Акция (№38)

Ручко пишет неряшливо. Вот и в «Обращении» – скажет: «Я не думаю, что именно мне эту тетрадь положили по ошибке, так как в ней много написано интимного и личного», – и не дрогнет. Слова для него – только польза, не любовь, не игра, не священнодействие какое-нибудь. Он пишет (и много), потому что думает (и постоянно). Если бы он мог объясняться как-то по-другому, не словами, он бы так и сделал…

Но, может быть, как раз поэтому повесть и получается: слова чувствуют эту свою «подсобность» – и подсобляют!

Текст красивый – неказисто-прекрасный.

Цельный – вопреки «режиму дневника».

Сильный – за ним пойдёшь, за всеми его разглядываниями кружек, каналов, табличек на домах, больницами-барами-парикмахерскими-супермаркетами, за всем его «личным-интимным». Это не «внутриогородное» личное, а НАД: панорамное виденье, выход за пределы наделов… Что такое обращение? Отправляемся по «поместьям», сидим там: поместье бухгалтеров, поместье верующих, женатых, левых, правых… «Родился человеком – обратился в сапожника, академика, пьяницу, космонавта. Но человек – это и человек, и русский, и христианин, и академик, и свободный, и раб: в одном лице смесь, как говорят испанцы, la mezcla, всего того, чем обладает сознание». Ну, смесь – это ещё в хорошем случае. А то ведь: звезда и смерть главного бухгалтера, – и никакого «микса», никаких тебе… небухгалтерских элементов. Удобно. Если это и не прекрасная жизнь, то определённая, надёжная, прикреплённая… Так критик один договорился до «смысла жизни русского человека наших дней». Такой вот… узкоспециальный смысл жизни. Повесть – широкая, разобращённая.

И она очень вовлекающая, диалогичная.

«Я тут по дороге, пока шёл, наткнулся на раздавленную жабу. Тоже из огромной любви к ней ваш Бог, наверное, сделал так, чтоб её раздавили, именно сегодня, именно здесь и именно таким образом. Нет, я понимаю, когда бы её змея проглотила – естественный закон природы, а так, к чему это? Лишняя, что ли, жаба эта была, количество, может, жаб таким образом сохраняется? Уж вы мне скажите, что жаба здесь ни при чём. А люди? Идёт пенсионер, и ему на голову льдина с крыши падает, и насмерть. Бог, что ли, на крышу спустился и лёд сковырнул?» Уж я-то вам этого и не скажу (что жабка тут ни при чём). Тут ВСЁ при чём. Как Бога оправдать, давно уже придумали, да что-то плохие припарки нашему жабёнку эти «теодицеи». Даже ему плохие… «А люди?» Жили никак и умерли ни за что. Какая там «свобода выбора»… Всё равно что младенцев пустить по крыше поползать, хотите – падайте. Выбор для тех, кто не в состоянии его осуществить… Люди сначала глупы и беспомощны, а потом уже злы, а не наоборот. Глупость и беспомощность – не предметы выбора… Вот рождается нечто, и неизвестно почему в голове у него только узенькая полосочка. Ничего на ней не помещается. И так и будет оно ходить с этой полосочкой туда-сюда, пока не умрёт, что-то делать или не делать, но выбирать-то – нечем и некуда. И винить некого, не полосочку же…

И это ещё хорошо, если просто ходить будет, в школу / на работу. А не в атаку…

Я нас не люблю. Не люблю и боюсь. И не странно, что мизантропически-холодное «Обращение» – моё, что я его читаю и перечитываю. Но этот же холод меня и пугает. Есть в нём какая-то опасность, «непереходимость»… «Обращенческий» герой, Тихон, Тихоня, который наблюдает за всем, за всеми с любознательностью зоолога – разве он не прав? Да, всё при них «кроме мозгов», да, «жалкие людишки», «пошлое прозябание», «внутри мира быть нельзя». Но не могу я вот так… наблюдать. Всё время вырывается дурацкое «но это же человек!». Почему дурацкое? Неудобно. Не хочу быть «оголтелой гуманисткой», – но вырывается и всё. Даже то тупо-чудо «с полосочкой» – могу ли я его не любить хотя бы до степени рассматривания? могу ли – хоть откуда-нибудь – вычеркнуть? Ведь это только начни себя вписывать, кого-то вычёркивать: меня сюда – его никуда, мной любоваться – за ним наблюдать, мне жить – а ему…? А в конце-то концов и мне не жить. Рассмотрит меня в том же супермаркете какой-нибудь мизантроп-с-большим-автоматом: «Ах ты утка, бюргерша чёртова! Прощай». За то, что света не видела, одни сникерсы. А я видела. Как раз не сникерсы, а свет… И нельзя на меня из-за этой черты смотреть – «ОНИ!». Так на кого ж тогда можно?

Я нас не люблю, но люблю, очень. У меня приступы брезгливости, непонимания – с приступами любви мешаются. У Тихони – почти ровно. Затяжная брезгливость, застывающая уже, – и ма-аленькие вкрапленьица снисходительности (хорошие вы, хорошие – когда спите зубами к стенке)... «В голове шумит, хотя на улице тишина. Обхватил руками голову. Внутри что-то бродит, внешне вновь ощущение облепленности, как после больницы. Я не могу быть вместе с умирающими, не могу. И без них не могу, никак не могу. Лучше с рождающимися или воскрешающими, возрождающимися» – это… всё-таки от любви? От любви или только «от ума – значит от дурости»? всё-таки больно (жаль, неправильно, невозможно), что они умирают? или только неприятно?.. Сартровский Рокантен, которого конечно вспоминаешь, пока Тихоня изучает «кружку как кружку», к какому-то мучительному чувству приходит, мучительной нежности к… да ко всему. Тихоня заканчивает путаницей, глюками-полуглюками, ничем…

«Человек может только вымирать и делать вещи и объекты вокруг себя пустыми, безжизненными». Не только. Ещё он может заполнить пространство, организовать его. Написать «Обращение», красивое и... опасное. Такая вот антипустотная акция. Получившаяся, удачная. Наверно, не всё «жизнь никак» и «умирание ни за что». Да не наверно, а точно.