеинтервью у Сергея Бодрова младшего. Не романтизировал ли Сергей бандитов в своих «Братьях»? Тот отвечал: нет, там ирония.

Вообще-то, нечего слушать ответы автора. Его подсознательное не способно «сказать» больше и лучше, чем произведением сказалось. Да и слукавить он мог ответом. И все-таки… Если правда, в какой-то мере?

Зря, выходит, тогда висели по всей Москве рекламные щиты с патриотическим подтекстом и с таким текстом: «Наша гордость. Наш президент. Наш брат», – под фотографиями Майи Плисецкой, Владимира Путина и Сергея Бодрова младшего. Заказчики такой рекламы лишь утвердили народ в неправильном понимании бодровских боевиков.

А ведь какая прелесть была думать, что «Брат 2», например, для того и был снят, чтоб прозвучал этот сакраментальный текст, произносимый русским перед американцем: «Ты думаешь, главное – сила? Нет, главное – правда» (или что-то вроде, не помню точно).

Но, видно, все-таки верно следствие из психологической теории художественности Выготского, что художественный смысл произведения нельзя процитировать.

Нам любить Данилу Багрова и Сергея Бодрова надо было за намек, что еще Россия не пропала, раз может смеяться над собой.

 

Эдуард Байков сделал миниподобие бодровским – в лице бандитвующего донкихота – «прославлениям» русского всеумения.

Плевать, что это был не расчет – убить при подходе автобуса на остановку, чтоб успеть до него добежать и вскочить в отходящий (имея в виду, что хамоватый – какой же еще? – водитель не остановится и не откроет же двери догоняющему преследователю, раз автобус уже тронулся, и двери уже закрылись). Это был не расчет – надеяться, что нарушителя порядка еще до автобуса не догонят (имея в виду, что россияне не привыкли ж вести себя гражданственно и ловить хулигана). Это был не расчет – надеяться, что жертва будет с какой-то стати сидеть на скамейке неподалеку от автобусной остановки и не уйдет до приезда автобуса (имея в виду, что с общественным транспортом в России всегда плохо и рассчитывать на него нельзя, например, автобус может ходить слишком редко, и жертва, в нем не заинтересованная, встанет и уйдет до его приезда). Это был не расчет, надеяться на силу удара бутылкой и верность сведения, что после операции на мозге объект, да еще и охранник, смертельно уязвим к ударам в голову (имея в виду, что русское авось может и наплевать на профессиональное требование к киллеру сделать контрольный выстрел в голову). Плевать автору на все это. Как плевать было Сергею Бодрову, что его Данила Багров сделал стреляющий пистолет складным ножиком и мн. др. ляпы дал в фильме.

Важно было создать впечатление гениальной простоты решения, впечатление, работающее на ура, а не всерьез. Обязательно не всерьез. Ибо тут русский смеется над русским самолюбием, мол, русское – это самое…

Ну а раз смеется, – при всем ужасе как-то соответствующего российской теперешней действительности нравственного материала повествования, – то…

 

Впрочем, смех теперь есть признак и все еще модного постмодернизма (как пофигизма по сути)…

Над чем смеется Эдуард Байков в своем другом рассказе, в «Медвежьей услуге»? – Над немеркантильностью даже и современного россиянина? Или над даже и самой меркантильностью, столь популярной сегодня? – Это ёрническое соединение волшебной сказки с Интернетом… А в том – материальные все ценности (имея в виду сказочную материализацию виртуального). Материальные, в том числе и «девица красоты неописуемой», оказавшаяся очень уж меркантильной. – Нет-де сто`ящих идей в мире.

И как тогда (если перед нами постмодернизм-пофигизм): и он может пониматься не «в лоб»? А потому и он может быть художественным по Выготскому?

 

Или просто безответственная развлекаловка – оба рассказа? То есть – ни на какую глубину, – с ее катарсисом, художественным смыслом и принципом Выготского, – не претендующая?..

Как в любви… Есть любовь, а есть так… А называются одинаково. И тогда – о, как понятен стон большого чувства:


 

О любви не говори – о ней все сказано…




16 ноября 2005 г.

 
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу

Рассылка '"НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА" - литературно-художественный журнал'



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

13.02: Евгений Даниленко. Секретарша (роман)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за август-сентябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за июнь-июль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за май 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за март 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2016 года



 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Купить все номера 2015 г. по акции:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru
Реклама | Отзывы | Подписка
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!