HTM
Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2017 г.

Ольга Жакова

Петербургский сказ

Обсудить

Рассказ

Опубликовано редактором: , 12.04.2007

Тук-тук! Была былью да стала сказкой Сенная площадь. И болью и радостью отзываются в душе каждого живущего близ нее гулкие удары ломиком по жалким остовам киосков. Кто не ходил по Сенной, кто не уносил с нее сумок с едой, тому не понять этих чувств, для того не заканчивается эпоха, тому не интересна моя история. Или, может, послушаете? Расскажу я вам сказку – про Сенную площадь.

Сенная площадь – негласный центр всего района. Она кипит и бурлит, там продают и покупают, там толпятся с утра до вечера. Сенная площадь притягивает – там можно выгодно купить и выгодно продать, поэтому все бегут в свободную минутку в кипящий водоворот ларьков и лотков, стремительно закручивающий вокруг себя подвижные людские массы. Сенная площадь с виду – сплошной хаос, но это лишь видимость. На самом деле (если присмотреться) там все в строгом порядке: купить! продать! самая вкусная, самая горячая сосиска в тесте, вкуснее-горячее не бывает, любую на выбор! О, какое богатство выбора! Какая свобода купить или продать! И какая абсолютная несвобода: купить – или продать. Сюда идут, чтобы отсюда уехать; но опять и опять сюда приезжают. Выклянчивающие рубль грязные мальчишки с желтыми от сигарет пальцами с визгливо-грубыми голосами и тихие пенсионеры, молча стоящие у ящиков с разложенными на них старыми вещами и пытающиеся сбыть эту свою последнюю рухлядь; крикливые бабы в замасленых передниках и строгие торжественные шкафы в табличках: “куплю золото – продам золото”; смуглые, вертлявые черноглазые шустрые мужички непонятной, но не менее чем кавказской национальности с открытыми тележками с апельсинами, лимонами, огурцами, виноградом, бананами, хурмой, сливами, черешнями, перцами болгарскими, помидорами – по сезону, – и все самое вкусное, самое сладкое, самое свежее – чего здесь только нет. Разве что спокойствия, честности, кротости, мудрости, душевности… Хотя подозреваю, что наши люди даже обворуют, обжулят, побьют, украдут, ограбят и убьют с душою и искренним к тебе расположением. Злыми на Сенной бывают только или нерусские, или дети.

Купить – продать – вот незримая ось площади, на которой все вертится – жестко, но с улыбкой. Думаю, что если постараться и очень захотеть, на Сенной найдется уголок, где можно и душу дьяволу продать.

Как болит голова, когда я думаю о ней! Как будто предостерегает: не суйся ко мне! Не пиши обо мне плохо! Не забывай, что и ты у меня покупаешь, а можешь и продать. Действительно, и я хожу на Сенную, и я заглядываю в многочисленные прописанные собаками и бомжами одинаковые киоски, выискивая, где подешевле? Побольше? получше? Нет, никуда не денешься от Сенной, цепко держит она всех: “Я испокон веков торговая, Не тебе меня критиковать!” Да разве ж я осмелюсь? Да разве хоть кто-нибудь может пойти мимо тебя, матушка наша, кормилица-поилица? Все мы тобой повязаны, огромная, грязная, смрадная Сенная площадь!

Со старым чертом Сергей познакомился на Сенной площади, когда только вернулся из армии и начал работать в театре. Старый черт под видом старого еврея мигрировал по площади и торговал всякой бытовой мелочью, а приторговывал втихомолку домашним самогоном. “В деревне дед у меня держал такую штучку, – любил он приврать, – и мужички захаживали вечерком к нам. Помню, заглянет в комнату и смотрит на деда, мол, как бы мне капельку… А дед строг был, одно, знай, твердит: деньги вперед. Не жадный был дед-от, да нашего мужика хорошо знал – как надерется, так себя в зеркале не узнает, где уж тут про деньгу вспомнить! А я в бутылки разливал. Цветом – чистая водичка, как из-под крана сейчас течет, и не отличишь с виду, пахнет вот-от только совсем по-другому, все больше дрожжами. Из аппарату капает в ведерко, а по всему подвалу аромат идет, будто мать пироги печет, сладенько так.” И посмеивается тихо, для приличия рот рукой прикрывая: “Я ить процесс дедов хорошо помню! Насмотрелся я на вашего брата, что без этого дела прожить не могут. Давно понял, на каком деле в нашей стране не прогоришь!” – и мерзко так оглядывался, не идет ли милиция, и высовывал из кармана старенького пальтишка головку заветного бутылька. “Деньги вперед! – учил меня покойный дед”, – и мелкими куриными лапками перебирал залапанные мятые купюры. – Денежки, как известно, что любят? Чтобы их любили! А вот тебе и моя красавочка! – бутылек быстро и ловко менял хозяина, а Исаак Абрамович мигрировал дальше, оставляя за собой по площади паутину легко уловимого для жаждущих запаха дешевой выпивки. – Прекрасный домашний самогончик! – опутывал его голосок следующую жертву. – Мой дед, помню, держал у себя такую штуку…”

– Не стыдно тебе, дед? – возмутился Сергей, когда предложил ему Исаак Абрамович свою продукцию.

– Неужто не надо? – удивился старикашка, показывая из кармана пальтишка бумажную головку. – Я, брат, ваших издалека чую, я ваш ловец, а вы мои рыбки. Я, рыба моя, вас навидался за свою жизнь, с первого раза определяю, кто пьет. Думаешь, ты нормальный человек, который только по праздникам слегка выпивает? Я-то вижу, что ты хроник неизлечимый. Подумаешь, месяц не выпил, другой... Пвсе равно придешь, придешь ко мне, заберешь с собой моих красавочек, моих девочек. У меня, рыба, есть приметы на вашего брата, – веселился старикашка из серого своего от пыли пальтишка. – Вот ты, например, хоть залейся туалетной вонючкой, а запах от тебя все равно перегарный, которого девушки не любят. – Давно уж ушел Сергей своей дорогой подальше от сумасшедшего старика, а он все бормотал себе под нос, передвигаясь медленно в живом месиве: Девушки к тебе поначалу липнут, потому как чуют старую закалку, можешь ты еще в позу встать да в нос, если надо, дать. А сущность-то твою гнилую да пьяную сразу не разглядят, ты же актер, играешь на своих девочек, а как прижмет твое глубинное, через месяцок, через другой, так и разбегутся девочки, приревновав к моим девочкам, моим красавочкам… Что, разве не дело говорю? – только уж и некому ответить черному ощипанному воробью в сером пальтишке, и уж новый клиент подходит к старому черту, ловцу душ, такой же потрепанный мужичонка, обвисший, кривой, сморщенный. Тут уж обмен материальными ценностями происходит с отточенной ловкостью и быстротой: птицами влетают в один карман бумажки, птицей вылетает и прячется бутылек на груди нового, не менее заботливого хозяина.

Сергей потом долго переживал из-зи слов неприятного старика. Неужели он выглядит алкоголиком? Он ведь не алкоголик! Что с того, что отец у него был беспробудным пьяницей и спьяну же повесился? Дети не в ответе за грехи отцов! Он крепкий, здоровый парень, красивый, молодой, в хорошей форме. Что с того, что он в праздник и в кругу друзей или сослуживцев выпьет он немного вина и водочки? Это никому не может повредить, менее всего ему самому. А что потом не помнит, что было вчера – это потому что выпивка была поганая. Он гениальный актер, у него есть работа, он работает в престижном театре, с известными на всю страну людьми, он работает, черт возьми!.. А актерам у нас в стране вообще мало платят, народ все кретины, в театры мало ходят, он не виноват, что у него в театре мало платят. Вот если бы он работал в театре Додина, он бы ездил на гастроли за границу, был бы знаменитым на весь мир, получал бы большие деньги. Он не виноват, что его не никто его не ценит и не понимает. Его никто не ценит! Его никто не понимает! Очередной бутылек погиб осколками на ступенях метрошного спуска, а мерзкий старикашка подталкивал в спину: Иди домой, рыба, домой иди! “Даже родная мать меня не понимает! – черное и страшное заволакивало сознание, как всегда. – Я им всем докажу! Я великий актер! Я актер театра Додина! Сам Додин мне завидует! А мать родная меня не признает! Я им всем покажу… Родная тетя мне никогда ничем не помогала! Никогда меня не поддерживала!”

Дверь в квартиру разверзлась, с грохотом впечатавшись в стену, а потом с громом вписавшись обратно в косяк.

– Опять в доме бардак! Не пройти! – раскатился по коридору злобно-бешеный пьяный рев. – Что такое?! Почему я не могу спокойно посидеть на кухне в моем собственном доме! Устроили тут бардак! Развели шлюх, в квартире не пройти!

Беременная невестка, жена младшего брата, с огромным, как ее живот, ужасом в глазах, неловко проскочила в комнату и скорее прикрыла дверь.

– Никто меня не понимает! – злобно кричал Сергей на кухне, с ненавистью к окружающим падая на стул у телефона. – Алло, Вика! Милая моя девочка, я сейчас к тебе приеду! Что значит пьян? Я совершенно трезв. Вика, любимая моя, милая, я хочу сейчас к тебе приехать. Прямо сейчас! Меня здесь никто не понимает, ты одна… Что значит не хочу? А я хочу. В моей собственном доме ходят чужие люди! Едят мою еду, не убирают за собой, шлюхи! Я ненавижу этих женщин! Я к тебе сейчас приеду! Ну и что, что не можешь. Может быть, ты меня не любишь? Нет, я не пьян, я сказал! Я сказал, я не пойду спать! Я к тебе сейчас приеду. Нам надо поговорить. Прямо сейчас! Что ты сказала?! Что за… Ходят тут всякие, не дают по телефону поговорить! – пьяным, неконтролирующим себя голосом сказал он в пространство, страшный, злой, огромная разрушительная сила в руках круглого дурака, верящего только в такую же силу. – Пошла на хуй, тетя! Ты меня ни разу не поддержала, когда мне было плохо! Вы все меня не понимаете! Я актер театра Додина! И ты, мать, меня ненавидишь! Отстаньте от меня, не пойду спать! Из-за тебя повесился мой отец! Ты убила моего отца!

– Опять надрался, – яростно шипела мать, пытаясь всунуть ему в руки кружку с теплым успокоительным отваром. – Когда только успел!

– Не надо, мама, я совершенно трезв!

И только когда кто-нибудь из измученных родственников начинал набирать номер второго отделения, Сергей, трусивший безжалостных ментов, смелый только дома, с забитыми женщинами и их жалкими мужьями, уходил в комнату и валился на кровать. Утром он ничего не помнил.

Нет в Питере счастья, одно солнце бледное да вода застойная. Как пойду на Невский, сяду на приступочку, руку протяну, авось кто на копеечку и прибавит веселья. Кто на копеечку, кто на полтинничек, а кто стопочкой - то-то радости! Эх, гуляй, душа, гуляй, широкая, над Невой простору много, все поместятся, все устроятся, всем Бог даст, авось и меня не обидит.

С работы и на работу ходил Сергей через Сенную площадь. Нравилось ему ее жизнерадостное кипение и мельтешение самых разнообразных форм обращения денег. Деньги были его голубой мечтой. Широкими шагами проходя по вечной грязи асфальта, он вдыхал разгоряченный разнородный гул, издаваемый участниками единого на всей площади процесса, и жалкие театральные рубли радостно пошевеливались в его карманах, желая соучаствовать. И Сергей активно включался в волнующее действо обмена неживого бумажного вещества на некогда живое, но давно переработанное и упакованное в пакеты бумажные, полиэтиленовые, коробки картонные, деревянные, металлические, банки стеклянные, жестяные, бутылки стеклянные, пластиковые, с пробками самыми разными, весом в 50, 100, 125, 150, 200, 250, 342, 400, 425, 428, 500, 650, 700, 750, 900, тысяча, тысяча восемьсот и две тысячи грамм, а так же в пластиковые ведра весом 1 и 2 килограмма. Ассортимент, если вглядеться, небольшой, но зато сколько киосков под самый потолок плотно забито этим ассортиментом, так что продавщицы в них исключительно худые – чтобы помещались. А если обойти всю площадь, то можно найти тот же продукт на 30, а то и 50 копеек дешевле. Специалисты и завсегдатаи знают, где можно взять и на рубль дешевле, но об этом я распространяться не буду, не дурак рыбные места всем показывать.

Так как Сергей недавно только вернулся из армии, то не мог еще считаться завсегдатаем и своим на площади, поэтому покупал, что первым увидит. Однако постепенно, все чаще проходя в поисках дешевой пищи вдоль и поперек, замечал он закономерности, ведомые лишь посвященным, которые с утра и до победного изучают давно уже изученную территорию. Он понял, что на выходе (или на входе, кому как удобнее) с площади сахар дороже, а рыбные консервы – не всегда; что дешевле всего – в глубине киоскового лабиринта перед зданием метро, с которого еще козырек обвалился; что Макрель, почти полкило, в банке, продается лишь в одном киоске; что в мясных киосках, недавно совсем появившихся по той стороне, где Самсон, почта, где в бывшем молочном теперь Монарх, цены одинаковые и есть дешевый фарш, говяжий, по 16,50 за 500 г, а из него можно слепить довольно много котлеток, если лепить поменьше; что за 12 рублей можно купить не 400 г спагетти, а целый килограмм разных наших макарон, но они развариваются и не держат форму, хотя съедобных, главное, что 12 рублей за килограмм, а не за 400 г, как в соседнем с домом крутом гастрономе, под супермаркет.

Но что это я все о Сенной да о Сенной? Никак не отпустит меня эта чертова площадь, притягивает, и я, как и все, хожу и хожу на нее, за продуктами и так просто, походить, погулять, понаблюдать… Вот убрали уже киоски, а я хожу… Держит, крепко держит Сенная слабые людские души, пока не высосет, пока не возьмет все свое… Видно, и мне уже недолго осталось, уже и я впадаю в тоску, слоняюсь по квартире, не смея взяться ни за что, пока, наконец, ноги сами не несут на площадь, а руки сами не достанут последние пять рублей на сосиску в тесте, полухолодную, упруго-резиновую, с бумажной сосиской, от которой потом тошнит и бурчит в животе, а глаза сами уже отыскивают в толчее старого черта с заветным бутыльком в кармане… Нет, не выпустит Сенная из своих тенет никого, кто забрел сюда!

Но, во всяком случае, были у Сергея и семья, и дом – семь минут по каналу от Сенного моста. Квартира – хорошая, четырехкомнатная, в старом, но после капремонта доме на углу Вознесенского и Грибонала, видовая, между прочим, на воду, и отдельная по ордеру, не коммунальная, – содержала в своих недрах, кроме Сергея с отдельной комнатой и его визгливой матерью – не будь она врачом, была бы она торговкой на базаре, – с отдельной комнатой, еще и тетю – младшую сестру матери – с семейством в оставшихся двух смежных комнатах: сама тетя, ее муж, нервный скульптор с хорошим, но подзабытым именем, их сын с женой и уже месячным младенцем, который Сергея страшно раздражал кучей загаженных пеленок, лежащих на тетиной стиральной машине и издающие характерное амбрэ. Измученная невыспавшаяся невестка с красными глазами, непохожая не только на женщину, но и на человека, раз в два-три дня выбиралась в ванную постирать, и в такие моменты Сергей закрывался в комнате и включал MTV на полную мощность, или выползал на общественную кухню и в голос ворчал о некоторых, которые мешают ему жить и работать в его собственной квартире. Невестка в ванной умирала со страху, а Сергей до колик раздражался, что кто-то смеет заводить семью, рожать детей – у него-то в квартире!, в то время как он пашет за копейки в идиотском детском театре, играя болванов волков и кретинов медведей, а потом еще не может отдохнуть в собственной квартире, где некоторые не моют за собой посуду и не стирают говняные пеленки.

Выходила тетя и ругалась:

– Что ты тут из себя строишь, на себя посмотри, алкоголик, последнее лицо пропил! Вспомни лучше, когда ты последний раз пол на кухне и в коридоре мыл? Да ты уже полгода не убирался в общественных местах, а еще смеешь возмущаться!

Сергей заводился мгновенно:

– Как я могу мыть пол на кухне, если туда даже не зайти! Все время кухня занята, мать не может еду зайти приготовить, шляются по квартире всякие непрописанные, а я за них еще платить должен!

– Да ты ни копейки не заплатил еще ни за квартиру, ни за свет, ни за телефон, как из армии пришел! Всю зарплату пропил и сидишь на шее у матери! И не стыдно, болвану под тридцать, а живешь иждивенцем у матери-пенсионерки!

Выползала мать и с пылом подключалась к сваре:

– Много тут вас развелось! Плиту никто не моет, унитаз только я мою, посуда грязная! Какашки бы лучше ваши убрали из ванной, в ванной не развернуться!

И Сергей опять начинал кричать, поддерживая мать, и уже не слышал, что кричал, только страшное черное заволакивало остатки сознания, не выбитого в армии, чудом из нее вынесенные, и волокло куда-то – в тоску, в бред непонимания, в горечь несвершившегося, в яму с кольями забытых детских мечтания… И, спасаясь, он выскакивал из дома и бежал по друзьям, звал их в бары, пил за их счет, потому что его зарплата действительно была пропита еще в день получения, и шатаясь, через Сенную возвращался он около полуночи, и слышалось ему мерзкое хихиканье старикашки, похожее на стук – не костей ли?: а я вижу, что ты неизлечимый, хи-хи, рыбка моя, моя душенька, мой, мой… Дверь распахивалась, с грохотом влепившись в стену, потом с грохотом же и стоном вписываясь обратно в косяк, за стеной начинало пищать.

– Опять бардак, не пройти! – раскатывался по квартире пьяный рев, и несчастная невестка шмыгала из кухни в комнату успокаивать выродка, торопясь.

– Пошла на хуй, шлюха! – неслось ей вслед, и от мощности включенной музыки тряслись картонные перегородки в обоях.

– Опять напился! – шипела мать, закрывая дверь и обратно укладываясь на диван перед телевизором, только увеличив громкость, а тетя стучала разъяренно:

– Сережа, сделай потише! Сережа, сделай потише! А то вызову милицию!

С окровавленными глазами, ничего не слыша в спасительном черном и страшном, что заполняло его, он шел к телефону и названивал до ночи:

– Вика, девочка моя любимая… Я к тебе сейчас приеду. Что значит не хочу? Ты меня любишь?! Наташа, дорогая, я к тебе сейчас приду… Настя, любимая, я еду к тебе…

Потом он уходил или заваливался спать, и тогда облегчение разливалось в квартире, тихая радость людей, уставших после целого дня существования и получившие, наконец, глоток отдыха, как горсть крупки манной с небес, – но тихая-тихая, чтобы не разбудить лиха, пока оно спит.

Неизбывна тоска человеческая. Хоть зеленой назови, только нет от нее никому спасу. Иногда все хорошо, все путем, да только как зацепит – и все, пропал белый свет. Сам, бывает, не знает, почему да по чему тоскует, а туда же – сморщится весь, весь раззявится, нюни распустит, развезет – и как не было человека, иссох да плесенью депрессивной покрылся зеленоватой. Я так думаю – от безделья да от безверия, ан не всегда. Вот раз встретились Ангел да Бес – хромоногий. Ангел – известное дело, стоит над Питером, золотой, охраняет, а Бесу-то откуда в городе взяться? Вот встретились, стали житьем-бытьем делиться, впечатлениями от работы. Нынче ведь – не работаешь, так с голоду помираешь, особливо пенсионеры этим увлекаются, ну да уж их век отошел, им и ладно. А Ангел жалуется: притомился я, братец (до чего дошло, Бес у него в братцы попал), тут днем торчком торчать, а по ночам божьи одуванчики на небеса перетаскивать. Небы у нас, сам знаешь, зябкие, вот и прохватило меня. А еще ветер вечно сквозит. Устал я! А Бес лукавый улыбочку хвостом прикрывает да жалостливо поддакивает: видать, господь тебя любит, испытания тебе посылает, чтоб ты об нем ни днем, ни ночью не забывал! Раскашлялся Ангел, расчихался: вроде наоборот, забыл обо мне господь. Затосковал, значит, в депрессию впадает. Ныне болезнь та модная да заразная, видать, ветром надуло ему. Скособочился Ангел, крестом прикрылся и стоит, тоскует. Дела забросил, вниз не глядит, старушек по ночам господу не доставляет. А Бесу радость! Старушек под свое шефство взял, по городу распустил, маленьких таких, гаденьких, злобливых – в общественном транспорте в часы пик настроение людям портить. Куда такая бабушка в восемь утра прет с огромным рюкзаком и визгливо место себе требует? Попробуй пойми! Совсем распустил старушек, никакого житья от них не стало. В очередях толкутся, по улицам снуют, в автобусах-троллейбусах-метро места занимают – ужас! А хромоногих чертеняток-бесеняток рогатых-хвостатых веселых мальчишками-беспризорниками перекинул да к старушонкам подпустил побаловаться. То-то визги понеслись по-над улицами! И столько их развелось, старушонок, у метро да на базарах, да в магазинах и трамваях – притомился Бес за ними приглядывать, на гаденькие дела притравливать. Поехал было отдохнуть от городской суеты на природе, сел в автобус, притулился в уголочке, мужичонкой прикинулся пьяненьким, поспать было прикорнул. Да так вдруг вцепилась в него бабка-кровопийца, так об матери его высказалась, что плюнул, окривил старуху на один глаз да и вышел вон. Пошел с горя бродить по улицам, да нигде нет лукавому покою: то толкают его мерзкие старушонки, то костерят матерно, то просто козлом старым обзывают. А за что – непонятно. Видать, день выдался неудачливый. Залез Бес хромолукавый в подвал потеплее, бомжей потеснил да и затосковал там. Не ждал, конечно, благодарности, дело-то его такое неблагодарное, да только чтоб его самого, отца-создателя и благодетеля, оставившего им жизнь земную, от Ангела золотого спасшего, козлом старым обзывать - никак не ждал лукавый хромоног, обиделся. Правда-то всегда несладка.

Так и живем мы теперь меж двух тоскующих, меж Ангелом золотым сопливым на фоне серого неба да меж Бесом хромым, по подвалам мыкающим, обиженным. И вроде тут-то бы водочку на них и повозить, да где нам, мы ведь и сами умишком обиженные, куда уж…

Из театра выгнали за пьянство и прогулы. Мать устроила его лечиться. Отлежав в больнице, он успокоился, накупил Профессий, Вакансий, Бирж, Работ и обзвонил массу номеров. Была осень, и в его постоянно открытую форточку вместе с мокрым воздухом проникал далекий звон колоколов Никольского собора. Была осень, и Петербург промок насквозь. Лужи поглотили и растворили бурые листья, и вскоре беспрепятственно холодные длинные струи ложились на черный асфальт. Кто бы поверил, что только месяц назад он был мышиным, пыльным и проминался под ногами от жаркого солнца. Где ты теперь, всевидящее око? Серые очки туч затянули окоем, и лишь их упругая масса наваливалась на сырой промозглый город, а город отпихивался куполами, крестами и шпилями – не упади! Улицы полнились людьми, спасались под зонтами от дождя, он упрямо лез снизу, и сухие головы не могли уберечь своих владельцев от мокрых ног и насморка. Как тосклив город осенью! Какое мокрое однообразие разлито вокруг! Дневные сумерки переплывают плавно в розовую ночь, а фонари множатся в лужах и в мокром асфальте, город стоит по колено в море многократно повторенных петербургских огней и светофоров. Прозрачно-блестящие падают полосы под ноги и проваливаются вглубь розовыми, желтыми, красными, зелеными струями…

Сергей поступил работать на завод “Sun Tree”.

– Хватит корячиться в театре, – сказал Сергей, получив первую зарплату. – Уж лучше я буду работать на заводе и получать нормальные деньги. Сколько я получал в театре? Восемьсот рублей? Это что ли деньги? А здесь я получаю четыре тысячи, потом будет больше. Теперь можно и одеться, и что-нибудь купить себе, матери там…

Сергей купил себе теплую хорошую куртку, дорогие зимние ботинки, костюм – и опять начал питаться вермишелью быстрого приготовления с луком, да тем, что мать приготовит.

– Дал бы мне-то хоть сто рублей, – ворчала мать.

Невеселым и ненужным было Сергею выздоровление. Дождь и пасмурмь давили, все контакты с друзьями прервались, деньги, исчезающие мгновенно, уже не радовали, а изнутри разъедало смутное, непонимаемое ощущение, что он оказался неудачником, что так и не сумел он реализовать себя, да и что он такое? Из армии он возвращался с желанием вернуться к профессии актера (в армию он попал почти сразу после театрального интситута), играть, прославиться, заработать много денег… Чтобы ощущение не перешло в осознание, он стал больше спать, больше есть, занимался каждый день зарядкой, а в свободное от работы и сна время лежал на кровати перед телевизором. Какое-то время это помогало, и он продержался осень. Когда же стали падать и таять первые снега, пробудилось беспокойство. Возобновились многие телефонные разговоры со старыми театральными друзьями, потом начались встречи. После них, приходя домой, Сергей не шел здороваться с матерью и рассказывать ей, как прошел день, а сразу же запирался у себя в комнате и валился спать.

– Опять надрался, – говорила тогда тетя и тоже шла спать. А Сергей к ночи выползал и повисал в кухне на телефоне:

– Был вчера на “Лебедином озере”, – невнятно бормотал он в трубку. – Декорации хорошие… Не знаю, кто балетмейстер, а сценография Окунева. Балетный состав слабенький, а сценография хорошая, и свет там, и все такое…

Нет, вы мне скажите, что, все театралы замечают в спектакле только декорации и спецэффекты? Неужели нет других впечатлений от спектакля, которыми можно было бы поделиться? А если слабый был спектакль, то стоят ли в таком случае упоминания декорации? Или я чего-то недопонимаю в театре?

Обвал случился накануне Нового года. Тридцатого декабря праздник был отмечен с таким воодушевлением, что Сергей не помнил ни-че-го. Очнулся он в каком-то подъезде в луже блевотины, встал, побрел домой. Дома с ним никто не разговаривал. Тетя щеголяла ало-синим разводом под правым глазом и гордо отмалчивалась. Мать с утра ушла и Новый год встречала у подруги. Сам Сергей речи президента и боя курантов не слышал, потому что ему было худо и он отлеживался. В таком состоянии, совершенно больной, он лежал еще три дня, в этом же состоянии, мало что видя вокруг - впрочем, это было его обычным состоянием,  – пошел на работу после выходных. По возвращении домой его ждал участковый.

Согласно тетиному заявлению, тридцатого декабря вечером он в пьяном состоянии послал невестку на известное слово, в ответ получил дрожащим голосом просьбу вести себя приличнее, а не то будет ночевать в вытрезвителе, е…ный ублюдок. От жены брата, которую он пытался задушить, его оттаскивали всем домом. Тогда-то и получился сине-алый глаз, а Сергей позорно бежал с места побоища, струсив вызванной милиции. Милиции Сергей боялся – вообще боялся и преклонялся лишь перед физической силой, ума и доброты не было в списке его жизненных ценностей, – ибо уже не в первый раз вызывались для его обуздания стражи порядка, как крайнее средство, когда своих сил у жителей затерроризированной им квартиры не хватало. А так как во всех случаях Сергей находился, конечно же, в понятном виде, то бывал и бит за оказание соспротивления. Выпив, Сергей не соображал совсем и себя контролировать не мог. Однажды пинал ногами тетиного мужа, другой раз дрался с братом, за нецензурные выражения в адрес его жены, и сломал ему палец… В общем, упоминания о милиции иногда хватало, чтобы трусливый по натуре буян спешил скрыться с места подвигов. Наутро, конечно, ничего не тревожило ни его памяти, ни, соответственно, его совести.

Грозило возбуждение дела – заявление было не первое, далеко. Но он так жалко выпрашивал прощение, что тетя его пожалела. Да и участковый советовал забрать заявление – уж очень лень было заводить еще одну канитель, когда без пустых бытовых драк хватает дел. Вот если бы он невестку все же задушил, тогда, конечно… И Сергей затих надолго. Он сменил завод, он тихо приходил домой, он съедал свой Экспресс с луком и ложился перед телевизором. Он даже не особенно страдал – просто мало что замечал и совсем редко затевал разборки на кухне. Он пил. Частенько, купив бутылку дорогой водки, банку икры, он шел на Сенную к старому Исааку, потому что друзья перестали с ним разговаривать. Вместе они отправлялись в комнату к старику и там пили, разговаривали… Пили много, разговаривали – слов много, да толку мало, треск один. Сергей описывал закулисную жизнь питерских театров, а перебрав, кричал, что он великий актер, знаменитый на весь мир, что его самые известные режиссеры приглашают к себе в фильмы, что он снимался там и здесь, что даже самый-самый режиссер Как-его-там звал на главную роль… Старый черт хихикал, поддакивал, подливал, а ближе к ночи выставлял неудачника, и несложившаяся знаменитость брела домой, тихо запиралась в комнате и заваливалась спать под мельтешение окна в мир – Сергей боялся темноты. Зарплата вся уходила на выпивку, мать ворчала, потому что на свою пенсию и подработку кормила великовозрастного балбеса, который получал больше ее раз в пять, но ей денег не давал, еды не покупал и за квартиру не платил. Именно из-за квартплаты чаще всего разгорались кухонные свары.

– Нас всего двое, а вас четверо, да одна непрописана живет, почему это мы должны платить половину? – надрывалась мать.

– Да вы вдвоем занимаете половину площади! – тут же заводилась тетка. – Почему это я должна жить в проходной комнате, да еще и платить больше? Вот когда вы освободите нам одну комнату, тогда и поговорим!

– Нечего было детей рожать, если денег нет! – вопила мать. – Привели в дом шлюху, а еще строят из себя бедных!

– Сама ты шлюха! – выходила из себя тетя. – Как твой Сереженька водил проституток, так ты молчала!

– А ты воровка! И муж твой вор! И сын твой вор! – вопила в экстазе мать, и начинались перечисления старых обид и экспрессивные номинации всех родственников. А как немало накопилось этих обид у двух сестер за сорок пять лет совместного житья! И кричали так, что слышно было из дальней комнаты, где спал уже годовалый ребенок.

Душно мне! Открываю форточку навстречу солнцу, ветру, свежему воздуху и начинающейся весне – немного полегчало, да ненадолго. Грязные стекла грудью встают навстречу свету – не пущу! – грязные, пыльные стекла, а на улице все шумит, кричит, чирикает, все радостно тает и шлепает довольно по размякшему снегу: шлеп! Шлеп! – и свет борется, лезет, лезет через пыль, грязь, лезет, настойчивый, как моя тоска, лезет – и уже пролез. Упал на пол солнечным пятном отдохнуть! Но какой тусклый… прямо в пыль… Душно! В голове стоит что-то тяжелое, воздух застревает, шершавый, приходится с болью тянуть его в себя: давай, дыши! И бегом в форточку лицо - под солнце, ветер холодный – ух, хорошо! А в комнате снова душно и пыль. Эх, на улицу бы, в эту весеннюю радость, в прекрасную мокрость, где не осталось твердых поверхностей, а только шлеп, шлеп, шлеп! Да ребенок больной, спит, бедняжка, от духоты взмок и дышит тяжело: ох… ох…

Темным коридором – на кухню тусклую, только за окном отблески солнца, от которых того хуже; посуда грязная по столам расселась и гонит прочь: иди-иди, неча на нас смотреть, не хотим твоей воды, твоего мыла, твоей чистоты! Иди-иди, купи нам Fairy, тогда придешь, а сейчас не мешай, иди. В холодильнике гулко, а с тарелки опять праздный сосед и брат, актер и алкоголик, стащил оладьи, опять – чтоб он ими подавился – нечего есть ребенку, он ведь больной, капризничает, и так не ест ничего… Ох, душно, мамочки, сил нет! Уйти бы, да некуда, и ребенок больной… Тетя из комнаты своей выскочила, орет что-то, да уж головы тяжелая не воспринимает, отскакивают от нее слова: Шлюха! Воровка! И муж твой!.. И свекровь твоя!.. И все вы!.. И все вы!.. И спряталась, довольная, в своей раковине, лежит, устрица, перед телевизором, теперь телевизор орет: Убили! Украли! Недодали! Недоделили! Выполз братец, проковылял со своим перегаром на кухню, сунулся в свой холодильник и ненавидящими глазами смотрит: ушла бы, может, в твоем холодильнике что из еды завалялось… Да ушла бы, да только некуда, да ребенок больной, да душно! Будет вам, изверги, напились моей кровушки, сколько еще терпеть… В комнате холодно, надо бы форточку закрыть, так ведь опять будет душно! Хоть ты меня пожалей, ясно солнышко!

– Я тут звонил на Ленфильм, мне сказали, что картины заморожены, я думаю, что это они все, какие заморожены, ну, может, новые заморожены, а что-то ведь снимают ведь… – бубнит в трубку, тяжело склоняясь к ней гулкой головой, еще вчера бывший великим актером, гением современности в глубоком самоупоении витая в алкогольных аплодисментах, а сам уже полгода ищет работу, сменивший этих самых работ штук пятнадцать за последний год и везде уходимый по пьяной лавочке, и иждивенец у больной матери, бубнит целыми днями, внушая – кому? – что он кому-то нужен, чего-то стоит, еще на что-то годится… Да ты просто гнилой прыщ на лице у прекрасной весенней жизни, которая рвется в форточку, напирает, лезет во все стороны, оставляя следы в пыли по всем углам и лезет, лезет, настырная!.. Голубушка ты моя, поделись со мной своими силами, подтолкни меня, вдохнови, подними на ноги, подбрось в воздух, к свежему ветру, к вольному небу, а то ведь душно мне, душно!..

Вокруг старого черта постоянно крутились дети, мальчишки лет девяти-двенадцати. Он угощал их остатками “Беломора” и продавал разбавленную водой самогонку со скидкой.

– Я забочусь о детях, – говорил он Сергею, обменивая на детскую мелочь бутылек из заднего кармана обтрепанных штанов, заначенный именно для этого случая. – Се равно ить мои бедные, забытые, брошенные обсчеством пацаны будут пить и курить. Такова наша жисть,так? Так пусть они пьют мой разбавленный, но абсолютно натуральный продукт, чем пойдут шарить по дамским сумочкам, чтобы отравиться подделкой под ихнюю водку или, не дай Рогатый, отправятся в распределитель. Пацаны – им же все выпендриться надо, перед друг другом там, перед домашними мальчиками, се равно будут. А на мою красавочку они всегда наклянчат, даже очень легко. Я ить им поощряю развивать соображалку, а? Что в метро делаю, видел? Продают гражданам их же жетона, каково? Хе-хе! Так что детки под присмотром, под моим личным руководством. Даже иногда могу взять на ночь, если кому вдруг негде, и такое бывает, братец, рыба моя. Не веришь? То из дому убежит, то подвал обжитый или чердак там прикроют – дети, они ить беззащитны…

Беспризорных мальчишек и просто попрошаек, из домашних да неблагополучных, Исаак называл пацанами. “Я – почти Макаренко”, – говаривал он. Пьяницы и алкоголики звались братец, ваш брат и рыба, а остальное человечество проходило как граждане. Любил старый черт порассуждать, но любил и послушать нашего брата.

– Он ить, брат-от ваш, незаурядный попадается! Когда наследственный или просто с рождения к нашему делу склонный – редко среди таких интересные попадаются. А кого жизнь поломала, заставила эти часта душевные истории скажут, интересные, да ить с сердцем, проникновенно так. Вот ты, рыба, например, дурак прирожденный, потому как в жизни ничего не понимаешь, мерило у тебя – бабки. К театру-то, конечно, тянешься, да таланта не хватило, гляжу, пропил ты его, а может, и не было вовсе, – распространялся старый черт с нежностью. – Тебе вот денег заработать надо, а что сказал один умный летчик? Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму. И запираемся в одиночестве, и все наши богатства – прах и пепел, они бессильны доставить нам то, ради чего стоит жить. А? Сказал-то! Вот и страдаешь. А бывают такие человеки, души аграмаднейшей, таланта великого красоту видеть, создавать. Да жизнь ударила, вот и запили, сбились с тропы указанной. Талант-от тоже разный может быть, не только актерский там. Вот ходил ко мне мужичок один – умер уж, да и легче стало ему, – вот был талант! Дерево чувствовал, такие мебеля резал да полочки и табуреточки, бордюрчики всякие… Золотые руки, да и сердце тоже. Как пить начал, распродал все свои творения, а вещи были заглядение, отрывали с руками. А как деньги были, пацанам моим конфеты покупал, лимонад там и булки, подкармливал… курить не разрешал, очень любил пацанов, но с этим строго. В наше время бы ему цены не было, что скажешь? Так ведь? Дело бы открыл свое? А при Советской-то власти куда с таким талантищем сунешься? Сам с виду так себе был, так жена его еще тогда ушла от него, к профессору какому-то, к козлу старому, бес у него там в ребре играл. По специальности-от повар он был в заводской столовой, вот и ушла, дура. Так и запил он с горя, бедняга, а ить чичас крутой бы мужик был, а? И деньгу бы зашибал, и уважение имел бы, при нонешней-то свободе, – и улыбнулся старичок довольно: – Не жисть у нас нонче, а малина, а?

Однажды Сергей напился в компании старика и кучки крикливых беспризорников – да так, что отключился прямо за столом.

– Вот всегда так брат ваш, - ругался старый под нос, оттаскивая тяжелое тело в угол на прохудившийся матрас, в другое время служивший пристанищем “пацанам”. – Пьет-от сам, а отдуваются другие!

Сергей еще не спал. Хоть и тусклый, свет загаженной мухами лампочки раздражал усталые после рабочей смены глаза, глаза не открывались никак, да и шевелиться не мог уже. Как издалека все кругом тревожило его пьяное сознание, круговая муть тяжелила голову, странными речами озвучивая странные картины полубреда-полусна. Исаак в виде гордо поднимающего седую рогатую голову черта восседал, подогнув под себя окопыченные ноги, а пацаны скинули ребячьи измурзанные мордашки и оказались мохнатыми чертенятами с розовыми пятачками, которые они забавно морщили. Но никак не улыбнуться было сухими неподвижными губами, и все дальше соскальзывал Сергей в черные подвалы своих пустых снов. А старый черт рассадил вокруг себя мохнолапых и начал распрашивать:

– Что сегодня успели, мохнатые мои чертенята, рогатые мои бесенята, веселые ребята? Много ли гражданам напакостили? Многим ли досадили своим видом и поведением, испортили настроение или дело?

Заговорили по очереди чертенята, мелкие пакостники:

– Я сегодня попросил одну гражданку – дай откусить мороженое, а она – не дала! Я тогда ей прямо в мороженое рыгнул, а она его в урну выкинула!

– Я сегодня тетку-карманницу на Апрашке направил на сумку, тетка режет сумку. А гражданка что-то почуяла, головой крутит! Чуть не засыпалась тетка! А кошелек пустой оказался, голые чеки!

– Я сегодня одному бомжу в носу пощекотал, он чихнул да как обрызгал даму такую всю! Хотела она его по морде, да как увидела, какой он грязный, морда черная, как у негра в жопе, так ее аж перекосило от злости!

Радовался старый черт, приговаривал:

– Молодцы, мохнолапые мои чертенята, хвостатые бесенята! – Хорошо поработали, детки адовы, досадили человеческому люду, а теперь бегите на свою ночную работу, а я на свою побреду.

Мешались слова в пьяных складках полусознания. Хлопнула дверь – не услышал Сергей, спал уже сном черным, беспокойным, без отдыха для души и тела.

Поздно-поздно, когда памятники уже оживают, а люди еще все заснули, бегают по городу чертенята, маленькие бесенята, рожками трясут, фонари гасят. Возбужденные темнотой, скачут по карнизам, в окна подглядывают, мелкие хулиганства творят: стекла бьют в витринах и телефонных будках, если есть где телефонные справочники, страницы выдирают, в подъездах писают, на стенах домов неприличные слова пишут, памятникам усы да рожки пририсовывают – много простора бесовской фантазии среди чинного Петербурга! По низу улиц тянет сыростью болотный город, промозглый, пропитанный гнилыми испарениями, – какое раздолье разрезвившимся адовым деткам! А потом собираются на чердаках в мокрых рассветных сумерках и делятся подсмотренным:

– …Она тискает его толстую задницу, он ее и так и сяк, а никак, пьян в дым, не кончить, а хочется – и туда ее и сюда, ей уж надоело, кричит, чтобы шел на хрен, а ему приспичило, он в нее – туда-сюда, рот ей зажимает: соседи сбегутся – и наяривает ее, и наяривает!.. Она уж благим матом орет, он в стельку пьяный, ничего не слышит, только как заведенный – туда-сюда, и не кончить никак, она в голос воет, он ей рот рукой зажимает, туда сюда, вовсю е…ет, милиция уже двери ломает – соседи вызвали, а он все свое – туда-сюда! Так их милиция и растаскивала! Кинулся он было на них, да как форму увидел – все возбуждение как корова языком, куклой тряпичной в вытрезвитель уволокли, и ее еле живой туда же.

– И чем-чем дело кончилось? – подпрыгивают веселые чертики, колдовские бесенята – и радуются, кувыркаются да дальше разбегаются, ребячьи рожицы нацепив да хвостики припрятав.

Улицы обрели прозрачность и объем в огромном весеннем солнце и наполнились людьми, такими разными. Был роскошный апрель, лучший весенний месяц, время пробуждения и сильных, но изумительно напоенных свежей влагой ветров. Может, не знакомство с Ирой, а именно весна дала просвет в сознании?

Весну в Петербурге нельзя увидеть на улицах: собственно, те же серые солнечные улицы, что и сухой осенью или летом. Нет, настоящую весну надо смотреть в садах и парках. Боже мой! Как блестит на солнце гонимая ветром рябь на прудах, которых здесь никогда не было! Но за неделю, что светило светило, разгорячаясь с каждым днем, разлеглись между пустых пока деревьев эти лужищи, раскинулись на все пространство, такие глубокие, что только детская нога в резиновом сапоге рискнет забраться в середину. И даже ручьи – с улиц весной выгоняемые солнцем – здесь счастливо перебегают из лужи в лужу, перекатываясь по гладкой земле, а встанешь – каблук увязнет, уже не мерзлая земля, а мягкая теплая грязь под ногами. Вчера увидела я почти целую реку в Михайловском саду, утопающем в солнце, тепле, и озерах – широчайший ручей все быстрее журчал вниз, вниз, пока не упадал, наконец, в Мойку, что кутается в грязные лед. Как хорошо вдыхается этот забытый в в городе запах теплой земли, как дышится среди тающего снега и мокрой земли, как весело вспомнить, что земля сырая – мать наша, а асфальт –  в лучшем случае отчим. С каким наслаждением я иду сегодня, шлепая итальянскими ботиночками по грязи, смывая ее потом в ручье! Словно опять я ребенок, словно вновь могу радоваться, и так тянет меня в самую глубь огромной лужи! К сожалению, этого я себе позволить уж не могу.

И вместе с весной ожил Сергей. То есть, конечно, он так и остался агрессивным дураком дома и милым дураком вне его стен, но теперь это смазалось, пригасло. Он вставал рано, делал зарядку с гантелями под музТВ или еще какой музканал, он плотно завтракал – даже весна не могла заставить его уменьшить порцию, – шел на работу, потом шел встречать Иру, после ее работы. Вдвоем, счастливые, они шли к ней домой или в театр, или гулять, потом все равно к ней домой. Там он помогал ей готовить ужин, они ели, кормили гигантского ириного кота и… ну, дальше по-разному.

Словно другими глазами смотрел Сергей на дорогу, которой обычно ходил на работу. Канал, что давно уже стал как приевшийся узор на обоях – спросишь, какой, не ответишь, – обрел объем и цвет. Голые ветви редкого дерева нависала над каналом, четко, как в голограмме. За красным домом на повороте Сергей вдруг увидел – la premiere foi de sa vi – другой, высокий, голубой. В первый раз так внезапно и неожиданно встал перед ним тот дом, и показался ему воздушным замком в облаках: настолько Сергей его не замечал и так и не поверил, когда вдруг обратил внимание на застарелый факт.

И Сенная площадь вставала перед ним такая незнакомая и чужая, как в первый день возвращения его после двухлетней армейской отлучки.

Кто лучше меня покажет вам Сенную площадь? Разве она сама. Столько лет я живу рядом с нею, и она высосала из меня все жизненные силы, оставила лишь тоску да усталость. превратила в унылого, слабого человека, без желаний, устремлений в жизни, без самосознания и возможности самореализации, человека раздраженного, злого, обидчивого, обиженного вечно, для которого уже не жизнь, а существование – еле заметная смена дней и времен года, обуза, повод для жалких стишков… Может, Сергей и счастливей меня – он забывается во хмелю, а мне нет забвения, и вся неприкрытая унылость серых одинаковых улиц под водянистым небесным чревом, налегающим на крыши, влачится пред моим незамутненным алкоголем, но столь же мутным – от тоски – взором.

Сенная площадь огромна. Когда проходишь круг нее по периметру, зажатый в кишке витрин в обветшалых домах и серого бетонного забора, еле видного за ларьками, не замечаешь вовсе пространства. Да еще под ногами все время мешаются лоточники и лица кавказской национальности, с тележками, да мальчишки с лимонами на десятку три-четыре штуки, да бабки с трусами, просроченными глазированными сырками и разноцветными губками для посуды. У метро пространства больше, но оно еще гуще наполнено ларьками – рядами и поштучно, – мужиками “куплю-продам золото”, выходишь из метро – а тебе в нос шепчут глухо: куплю-продам… куплю-продам… Тетками, торгующими сосисками в тесте, пирожками и чебуреками, все горячее, металлическая тумба с прозрачным верхом, ценники, поверху – горчица, кетчуп и блюдечко для денег, тетка в ватнике и грязном фартуке, голос зычный, как у всякой тетки, торгующей сосисками в тесте и пирожками. Тетками, торгующими морожеными овощами и пельменями, простые также бабки, сбывающие с рук все, что придется: полиэтиленовые пакеты, трусы, футболки, майки, мочалки, зубные щетки, резиновые перчатки, шифоновые шарфики и платки, платки носовые, посуду, обувь, свитера своей вязки и джемпера китайской вязки и прочее исподнее цивилизации, всего не упомнишь. И пройти по Сенной приличному человеку - или в приличной обуви – пройти страшно, такая там грязь – лютые болоты – и мусор – эвересты мусора и отходов, серди которых круглосуточно пасутся бомжи. Впрочем, пасутся они по всей площади и в прилегающих к ней подъездах и дворах, ничем себя не ограничивая. Эти подъезды и дворы давно превращены в широкие помойки и туалеты. Конечно, власти обещали убрать безобразие и реконструировать его к трехсотлетию города, да с трудом верится. Вряд ли кто-нибудь затруднит себя подобным занятием накануне большого праздника. Да и не водятся гераклы в наших краях, что за два года уберут восемнадцатилетний хаос. Впрочем, есть подозрение, что Сенная наконец-то нашла вид, наиболее ее выражающий, и легко не отдаст это выражение.

Сергей заметил, что, несмотря на все шлепающую грязь под ногами, кусок забора с площади убран, а также немалая часть курятника над этим забором исчезла, оставив лишь воспоминания о строительном величии. Машины с Московского проспекта шли теперь не на Садовую, увязая в ломаном асфальте, а на Гривцова, позволяя смутно представить масштабы Сенной, заглядывая в проезд, открышийся, как аппендицит.

Еще Сергей увидел, что Исаак Абрамович никакой не еврей, а просто старикашка, когда-то чернявый, смуглый, но совершенно серый нынче, то ли от старости, то ли от пыли, национальности неопределенной, но ближе, пожалуй, к нашей. И вовсе не так мелко, хитро и многозначительно хихикал он, как казалось раньше, а просто смеялся простеньким голосом. И продавал наверняка не самогон, а паленую водку из какого-нибудь подвального заводика совсем не в Самаре, а где-то рядом. Обычный такой бомжеватый пенсионер с Сенной, много их и по всему городу.

Крутятся-вертятся мокрые мерзкие щупальца дождя – нынче холодное лето. Заморозил май, чуть не снег идет, сирень понавылезала бутончиками по краткому перетеплию, да так и стоит нераспущенная, солнца дожидается, а чертики бегают, обрывают сиреневые белые гроздья да раскидывают и топчут вялые цветы-недоцветы. А прохожие идут и только поеживаются.

Синий мост – раздолье, одно веселье, сирень ломать, копытцами топтать, машинам у Астории колеса спускать, строгим дядям-гаишникам обидные слова кричать, водителям рожки строить, чтобы поехали очумелые на красный да сбили крикливую вредную старушонку. Как красиво лежит серое тельце на бело-черных полосах! – радуются бесенятки.

А все же на Сенной веселее. Там место заповедное, испокон веков там нашему брату чертовщине раздолье, разгул во всю широкую русскую душу, только запади в нее бесовщинка – как от искры вспыхнет и сгорит насквозь пропитая. Сенная - прелесть, народ толпится, грязь под ногами хлюпает, все кричат-верещат, а чертенячим любознательным ушкам сулада русские душевные словечки, как припечатает, скажет. Не то что эти черные, лопочут-лопочут, а силы нет, так, детский лепет. Души, что ли , не хватает? Хорошо на площади, своих много да и дела местные греют бесеняток-чертеняток: мелочность да корысть, злоба да обман – ух, и в Аду столько злобы не сыщется, не развернетсся, как на Сенной.

Резвятся и развлекаются бесенятки, стараются только под ногами-копытами у старших не паутаться, среди хвостов их не мешаться. А дела какие могут у ребятни адовой быть? Не дела – делишки-мелочишки: у бабок с ящиков пару трусов-губок стащить, под зад им кнопок подсыпать, в папиросы вместо табака перца или смешилки забить, у теток-сосисочниц пирожок утащить, у кавказцев черных лимоны рассыпать, у пенсионеров кошелек вытащить, да младенцам в коляску грязный леденец подсунуть, пока мамашки меж собой судачат – всего и развлечений у мелкоты чертячей. Да продавщиц в киосках дразнить, да голубей гонять, да песни петь, да пить, да курить, да матом позабористее выразить, как на заборе написать – чем еще заняться беспризорным сиротливым выкидышам из теплых адских мест? Хоть Ад, а все родной дом!

Любят сказки бесенята, как все детишки, рассказывать, а пуще слушать. Как сумерки расползутся по городу, серенькие копытцами стук-стук – шмыгают, ищут, где мамы детей спать укладывают. Как начнут мамы-бабушки сказки детям-внукам читать-рассказывать – тут как тут бесячьи дети, на подоконнике сидят, хвосты под себя подобрав, ушки на макушке навострили – и слушают, дыхание затаив и к стеклу лоб припечатав – жуть как интересно! И Чуковского любят, и Маршака, и Барто, и Михалкова, и Успенского… и детям, которые хорошо сказки слушают, читать мамам не мешают, не перебивают – тем гадостей не делают. Сидят, притулившись, на холодном подоконнике, и носами хлюпают, слезки утирая – плачут, тоскуют по материнскому теплу.

Что собой представляла эта Ира? – хотите вы у меня спросить? Что ж, отвечу не таясь. Невысокого роста симпатичная девушка, тоненькая, с ухоженной фигурой, что так ладно просматривается под обтягивающими джинсами и кофточке. Грех не обтянуть такую фигуру, скажу вам! И ресницы черные густые, скрывая взгляд, клонились томно под тяжестью дорогой туши.

Она была девушкой бойкой, активной, работала барменом в ночном клубе. Не знаю обстоятельств их знакомства, но не вижу ничего особенного, что клюнула симпатичная девушка на нашего персонажа. Все же происходил он из староинтеллигентной семьи, имел когда-то – да и сейчас мог изобразить – соответствующий лоск, встать в позу, сделать вид, да еще процитировать Шекспира. На людях он был просто зайчиком, а что еще нужно? На зайчика Ира и польстилась. Чем она его привлекла? Не знаю, но девушка она была сильная, хорошо его держала. Почти полгода удерживала.

Летом они переехали жить к Сергею в его комнату. Под ириным влиянием он начал искать себе другую, более денежную работу. Туда ткнулся, сюда – и устроился доставлять и вставлять стеклопакеты. Имел до двухсот долларов в неделю – неплохо для бывшего актера?

Трогательно было смотреть, как выходили они вдвоем вечером на кухню готовить ужин. Она готовила, он помогал: резал, мыл, чистил… –  и охранял. Видно, помнил, как травили невестку его мать и сам он в первый год, как вселилась она к ним – прикрываясь ребенком. Опасался ли подобного со стороны тетки, невестки да и матери? Но в этом отношении все было спокойно, и за его широкой спиной – сила, как известно, есть достаточная причина не иметь ума – Ира спокойно все мытое, чищенное и мелко нарезанное жарила, варила и тушила. Кухня в тусклом электрическом свете заволакивалась чадом и запахами, и сквозь остреньким пахнущее марево покачивали красно-коричневыми дверцами кухонные шкафы.

Ира внесла в дом много вещей, и кухня окончательно заросла посудой: чужие чистенькие кастрюльки и сковородочки поселились на материнином низком холодильнике, а на подоконнике в пивной толстого стекла кружке выстроились новые ножи, вилки и ложки. Такие незнакомые стояли они поначалу, неприступные, но быстро примелькались, как и толстый кастрированный Лесик.

По вечерам в кухне устраивалось столпотворение. При чужом человеке по первости не практиковали семейных разборок, и месяца два квартира жила в спокойствии затишья – перед бурей? перед боем?

Гулкую комнату Ира быстро довела до уюта: плотные занавески, коврики и салфеточки, пузырьки с флакончиками и баночками на трюмо, кот на кровати, леопардовый халат на кресле – любая женщина быстро приведет окружающее пространство в нечто, ей соответствующее.

Потом, когда еда была готова, Ира и Сергей садились за стол, ужинали, разговаривали о чем-нибудь, по очереди мыли посуду, Ира вытирала со стола – в той кухне далеко не каждый совершал подобные бытовые подвиги! – и они уходили в комнату, включали телевизор и под его надсадные стоны делали вечерние дела. Ира гладила рубашки и носовые платки, играла с котом, переставляла флакончики на трюмо и напоследок шла в ванну. Сергей упражнялся с гантелями, укладывался в кровать и смотрел в телевизор. Ложились довольно поздно, потому что поздно уходила с кухни тетя с ненавистным семейством и устанавливалась некоторая тишина в коридоре. И только после этого, когда скрывались за своими дверями те, что никогда не давали жизни, успокаивались, выключали свет – только тогда Сергей с Ирой переходили к главному, а в ожидании этого лежали перед телевизором, сплетя тела, поглаживая друг друга, прислушиваясь нетерпеливо к веселой беседе на кухне.

Говорить о мимолетности счастья - напрасный и неблагодарный труд. Конечно, Сергей был счастлив. Теперь и у него есть действительно близкий человек. Не уберег, по дурости не уберег, а ведь все могло бы быть хорошо. Или не могло бы. Решил, что дана ему награда, за жизнь примерную и нормальную… Хотя Ира сама поспособствовала крушению, не подозревая, что под заячьими ушами – волчья пасть. Не думала, что направленная на родственников злоба когда-нибудь и на нее обернется. Нет, не могла поверить, что ее Серый способен за дурное по отношению к ней! Охранял он ее и защищал, встречал после вечерней работы, водил в театры, красиво обсуждал недостатки виденных постановок – нет, невозможно поверить!

В начале лета взяла Ира Сергея с собой на вечеринку после работы. Праздновали ли чей день рождения, еще что отмечали – большой ли нужен повод выпить? В общем, и зарплата достаточный повод. Конечно, как нормальные люди, выпили понемногу. Кажется, тогда Ира просто не знала, что Сергею в рот брать нельзя, потому как, алкоголь почуяв, терял он над собой всякий контроль и пил до чертиков. Правда, в тот раз Ира почувствовала что-то и увела Сергея до того, как наступит момент, когда и великая любовь переходит в ненависть ко всем, черную, заволакивающую сознание, и только бранные слова вылетают вместе с алкогольными парами из кривого рта.

Но пока они шли домой, Ире пришлось все же выслушать много интересного. О себе, конечно. Бывает так, живешь, живешь – и не догадываешься, что в твоих словах и действиях можно обнаружить иной смысл, чем ты в него вкладываешь. Оказывается, можно, да еще как! Именно тогда Ира в первый раз услышала, что она девица легкого поведения и вообще женщина падшая, которой не место рядом с приличными мужчинами, что Сергея она не любит и не понимает, что вообще его не поддерживает и хочет отобрать у него комнату.

Наутро, когда Сергей проспался и смог, наконец, слушать кого-нибудь кроме себя, Ира приступила к нему с требованиями объяснений вчерашнего. Но он был чист в мыслях, как младенец, и не помнил ровным счетом ничего. Однако Ирину обиду воспринял болезненно, винился, вставал на колени, клялся, что умрет, но не повторит никогда, что он ее любит как никто, и вновь стал прямо зайчик, так что Ира ему поверила, простила и обиду забыла. Впрочем, с тех пор по вечеринкам ходила одна.

Отношения стали портиться. Вечеринки, до которых Ира была охотница, не давали Сергею спать, он подозревал ее в заигрывании с ее сменщиком, барменом-блондином, что в прошлый раз, как ему показалось, пошло на нее поглядывал. Впрочем, это было лишь темой для выяснения отношений, а действительной причиной было то, что раз начав, он не мог остановиться. Неделю-полторы после того случая он держался. Приходил домой раздраженный, начал придираться к Ире. А потом, когда Ира была на работе, втихомолку начал пить. Графики у них не совпадали, и Сергей, пользуясь беспризорностью своей, стал прогуливать работу. Денег становилось у него все меньше, пока они не закончились вовсе. Месяц пришлось доживать за Ирин счет, что ей не понравилось: современная девушка не может содержать на свою зарплату мужика, иначе ей не хватит самой. Модная блузка, лиловая помада, непромокаемая тушь, прокладки и тампоны, и прочие вещи, без которых ни одна современная женщина не мыслит жизни. Ира, спохватившись, принялась бдить за Сергеем, но его опять несло.

Однажды Ира вернулась с работы и обнаружила в кровати Сергея – пьяного, – трусливо высовывающего из-под одеяла мутный глаз с проблесками угасающего сознания.

– Сергей, ты что, пьян?

– Я совершенно трезв, – едва понятно отозвался из хилого укрытия тот.

– Ну-ка дыхни! – приказала Ира, наклоняясь к нему.

Сергей спрятался под одеяло вместе с ответом.

– Что ты сказал? – закричала она. – Сергей, да ты же пьян! Когда ты успел напиться? На какие деньги? Ты сегодня на работе был? Отвечай! – потрясла она его и тут же была почти внятно послана.

– Что? – не поняла сначала Ира.

– Пошла на хуй, шлюха, – повторил Сергей, плохо владея языком. И захрапел.

Смутное подозрение возникло, и Ира бросилась к халату. Тысячи рублей, которую она отложила, чтобы заплатить за комнату, где жила бабушка, и которую она держала ближе к себе и дальше от него, не было.

Ира в ярости затрясла безвольное тело:

– Это ты взял деньги? Отвечай, скотина! Ты взял тысячу у меня из кармана? Очнись, алкоголик, ты на мои деньги пил?! – Ира уже в голос кричала. – Проснись, алкаш, дурак, ублюдок, отвечай, ты взял мои деньги?!

В углу окна к стеклу прижалась пятачком любопытная бесячья мордочка, и пронзительные глазенки-бусинки уставились в щель меж занавесками: что интересного будет? Будет, будет вам, чертовы детишки!

Пьяный Сергей, растормошенный злой девушкой, забывшей одну народную истину, сел в кровати и заорал:

– Да отвяжись ты от меня! Я вообще не пил! Я трезв! Посидел с друзьями, выпили лимонада, поели конфет!..

– Да?! – побледнела Ира от этого наглого отрицания очевидного факта. – А где деньги? У меня в кармане лежала тысяча, где она?

– Не знаю, – упорствовал Сергей. – Сама куда-нибудь дела или отдала своему трахалю из вашего притона.

Ира не выдержала и закатила ему звонкую пощечину. Ударом кулака в глаз он откинул ее в другой конец комнаты.

Пока Ира пыталась прийти в себя, Сергей кинулся на нее, прижал к полу и начал сдирать с нее одежду, отрывая с блузки пуговицы и обдавая ее смрадом. Иру затошнило. Она закричала и стала вырываться. Чудом ей это удалось. Она схватила плащ, стукнула остырм кулачком в нос Сергею, который пытался ее задержать, возбужденный, без штанов, и выскочила за дверь.

– Только попробуй, сукин сын, дотронуться до меня! – крикнула она напоследок и с босоножками в руках босая выбежала на лестницу.

В комнате Сергей отбивался от вопящего Лесика: кот-убийца наскакивал на него, шипя, оставляя царапины на голых волосатых ногах. Сергей, который был трус по природе и боялся Лесика до судорог, тоже вопил, пытаясь выпихнуть кота из комнаты.

Выпихнутый в конце концов Лесик пошипел на дверь немного, повернулся гордым задом к тете, выглядывавшей на шум и крики и решавшей, не пора ли вызвать милицию, и прошествовал всем тучным телом на кухню инспектировать собачью миску.

Бывают домовые. А у нас по городу водяных много да туманников, а уж дождевых да лужевых пруд пруди! И зачем такой мокрый город строили? Когда жарко, Исаакий стоит мертвый, единой глыбой неподвижного камня, как носорог мертвый, умершая гора. А как туман расползся вокруг, влагой сбрызнул да крест прикрыл – идешь мимо и не налюбуешься: так вот ты какой, красавец, сразу душа живая чувствуется, сразу духом пахнуло, до костей проьирает: стоит, как шевелится, поеживается, переступает, глазами поглядывает, вроде кокетничает. Да дух-то болотный, гнилой, вот и крест прикрывает, чтобы не стыдно. Вода да ветер в голых скалах – вот он, Город, столица без страны, зыбкое царство, тени среди памятников.

Через три дня они помирились, и неделю квартира жила спокойно. Но близко, близко площадь, и никуда не уйти от ее смрадного духа. Проникнет, везде просочится, отравит самые глубины человеческого существа – никто и не заметит: все, все кругом такие, порождения Сенной. Что бесенята? Херувимчики, а злодеяния их – детские игры, происходящие от полноты бытия. А кто заполняет это бытие? Люди, люди, люди… Нет нам покоя.

Сергей старался, как мог, ворчал, ругался, тяжело сидел в кухне над телефоном, но держался неделю. И –­ очередной обвал, в первый же вечер, когда Ира ушла на ночную смену.

Вернувшись с работы, с болью в натруженных ногах, открыла Ира ключом комнату – и обмерла. На кровати из-под одеяла виднелись две головы. На плече у Сергея покоилась крашенная блондинка и упоенно похрапывала.

– Что это такое?! – крикнула Ира и швырнула в обоих первым, что подвернулось под руку. – А ну пошла вон, сука! А ты, блядун, просыпайся и выгоняй свою шлюху, пока я ее не убила!

Замешательства краткий миг – и комната разбухла от криков. Ира вцепилась незнакомой девице в волосы, та визжала пропитым голосом и требовала денег, а Сергей ползал на коленях и пытался разнять женщин, за что получал от обеих.

Через полчаса совместными усилиями проститутку удалось выдворить, кажется, без денег, и начались разборы между влюбленными. Население шальной квартирки присутствовало на работе, так что все прошло без свидетелей. Только в соседней комнате заплакал ребенок.

Ира ушла, забрав леопардовый халат и сковородку.

Сергей сидел перед телефоном и не думал.

Через неделю Ира вернулась, и еще несколько дней прошли в сумрачном чаду совместных ужинов и тягостного молчания перед телевизором. Сергей пил, но вел себя сносно, то есть милицию вызывать не пришлось. Напившись где-то за пределами дома, он возвращался и заваливался спать. Ира предпочитала его не трогать, памятуя о пьяных привычках .

Однажды Сергей, случайно забредя на работу, вернувшись, обнаружил у себя в кровати Иру с каким-то кавказского типа парнем.

Была ли драка или Ира с парнем удалились вежливо, история – вернее, историк – умалчивает. Важно, что скоро занавески ушли, ушли флакончики и пузыречки, леопардовый халат и пивная кружка толстого стекла тоже исчезли из беспокойного обиталища. Остались сиротливые две ложки да три вилки, да горделивый Лесик фланировал по коридору, шипя на тетиного спаниеля и Сергея, и оба от него старались держаться подальше.

Через месяц исчез и Лесик.

Мир поблек, потом и вовсе стерся. Какая-то серо-болотная жижа вместо реальности.

Осенью Сергей пил. Скрываться не от кого, деньги он клянчил или вымогал у матери, которая никак не могла забыть, что он пытался выкинуть ее из окна. Деньги неохотно, но давала понемногу, постоянно напоминая, что надо искать работу, идти лечиться, бросать пить…

– Мне не от чего лечиться, – огрызался он и нависал над телефоном. – Ирочка, девочка моя, только не бросай трубку!.. Вот, это из-за тебя меня бросила любимая девушка! Из-за тебя и из-за этой дуры, и из-за всего ее семейства! Никогда они не уберут за собой, плиту не моют, посуду не моют, полы не моют! Все моя Ира делала в этом доме! Не надо было вашего Юру прописывать! Если б не я да не мать, он бы здесь не жил! Так что нечего на меня пялиться, пошли вон из моей кухни!

Ни вечером, пьяный, ни наутро он ничего не помнил. В ящик стали чаще падать извещения из вытрезвителя с требованиями оплатить до такого-то числа. Старый черт на Сенной все чаще принимал у себя беспокойного гостя, потчуя его едкой дрянью и ласково заглядывая в глаза:

– Я говорил, рыба моя, что мой будешь? А ты не верил… Да, рыбонька, неверущий народ пошел, чего говорить. Этаких и черту не уловить! А? Что не пьешь? На вот, закуси… Был у меня один знакомый, так тот, говорю тебе, умел ушами шевелить! Последний бомж, но среди своих пользовался большим уважением, скажу по секрету. Потому что умел в трудный жизненный момент товарищей развлечь, отвлечь, так сказать, от грустных мыслей. Тем и сам держался. Даже, кажется, выбрался с самого-то дна. Говорят, пристроился куда-то, да чего не знаю, о том врать не стану. Вот уж в ком искра была божия! Тебе не понять – ты в этом смысле давно погас, потух. Что? Великий актер? Да хоть вернись ты в театр, и то не выйдет. А? Икры, говорю, нету.

Приходили веселой гурьбой бесенята, шумной ватагой чертята, и Исаак Абрамович отвлекался на них, оставлял Сергея наедине с собой. Но не было ничего хуже этого, и Сергей вытряхивал из бутылки последние капли, морщась, вставал грузно и плелся домой.

Голый мужик, которого увидела тетя однажды поздно вечером, выйдя в коридор, оказался лишь кадром в фильме.

Хрустящая грань между осенью и зимой. На побледневшем асфальте ломается первый лед, холодающий воздух вытягивает из людей драконью сущность, с каждым выдохом, в такт шагам, призрачным паром, напоминанием о большем, большим, чем ничего. Межсезонье – как всегда: на-все-улицы-одна-погода. И только несколько дней на границе дышится вольно и грустно, сухая свежесть как острый бокальный край на губах, белого вина аромат, морозный и пряный, звенящий базиликом. Зима в Петербурге пахнет мокрым бельем. Так пробежимся пока по краю первого льда!

Сергей и сейчас каждый час выходит на кухню поесть и проверить, правда ли невестка опять не помыла плиту. И сейчас мать его выходит туда же, чтобы обвинить сестру и все ее семейство, что слямзили у нее учебник итальянского, заодно вспомнить и про мельхиоровую ложку, пропавшую двадцать лет назад, и, конечно, ясно, кто взял. И сейчас еще названивает Сергей вечерами своей Ире, оберегая телефон от прочих родственников. Кажется, он уже полтора года не пьет и вновь работает в каком-то театре. То есть так он утверждает, но кто ему поверит? А я врать не стану, о чем не знаю. И сейчас торопливо пробегает испуганная невестка, тетя гремит посудой, по коридору возюкает машинками ребенок, а скоро и в школу пойдет. И по-прежнему все дороги ведут к Сенной, и по-прежнему опоясывают ее ларьки – обновленные, блестят стеклом, но те же, те же…

Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу

Рассылка '"НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА" - литературно-художественный журнал'



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

18.05: Андрей Усков. Грусть, тоска, печаль и радость (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


Уже собрано на:

05.06: Евгений Даниленко. Кипяток (сборник прозы)

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за март 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2017 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2017 года

Номер журнала «Новая Литература» за декабрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за август-сентябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за июнь-июль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за май 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за март 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2016 года



 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Купить все номера 2015 г. по акции:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru
Реклама | Отзывы | Подписка
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!