Книга содержит переводы двух ключевых произведений английской литературы, выполненных членом союза «Мастера литературного перевода» Андреем Пустогаровым. Он обосновывает в своих подробных комментариях, что в переводах Лозинского и Пастернака неверно переведены более чем 150 мест «Гамлета». Автор пишет: «Русский читатель из большинства переводов на русский, в том числе из наиболее известных, может получить разве что сведения об общем сюжете, да о том, что это дела давно минувших дней, а персонажи изъясняются крайне высокопарно. Попутно читателю объяснят: Гамлет – мямля, что и подтверждают русские переводы. Между тем, «Гамлет», написанный Шекспиром практически на современном английском (на новоанглийском изводе этого языка), полон блестящих метафор и изощрённой словесной игры. Что, собственно, и делает его шедевром, но по большей части вылетело из русских переводов. Шекспир обходится без высокопарности, соединяя высокий слог с ироничностью и трезвостью ума. Гамлет – вовсе не чеховский дядя Ваня в исполнении Иннокентия Смоктуновского в фильме «Гамлет» Козинцева (с переводом Бориса Пастернака, который, по собственному признанию, ориентировался на язык чеховских персонажей), а «политик, философ, воин», как называет его Офелия»...

Роман Яны Москаленко «Аукцион» выстраивает антиутопический мир, в котором сакральное окончательно переведено в категорию услуги: душа становится предметом купли-продажи, а мораль – вопросом процедуры. Автор сознательно избегает мистического ореола вокруг темы: здесь не метафизика движет сюжетом, а социальная механика. В этом и главный источник тревоги: насилие оформлено как норма, легитимизировано правилами, дресс-кодом, приглашениями, протоколами, привычкой общества «не задавать лишних вопросов»...

Автор: Светлана Бедункевич

– М-м-м, очень похоже, – пробормотал он, сложил лист, но не убрал, и добавил: – Теперь главный. Если вы – обычный провайдер – можете вернуть свою старую модель, потому что сохранили её целиком, почему вы так уверены, что «большого провайдера» нет? Того, кто хранит все следы всех людей – не только голос и жесты, но и порядок решения, привычные сомнения, характерные ошибки. Если бы такой Хранитель был и захотел «поднять» умершего – разве это не было бы воскрешением?

На этот вопрос у меня не нашлось ответа. Священник заметил моё смущение, улыбнулся и вдруг спросил:

– Вы помните, конечно, эту фразу из одной «замшелой» книжицы: «По вере вашей да будет вам»?
– Да, помню.
– Не так ли и вы ответили на мой четвёртый вопрос? Я специально записал: «Если устаревшая версия просит не запускать её “в прод”, мы замораживаем снапшот и не трогаем». Вот и получается, что «большой провайдер» оставляет вас, атеистов, в покое. Иными словами, не «оживляет».
– А остальных? – спросил я.
– А остальных оживляет. Только одни обретают жизнь вечную в райских садах, а другие, увы, – в адских котлах.

Инесса. Почему ты не берешь трость?

Теодор. Потому что мужчина должен опираться только на самого себя. Глупо таскать за собой ещё и палку. Нельзя терять самостоятельность. Самостоятельность – это единственная форма свободы, но ты уже слишком стара, чтобы это понимать.

Инесса. Я стара?! Да я младше тебя на четыре года!

Теодор. Да, когда-то давно, ты была младше на целых четыре года, но постепенно это превращалось в твоё заблуждение. Ты слишком стара, чтобы разница в четыре года действовала как преимущество.

Инесса. Вот обижусь – и потопаешь один.

Звук лепится к звуку, виденье к видению, запах к запаху, вкус к вкусу, к прикосновению прикосновение – одно к другому, звено к звену, к живому мёртвое, к неубиенному убиенное: пауки сети ткут, парки – судьбы, все на месте, при деле, ангел смерти, умело аккуратно души из тел изымающий, в ожидании, не замедлит в своём служении беззаветно тщательно безотказный. Даже имени его спросить не посмеет, тем более по примеру праотца Исаака с неведомым могуществом борьбу учинить. Дознаться бы, не боролся ли на станции Астапово с ангелом граф? Может, смирился измученный жизнью, под крылом белоснежным успокоенно скрылся.

Такая железнодорожная ветка: вслед за станцией Астапово, как некогда в юности ветреной сочинилось, станция Вечность. А там, как в воду, плоские камешки, которые, ещё вовсе не царь, Давид, собрав, в суму положил, метать: выскочит в пустую полую вечность – вернётся, чтобы, выскочив, воротиться.

Сколько раз выпрыгнул? Сколько лет назначено жизни? Молчит кукушка.

...Наконец, словно вспомнив, где находится, он поднял голову, обвёл уважаемое собрание потеплевшим взглядом и, махнув рукой, сообщил:

– А всё равно она нам не пригодилась.

– Жена? – испуганно встрепенулись коллеги, не смея и в мысли впустить то, что́ собирался сказать кандидат.

– Нет, бутылка, – просто ответил он.

Эта простота была сродни деловитости палача, выписывающего семье повешенного счёт за израсходованную верёвку, амортизацию виселицы и зарплату, включая имперский сбор и налог на добавленную стоимость.

В зале воцарилась напряжённая тишина, по которой кандидат в председатели общества безошибочно чувствовал, что теперь уже без толковых объяснений ему отсюда не выбраться. Во всяком случае, живым. Он старался сохранить тон спокойной деловитости, но это удавалось всё хуже.

– А инструмента не взяли. Открыть было нечем. Так, покрутили её в руках, покрутили – да и назад в рюкзак засунули.

Реакция зала напомнила рёв начинающегося камнепада, случившегося однажды на Военно-Грузинской дороге. Треск отламываемых подлокотников нарастал, как звук камней, катящихся по почти вертикальным склонам. Рассказчик понял, что не прими он экстренных мер – и эта лавина сметёт и его, и клуб, и чёрт его знает что ещё.

– Ну-ну! – успокаивающе поднял он обе руки. – Ну, пошутил. Пошутил. Открыли мы бутылку. Конечно же, открыли.

Услышав, едва ли не впервые за выступление этого чудика, то, что вполне укладывалось в их головы, закалённые частыми ночёвками у затухающих костров, они доброжелательно заулыбались, а некоторые, молодые и не очень предусмотрительные, даже попытались вновь приделать к креслам отломанные подлокотники.

– Вы-ыпили! – прошёл по залу добродушный шумок, полный дружеского сочувствия и взаимопонимания.

Но рассказчик не зря носил гордое звание охотника, охотившегося, как выяснилось позже, преимущественно на крупную дичь, как то: медведей, кабанов, рысей и даже одного леопарда. Не теряя самообладания, он продолжил рассказ...

Свои произведения для этого выпуска рубрики «Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь!» предоставил Олег Скрынник

Только годы летят, только годы... Как будто вчера публиковал восьмой Кукан, и вот с муками на свет явился девятый. Всего-то проскочило три года! Раньше на подобный по объёму текст уходил год. Пополнение жидкое, всё меньше адекватных авторов в НЛ, как, впрочем, и сумасшедших. Именно они дают прибыток в коллекцию, серая масса плодит серенькие химеры, без искры, без жемчужин. Мои предсказания по поводу клинического состояния литературного процесса сбываются. Увы, но со статистикой не поспоришь. Будет ли десятый Кукан в этих обстоятельствах – большой вопрос... Так что налетай – подешевело, а то вдруг уже не будет! Граждан без чувства юмора и мимических морщин вокруг глаз прошу не трогать данный текст глазами. Авось ещё встренемся...

...Юрий Викторович перекладывал листы с мелким текстом из нутра толстой папки на свободную площадь стола. Лицом вниз. Глазами проводил по диагонали. Не вчитывался. Делал вид, что знакомится с документами. Время выигрывал для понимания своих намерений… чувств… для томления кулинарного. Съесть его? Разжевать, проглотить? Нет. Сначала успокоиться стоит.

Что же вспыхнуло? Отчего острота перца царапнула его гортань? Почему участился пульс? Так. Подышим. Транквилизируемся. Юра держал на лице гримасу невозмутимости...