Женоненавистник

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за февраль 2025:

 

На чтение потребуется 13 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

1941 год. Сашке Шишкину семь лет. Вчера деревня праздновала свой престольный праздник: Кириллов день, который летом приходится на 22 июня. В одной избе за длинным столом мужики пели «Стеньку Разина», а против открытого окна на поляне сидели несколько десятков слушателей. Это было вчера. А сегодня Сашка с дедом пасут деревенское стадо за рекой, у леска, в километре от деревни. К обеду коровы улеглись, овцы тоже, да и дед задремал, уронив голову на грудь. А Сашка вслушивался в незнакомый звук, вроде из деревни. Поворачивался к деревне то одним ухом, то другим. Звук нарастал, как будто вой бури под землёй.

– Деда, чё это? – пошевелил он деда.

Дед потряс головой, стряхивая дремоту, встал, прислушался:

– Это, парень, стало быть, война началась... Это бабы воют...

Страна большая. Не все узнали о войне в день её начала. Шишкин рассказывал мне это, когда ему было уже за семьдесят:

– Ни разу в жизни больше я не слыхивал такого воя! Волосы дыбом, и муторный донельзя.

Его отец сразу ушёл на войну, потом погиб. Мать работала на ферме, а Сашка с малым братом зимами рыскали в поисках деревяшек, чтобы истопить очаг к приходу матери. Все четыре года войны от холода страдали больше, чем от голода. А потом было лето сорок пятого.

Вот мать пришла с фермы, села на табурет посреди пустынной избы, смотрит в окошко: по улице, припадая на правую ногу, куда-то бодро шагает Егор. За ним вприпрыжку бежит сын в отцовской пилотке, конец кожаного ремня дважды завёрнут за ремень.

– Ребятам-то хорошо, у которых отцы вернулись, – заговорила мать не то с собой, не то с сыновьями. – А вы-то почто сироты?..

Она закрыла лицо ладонью и заревела, хоть и негромко. Младший Виташка приткнулся слева, обхватил мать руками, тоже заревел. Одиннадцатилетний Сашка смотрел, крепился, но вот и он подошёл к матери справа и тоже скривился в плаче.

– Смотрим втроём в окошко и ревём, – вспоминал Шишкин.

А потом он рассказал мне про Максима, про общественницу Маку, ещё про некоторых. Я знал всех, но знал детскими, пионерскими глазами и ушами, то есть... не знал.

Итак, началась война, Максиму было за тридцать. В деревне осталась жена с трёхлетним сыном, а Максим воевал в блокадном Ленинграде. После победы опять работал в колхозе, в столярной мастерской (делал рамы, сани, телеги, дуги...). Он был красив, этакий Шолоховский светловолосый казак с усами. Женщины (то есть деревенские бабы) поглядывали на него. Он, конечно, замечал это и с некоторым усилием «держал себя в руках».

Да и как не держать? В деревне жили скрытные староверы, как и повсюду на Урале. Узнают про неладное – зашикают тебя, сделают изгоем. Старухи носили тёмные платки или шали, повязанные ниже бровей, и зыркали из-под них неподкупно и сурово. Старики были немногословны и матерных слов чурались, разве что пробурчат на явное безобразие своё старинное ругательство на все случаи: «б**дство!». Это ругательство со времён протопопа Аввакума означало измену вере, а теперь – про всё.

У среднего возраста помимо внутренних тормозов были ещё и внешние, вполне естественные. Допустим, идёт мужик мимо чьего-то дома, а у ворот хозяин с женой дрова пилят. Глянет ли этот прохожий вперёд на женщину? А она из вежливости возьмёт да ответит глазами же... Попробуйте. А потом скумекайте, что в этом доме будет вечером и почему мужик этот смотрит подозрительно и зло. Но то было до войны. Деревня – домов этак шестьдесят, и сорок девять парней да молодых мужиков не вернулись. Голо! И теперь можно вертеть головой на какую хочешь, некому осерчать.

Максим сторонился греха, обосновывая это по-своему, по-столярски: если штабель досок намочит дождём, и не доведётся их разбросать для просушки, – всё сгниёт. А грехи свои ты не разбросаешь, они на учёте только там, наверху. И фронтовик Максим ходил на работу или ещё куда, глядя больше на дорогу: от греха подальше. Но дьявол не спал и поставил ему подножку. Волей обстоятельств сам Максим попал «в бабью блокаду»…

Столярка представляла собой бывшую кулацкую усадьбу, вернее, занимала длинный амбар. Сам дом был уже колхозом продан, в длинных сараях-завознях стояли две пожарные телеги с бочками и медными ручными помпами, высокий просторный навес-овин служил как склад телег зимой и саней – летом. Огород не засаживался, но там была земляная баня с большим чугунным котлом для распаривания берёзовых деталей перед тем, как их сгибать. И вот Максим пошёл затопить эту баню, в конец огорода.

Едва он опустился на первую земляную ступеньку, как его что-то остановило. Он повёл головой и увидел за кустом черёмухи (там начинался другой огород) глаза, глаза вдовы Катерины. Под мышкой у неё была в тряпице крапива для поросят. В лице чувствовалась какая-то дрожь, как будто Максим уже что-то ей сказал. Катерина была моложе его на пять лет. Чего же сегодня она подошла так близко и замерла как вкопанная? Максим дёрнул головой, сжал зубы и спустился в баню. «Сволочи!» – проворчал он неопределённо. Потому что лучше бы она не попадалась ему на глаза. Это множество сверлящих вдовьих глаз в деревне кричало о несправедливости, и смотреть в них было больно: в доме у них не было мужских рук, у детей – отца. А просто разово приласкать бабёнку, без домашних хлопот, – это, опять же, разве справедливо? «Сволочи!» – опять неопределённо выругался Максим. Уж не смотрела бы лучше она на него, потому что он не железный и даже не деревянный...

Напротив мастерской, через улицу, слепила избушку на два окна Васса, выбравшись-таки из землянки на краю деревни, где в земле до коллективизации проживали все семьи их плодовитого рода. Эти «земляночные» мужики когда-то быстро вошли в Комитет бедноты и с тех пор «делали погоду» и в деревне, и в колхозе с гордым названием «Бедняк». В землянках сладко протекала их натуральная богемная жизнь: не надо рам и ставней, не надо уймы дров, сватай кого хочешь, выходи замуж за кого хочешь. А теперь, переехав в отобранные кулацкие и середняцкие избы, на колхозных, партийных и комсомольских собраниях поднимай руку – за что душа пожелает, ты хозяин жизни.

Максим стоит в дверях мастерской, прётся Михайло, брат Вассы, давнишний член партячейки, тогда же и комсомол учредили в деревне.

– Слышь, Максим! А Лизка-то у меня – комсомолка!..

Дочь Михайлы включили в комсомол перед войной, но он при случае всем повторял эту важную «новость».

– Это, поди, по столярному делу? Нет?.. Ну тогда айда ступай с богом.

Михайло потопал дальше, навстречу ему – ударник колхозного труда Марай. Он нёс в котелке из колхозной столовой какие-то ополоски домой, «на вынос».

– Слышь, Марай! А Лизка-то у меня ведь комсомолка!..

Марай поставил котелок на землю, они стали что-то обсуждать. Сдержанный Максим разразился трёхэтажным матом и захлопнул дверь.

Вечером, едва он повесил на мастерскую замок и повернулся к улице, как в глаза бросилось, что у Вассы дворишко настежь. В деревне, хоть того бедней или «богемней» человек, полотно дворовой калитки у всех сплошное и выше человека, и если настежь – сразу заметно. Бани у Вассы не было, и сейчас она стояла голая в корыте против крыльца, повернувшись к улице. На голове и лице было полотенце или какая-то тряпица: Васса шерудила свои волосы. Потом она выглянула одним глазом, вскричала «ой!», всплеснула руками по бёдрам и скомканную тряпицу прижала к низу живота. Наяву оказались две... да, две титьки между предплечьями и два шальных бессовестных глаза... А Максим, зло выругавшись, склонил голову и нервными шагами заспешил домой.

Вскоре Васса вышла и смотрела, как уходит Максим. Когда она была молода, в неё «влюбился» на колхозном собрании советский активист, присланный в колхоз для контроля за учётом. Партия и комсомол были «за» – и вскоре Васса родила дочь, ещё в тридцатых. Но после войны просидевший «на брони» активист на каком-то районном совещании «перевлюбился» и уехал, а колхозная повариха Васса осталась «с приданым» и так жила. А теперь со своей девкой устроилась в улице против мастерской в избёшке.

– Сволочи, мать! Ох, какие сволочи эти бабы! Вот уж кого ненавижу в жизни – так это бабское отродье! – так Максим поделился настроением с женой, когда дошёл до дома.

Жена Максима была набожна, но в то же время гадала на картах, была костоправом, языком доставала из глаз ребятни опилки, то есть в то же время отменная в округе колдунья. Она многое знала о жизни, не видимое глазом, и могла узнать, и в ответ пробурчала что-то согласное, но неразборчивое. Когда она склонилась к подпечку, Максим схватился за её зад и с вскриком несколько раз резко прижал к себе:

– Вот ненавижу я это, мать, ненавижу! Сволочи! Одне сволочи!..

Спустя несколько дней, уходя после обеда на работу, Максим, замерев в дверях, сказал жене:

– Ужну мне не готовь. Я больше не приду. У Вассы буду жить...

Жена подняла глаза на иконы, оперлась на стол:

– Ладно, иди...

Деревня быстро привыкла, что Максим теперь живёт прямо против мастерской у Вассы. Васса расцвела, с сияющим лицом носит в корзине домой вороха щепок, опилки, иногда сидят под окошками на скамеечке, сделанной Максимом. На работе Максим всё равно иногда, по инерции ли, по настоящему ли настроению, выразительно матерился, вернувшись с улицы или глядя в окно:

– Ну не сволочи ли?! Да почто это всё так?! Да на кой чёрт кто их сделал?!..

А дочери Вассы между тем подкралось уж к восемнадцати. Зимой, когда спали все вместе в этой избушке (Максим с Вассой на кровати, девка – на полатях или на печи), иногда случалось вовсе неловко. И вздох не удержишь, да и не каждый стон спишешь на болезнь. Иногда по утрам Максим ловил на себе любопытный, вопросительный взгляд. И вот настало лето, Вассу увезли на покосы в лес с колхозной бригадой, кашеварить. Максим никогда никуда не уезжал, ибо работы было завал.

После первой ночи без Вассы по мастерской разносилась громкая брань:

– Б**дь! Что ты, сволочь, смотришь-то так, скотина!.. Нет чтоб к девкам куда убежать! Не-ет! На полати лезет! Без штанов совсем!..

Покос длился месяц, и этот месяц Максим спал с дочерью Вассы. Оба забыли всё, не гадали, как будут выпутываться, потому что было хорошо, хорошо и сладко, остальное тьфу!

Но месяц кончился. Васса вплыла в домик с идиотской улыбкой и сверлящими глазами. Вечером, закрыв мастерскую на замок, Максим вошёл во двор Вассы, громко постучал с обратной стороны в ворота. Обе женщины вышли одна за другой на крыльцо. Максим сначала устало махнул рукой в улицу, потом сказал:

– Всё. Домой я пошёл! – И уже с улицы донеслось: – Сволочи вы холерские!..

Своим порядком дочь Вассы родила сына, а спустя полгода у Максима и его жены родилась дочь. Потом «молодуху», дочь Вассы, на собрании выдвинули на бухгалтерскую учёбу, оттуда она устроилась в соседнем совхозе в бухгалтерию, и Васса стала растить внука, и вырастила отменного хулигана.

Теперь Максиму не составляло неудобства – что смотреть на Вассу или на её дом, что не смотреть: всё было едино. Отсохло, отпало, наелся – что аж отшибло! Но было ему едва за сорок, и опасность была, значит, рядом.

Рядом с мастерской, как бы сбоку, жила одинокая Мака. И вот, когда освободился Максим, Мака вовсе стала одинокой. А кто же она такая? Ещё до войны какой-то деревенский служивый привёз с собой из Сибири девку из борделя. Оказывается, такие «неофициальные заведения» имели место быть и в первые годы советской действительности, как, например, то, что долго следователь в обществе (в школьных диктантах и сочинениях) с уважением именовался «сыщик», а почтальона старики заученно называли приказчиком. Но вернёмся к служивому. Ну, присох парень к девке, везёт её с собой, а дома посмотрели с любовью и отрезвили: «Не одному тебе решать, с кем жизнь жить! Айда-ко за ворота с ей, заходи один...». И парень отправил спутницу пока в правление, мол, работу дадут, а я потом... Короче, отвернулся, или отвернули, а потом болтанул друзьям... Советская власть, партия и комсомол не бросили человека: записали в комсомол, чтоб не сразу в партию, надавали поручений, обеспечили жильём, работой, и зажила Мака лучше прежнего. А в колхозе появилась сфера обслуживания. Некоторым это было удобно...

И вот лето. Всё пышет жарой, запахами бурьяна, нагретыми сеновалами... Мака пришла чуть раньше на обед – и в огород. Повернулась тылом к мастерской, склонилась в три погибели над грядкой, ветер шевелит подол, вот-вот забросит на спину... В мастерской хлопнула боковая дверь, это Максим вышел; может, «отлить»... Вот Максим заскочил обратно, и в мастерской разразилось:

– Да сволочи же вы сволостные! Куда мне бежать от вас?! Чёрт бы всё побрал! Хоть работу меняй! Или уж задавиться сразу!.. Б**ди! Б**ди! Б**ди!..

Это Максим колотил кулаками по верстаку, выгонял страсть. Ведь он не только мастер по деревянному делу, ведь он мужик, чёрт подери...

На второй день, взглянув в окошко, Максим опять увидел Маку в её огороде и опять задом к нему. На этот раз подол был уже на её спине. А рядом млели кусты черёмухи, бурьяны на меже, цветущая розовым и сиреневым картофельная ботва.

Максим выскочил и бегом побежал к Маке. Сжатые кулаки сотрясали горячий полуденный воздух. Он неистово матерился и орал:

– Мака! Б**дь бордельная! Уйди отсюда, уйди ...твою мать! Уйди сейчас же, а то я убить могу! И чтобы... Смотри мне, пока я на работе – ни ногой из дома! Ни но-гой! Чтоб твою ж... больше я тут не видел! Ты не шути со мной!..

И ведь подействовало. Мака, видимо, испугалась, решила больше не испытывать судьбу и «в рабочее время» на огороде не светилась и не светила. Максим контролировал это, поглядывая в окошко и бубня под нос:

– Сволочи! Вот сволочи-то...

А мы родились уже в опустевшей деревне. И звали нас по матерям: Петька Валин, Колька Фросин... На колхозной лесопилке играли в войну, пуская под откос железные тележки, на которых припадающий на правую ногу Егор подавал бревно в пилораму. Зимой копали в снегу окопы и блиндажи, насмотревшись кино. Рассказов о войне от вернувшихся не слышали, они молчали, потому что пережить да ещё и талдычить об этом – издевательство.

Вот смотрит кто-то за околицу: там лежат колхозные лошади, а одна ходит и ходит по кругу. В войну оставшиеся в деревне старики катали в мастерской пимы для фронта, без электричества. Станок вращала лошадь, таская по кругу водило редуктора, по двенадцать часов в день, без выходных. И она разучилась стоять на месте или лежать. О войне не говорили; говорили, бывало, про эту лошадь: «Эх-ма! Лыска так и кружит, не может лечь...»

И вот мы – пионеры (в том числе дочка Максима и её братец по отцу). Когда распределяли пионерские поручения, я попал в команду убирать снег во дворе бабушки Маки, складывать дрова в поленницу. Бабушке Маке уже больше полувека, и она одинокая колхозница, а была большой общественницей. Работали с азартом: каждый проходил своё испытание на тимуровца. Тогда я ещё многого не знал. Не знал, что ждут меня испытания посложнее. Не знал, что тоже буду женоненавистником.

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» феврале 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: