Утин…

 

 

 

Нож, соскальзывая, прошёл по касательной, не доведя дело до конца. То ли рука была неверна, то ли густая, сваленная шерсть мешала лезвию проникнуть в горло и располосовать шейные жилы так, чтобы кровь красным полотнищем хлыстнула по оцинкованной жести таза, освобождая жертву от жизни.

Топоча и перебирая ножками часто-часто, как балерина в танце, подо мной, обезумев от страха и боли, билось несчастное существо, обречённое на заклание.

То, что я намеревался совершить, надо было делать быстро и хорошо. Во-первых, в глазах двух пожилых женщин я бы потерял лицо как начинающий мужчина, на которого можно положиться, во-вторых, я бы не оправдал доверия своего нового школьного товарища Пашки Мотовилова, с которым я недавно близко сошёлся. Показать себя слабым и беспомощным в нужный момент – самое последнее дело в товарищеских отношениях.

Мотовилов приехал из дальней, периферийной, как называли наши учителя, деревни после семилетки продолжать учёбу в средней школе.

 

У нас в Бондарях, как в районном центре, была десятилетка, одна в округе пятнадцати километров на восемь деревень. Школа старая, земская, с хорошими учителями, с небольшими, но светлыми классами. Учись, коли есть такое желание!

Конечно, за десять-пятнадцать километров каждый день в школу не находишься и не накатаешься, да и велосипеды были не у многих.

Школа находилась в кирпичном двухэтажном здании, переделанном когда-то земством из бывшего трактира. Спальными помещениями под интернат никак не располагала. Родители размещали своих рвущихся к учёбе и постижению житейских мудростей чад на квартиры к знакомым или родственникам, или вообще за небольшую плату снимали квартиры у одиноких вдовствующих женщин, которых у нас в селе было – через дом.

В то время деньги за обучение в средней школе уже не брали, так что желающих получить десятилетнее образование было немало.

За седьмым количество параллельных классов в нашей школе увеличивалось вдвое, и в каждом – по сорок и более человек. Нагрузка для учителей – неимоверная, но, надо отдать должное, несмотря на это, учили они нас тогда на совесть, как говорится, «с пристрастием».

 

После осенних погожих дней, как только начиналась распутица, классы редели, но всё равно в школе было тесно, и старшие классы занимались в разные смены. Мы с Пашкой учились с утра, поэтому послеобеденное время и ранние вечера были наши.

Мы вольничали.

Мотовилов раз или два в месяц по выходным дням уезжал в деревню за продуктами: мучицы, пшенца привезти, а если повезёт, то и сальца или даже мясца.

Сальце и мясцо съедалось всегда почему-то быстро, но остальных продуктов хватало до следующей поездки – в колхозах вожжи приспустили, и жить было можно.

Пашкиной жизни, вольной, без родительского глаза и руки, я всегда завидовал. Пашка был уже хозяин своей судьбы, мужик, а я кто? Всё ещё сынок! Нудная жизнь. Вечер – на улицу охота, а у меня за спиной: «Когда будешь учить уроки? Когда за ум возьмёшься?»

Пашке хорошо. Придёшь к нему (а он жил на квартире у двух старушек-сестёр, монашек нашей церкви, сестёр всегда не было дома), придешь к нему в избу, а он сидит на чепурочках перед голландкой, подбрасывает дровишки и покуривает самокрутку настоящую, из домашней махорки. Затянется, цвиркнет струю в огонь и снова затянется, и никто ему ни слова, ни полслова – дядёк! А то ещё привезёт бутылку самогона, нажарит картошку со свининой, лучку накрошит, и давай меня угощать. Сам выпьет и мне нальёт, и смотрит, чтобы я не схалтурил, а всё подобрал до дна, иначе – какая закуска? Не хочешь пить – и закуску не тронь, добро не переводи.

А картошка на плите скворчит, салом плюётся, аромат во всю избу – не удержаться. Дома, вроде, мать станет кормить – а всё не то! Не хочется. А здесь – слюну не подберёшь, язык проглотишь. Вроде жареной картошки никогда не ел.

Вздохнёшь и садишься, проталкивая в себя вонючую, как керосин, жидкость.

Но вот, когда выпьешь, обмакнёшь краешек свойского, деревенского хлеба в кипящий жир, положишь в рот, и вся противность сивухи сразу исчезает, только ещё больше есть хочется.

Мой отец, любитель крепкого словца, на этот случай всегда говорил, что у чужого барана яйца всегда больше.

Да, кстати, о баранах, с чего я и начал свой рассказ...

 

В те времена хрущёвского послабления, по осени, где-то после первых заморозков, у нас в Бондарях на рынке бараны были нипочём. Может быть, чуть больше стоимости мешка картошки.

Овец на базар воскресным днём из ближайших деревень сгоняли десятками. На трудодень денег не платили, а всякая живность была ходовой валютой, конвертируемой во что угодно. Сюда за дешевизной приезжали не только из Тамбова, но даже московские гости старались по случаю прикупить к отъезду пару-тройку ярочек, чтобы потом, набив чемоданы первоклассной бараниной, обрадовать гостинцами своих домашних.

Овец покупали живьём. Это было гораздо выгоднее, чем покупать мясо на развес, к тому же голова, ноги, кожа и внутренности – «гусёк», как у нас называли, шли задарма, так сказать, в нагрузку.