Нет Синичкиной

Первая московская жара безруким барбером кантовала причёски древних тополей во дворах. Словно лоскуты ягнячьего поярка задували в окна пух тягучие потоки июньского зноя. Заносили в старую, просоленную слезами аудиторию, заплаканную поколениями абитуриентов, мечтателей об актёрской судьбе.

За длинным экзаменационным столом заседали пятеро. Отражения их пиджаков расплывались по хрустальным бугоркам огромных ваз. Покачивающиеся в разговоре головы терялись меж охапок сочных розовых пионов. Тонкий с лёгким капризом голос, не понять, мужской или женский, негромко объявлял, что «иммерсив, признаться, был такой волшебный…», и вдруг оборвался – за дверьми раздался стук. Сначала робкий, а следом, словно вселилась в чьи-то костяшки уверенность, рубанули четыре гулких удара. Опустилась золотистая ручка, и, завозившись нелепо на пороге, в аудиторию вошла полноватая девушка. В лёгком голубом платье, с туго собранной чёрной косой на правом плече и замшевой сумочкой на длинном ремне – на левом.

– Оксана, – представилась она, быстро процокав каблуками почти до стола и замерев на полушаге. – Оксана Синичкина, город Мариуполь, Запорожская область.

Бледное, почти детское лицо её зарозовело.

Приёмная комиссия ответила нестройным скрежетом массивных стульев. Шикнула у кого-то под тяжёлый вздох минералка. Зашуршали бумаги. Мужчина в центре, с вороными, без единой проседи волосами, с блестящими на выбритых висках дужками дорогой оправы, поднял взгляд.

– Что-то не могу найти вашу фамилию, дорогая. Вы к нам в который раз… поступаете?

– Первый раз я поступаю. – Девушка сомкнула перед собой большие белые руки и потёрла запястье – Впервые… После одиннадцатого класса только.

– Ну что ж, это чудесно, Оксана. Что вы подготовили?

– А вам прозу? Или стихи?

Кто-то за столом хмыкнул, но черноволосый председатель улыбнулся и мягко проговорил:

– Давайте прозу.

– Да? Хорошо. – Руки опустились по швам – Значит. Шолохов. «Тихий Дон».

Сидевший с правого края дед, с породистым седым начёсом и жалко выскобленным, будто после операции, подбородком, что-то неодобрительно протянул. Девушку, однако, это не смутило, и, глубоко кашлянув, отпугнув то ли пыль, то ли волнение, она начала.

– Заглядывавший в амбар поверх спин Терехов, розовощёкий вестовой из юнкеров, хотел было безобразие пресечь, да только тянул беззвучно ртом. Докладываться теперь сотенному или взводному, чёрт разберёт. Кто с утреннего наступления вышел живым, да кого прямо там, в наступлении этом, производили в звании заместо пристреленных командиров, не дознаешься. Ещё нарвёшься средь нового начальства на венгра, а то хуже чеха, всех тогда разом на колодец усадят. По старшинству Терехову бы вдарить самому, да разве сладишь с тремя старыми солдатами, гнувшими австрийца на карпатском фронте. Страшный чернобровый вахмистр Криволаев эти тереховские мысли сразу понял и улыбался, глядя, как вестовой порывается то выйти из амбара, то одёрнуть казаков.

Любопытство брало над совестью верх. Завидев меж солдатских спин вдавленную в сноп в самом углу белую ногу в задёрнутой юбке, Терехов уже не мог отвести взгляда. Он сорвал фуражку, утёр взмокшее лицо и привалился подле сруба на замасленный пень, стараясь рассмотреть средь клоков сена, под забритым казачьим затылком бабские глаза, словно бы в них должна была быть команда, приказ, как ему поступить. Но распластанная, истерзанная уже Аксинья лежала зажмурившись, выставив к насильникам одну рассечённую скулу.

– Не гневись, не гневись, Арсений Николаевич. Дело бабское, дело солдатское, – гаркнул вахмистр так, что все разом оглянулись на Терехова.

Чавкая сапогами по земляному мякишу, Криволаев стал у извивающегося в снопе по-над крупным бабским телом белобрысым Сретько и принялся, посмеиваясь, приговаривать:

– Ишь дрыгается!.. Чтось, Андрий? Никак в последний раз казачку справляешь?

Солдаты заржали. Сретько вздрогнул, выматерился и отвалился на сено, застегивая ширинку проколотых сеном шаровар. Губы его, мясистые и слюнявые, улыбались и шептали:

– Диво-то яке, хлопче! Шкидливу бабу взяти, що чортобиса… Це дило. Ще б коло треба.

Тут же в сноп уткнулись кулаки следующего по очереди. Без всякой уже надобности сжимали они раскинутые засинелые от бесстыдного мужицкого старания Аксиньины предплечья. Закуривая, подле Терехова примостился Сретько, в потянувшем дыму что-то певуче рассказывал про Польшу, про сладкую лагерную спробу паночки Кривалаев, медленно при том отковыривая пуговицы на ширинке и смакуя картину насилия. Терехова же в момент этот опалила горячечная мысль, что глаза бабе казаки отчего-то и не завязали…

В тишине девушка со свистом вздохнула и собралась продолжать, но председатель её опередил, привстав и опершись на стол:

– Спасибо… Достаточно.

– Да?.. Я и стихи тоже подготовила, – абитуриентка нервно одёрнула платье.

– Нет-нет, достаточно, – настойчиво повторил председатель. – Можете быть свободны… Ожидайте в коридоре.

– А-а-а, – протянула она, что-то соображая и подозрительно глядя на висевшие за комиссией настенные часы. – Ну так… ладно.

Каблуки поцокали обратно, но не успела Оксана дойти до дверей, как председатель окликнул ее:

– Синичкина! Скажите там, пожалуйста, что следующего мы пригласим отдельно.

Дверь закрылась. Золотистая ручка медленно поползла вверх, щёлкнула и замерла коротким поблёскивающим на солнце горизонтом.

– Итак, коллеги, – председатель оглянул членов комиссии, – что скажете?

– Нет, ну совершенное убожество какое-то, вы меня простите! – нетерпеливо вскинула миниатюрные, будто в пуантах, ухоженные ладони дама лет пятидесяти с рыжеватым пучком на темени. – С такими претензиями на жалость девочка и ток-шоу не потянет, а выдаёт… Выдаёт нам, видите ли… как насилуют. Мускул-то у неё, у героини, даже не дрогнет. Это уж я не говорю ни про мелодику, ни про тембр, ни про ужасный акцент… Спасибо, Пётр Петрович, что прервали это недоразумение!

– Что ж… – председатель, несколько опешив, развернулся к худощавому симпатичному блондину с короткими, причудливо уложенными кудрями. – А ваше мнение, Эрик?

– Нет, я полностью с Анной Владимировной согласен, – не сомневаясь, выдал блондин, оттягивая под светлым пиджаком ворот лазоревой футболки. – Не образ, а какая-то прямо… нелепость. Уж ладно туфли несуразные – к такому платью ни одна приличная обувь не пойдет, лучше бы босая пришла – но макияж вы видели? Во всём провинция. С таким вкусом и грацией ставить мне ей хореографию, ну это же просто неприлично будет перед публикой.

– Очень, однако, критически, – примирительно улыбнулся председатель. – Илья, найдётся, что возразить?

Сидевший с левого края стола крупный бритый налысо мужчина в тёмных, скрывавших пол-лица очках, страдальчески вздохнул и сделал крупный глоток минералки:

– Non potes contendere, si non negas aliquid…

– Послушайте, ну не о чем тут спорить! – перебил его дед с седым начёсом. – Уже по выбору произведения всё ясно. Шолохов – это не литература. Шолохов – это пропаганда! С такими предпочтениями определяться нужно совсем в другой вуз… Едут к нам из этих регионов, у них же ни одной нормальной темы нет!

– Аркадий Владиленович, не стоит так горячиться. – Председатель повысил голос, пытаясь охладить тон дискуссии. – Вы же знаете не хуже меня, что есть квоты… Нельзя так категорично отмахиваться от девушки.

– Ты мне, Петя, про квоты не рассказывай! – зарумянился в скакнувшем давлении дед, и челюсть у него задрожала от гнева. – Я сам тебя тридцать лет назад принимал! Я цену регионалам этим знаю, сил на них не хватает. Они ж из нас все соки высосут. Наприсоединяли. И все-то, выходит, там гениями оказываются, самородками!

– Вот-вот, – завёлся вдруг и блондин-хореограф. – Почему мы вообще должны оценивать происхождение, как на собачьей ярмарке… Ой! На выставке, то есть… Я третью постановку в том сезоне делал за патриотику. От меня уже двести френдов на Facebook^[1] отписались, и все иностранцы почти! Скеллер отписалась, и Джаркуш отписался вместе с мужем. Один Фурджато держится. Гастроли поотменяли, полтруппы уехало, а теперь ещё всех вот такими вот девахами заменять? Да как работать-то прикажете?!

– Пётр Петрович, – ледяным голосом проговорила дама. – А что… девочка эта какая-то особенная? По особенным квотам? Скажите нам, если так.

– Анна, ну что за фантазии! – не выдержал председатель и тут же, прикрывая своё раздражение азартом, хлопнул ладонью по бархату. – Ну надо же, какие у всех подозрения! Какой спор! Илья… не созрел ещё со своим впечатлением?

– Да голова уже трещит от ваших криков! – огрызнулся лысый, массируя виски. – Чего орать? Ну нужно нам принять из регионов, давайте примем. В чём проблема? Всех примем сразу…

– Не в регионах дело, коллеги. – Председатель встал и принялся прохаживаться перед окнами, разгоняя клоки тополиного пуха. – Мы оцениваем только способности абитуриентки. Видим мы её нашей студенткой или нет?

– Не вижу! – вскрикнул, выпучив глаза, дед. – Не вижу никаких способностей! Актёр – это не кривлянье. И не выдавливание слезы у зрителя. Это высокая миссия. Внутреннее благородство. А тут что? Одна конъюнктура… Она же просто займёт на сцене место достойных молодых людей.

– Про сцену не знаю. – Лысый мученик похмелья стянул наконец очки и щурился на свет. – Но видел ли кто-нибудь из вас, друзья, глаза этой девочки, когда она читала про слюнявые мясистые губы этого, как его там, Сретько? Это, я вам скажу, съёмка первым дублем, а столичные кадры… они такую эмоцию днями вымучивают. На стримингах искренности прямо дефицит, а именно её-то народ сейчас видеть и хочет.

– Мы, Илюша, не массовку в твои сериалы набираем, а служителей храма искусства, – устало парировал дед.

– Так давайте в храм искусства и вашего племянника отправим, Аркадий Владиленович. Что он на моей кафедре низким жанром мучается? – хохотнул лысый.

– Подождите, ну а зачем для этого обязательно поступать к нам? – оживилась дама. – Есть же чудесный театральный факультет в Краснодарском… этом… у Адаменко. В Ростове опять же. Можем дать ей рекомендации… Там и темы такие… людям понятнее.

– Вы, Аня, в том году и Севу Никчемкина предлагали в кукольный театр отправить, как непригодного для высокой драмы, – захихикал хореограф. – А теперь Сева у нас звезда курса. Да! Не герой-любовник, но все характерные роли – его... Можно, конечно, ключик, и к этой, из Луганска, подобрать, но меня, признаться, сомнения берут. Стоит ли сейчас, в таком положении тратить время на эксперименты с фактурой?

– Во-первых, Эрик, она из Мариуполя… эта девушка, – мягко поправил председатель. – А во-вторых, для чего же тогда существует наше училище, если не открывать и не воспитывать русскому искусству новые таланты?

– Эх, я вам так скажу, мои молодые друзья. – Дед тоже встал, подошёл к окну и прикурил сигарету. – За пятьдесят лет в этих святых стенах я ничего про талант предсказать не могу. Я ведь даже Печёнина, самого Александра Печёнина трижды срезал на вступительных! А он оказался такой большой актёр... Да что мы вообще понимаем об этой материи – талант…

– Вот-вот! – хмыкнул лысый, открывая вторую минералку и явно сожалея, что это не ледяной овсяный стаут. – Уж все мы наслышаны, как вы Печёнину рекомендовали возвращаться на завод... Но, тут соглашусь – что мы знаем о вкусах молодого зрителя? Кого они хотят видеть на сцене? Кому они поверят?

– Да я и собственного сына не понимаю, – грустно кивнула дама, теребя стебель пиона в вазе. – Ему, кажется, вообще искусства не нужно… а он ведь в театральной семье растёт в третьем поколении.

– Я вот думаю, – хореограф подпёр тонким кулаком подбородок, – что мы говорим о способностях, о талантах, а о жизни и опыте человека не задумываемся. Все сейчас обратили внимание на эту… тяжёлую сцену, а ведь девочка начала с переживания участников насилия, ещё как бы до всего этого насилия, которое перед зрителем пока не случилось. Илья правильно сказал, что она читала искренне. Подготовила, что вот – старые там солдаты теснятся, вот – дьявольский их командир и розовощёкий этот молодой, как ангелок, для контраста сцены… Я к чему? Мы когда ставили спектакль на тему прифронтовья, общались с местными ребятами. Так вот они в целые пласты сложных пьес и характеров проникают на природном чутье. Там опыт-то совсем другой у них, так, может, и талант другой…

– Что-то и меня в ней, наверное, зацепило, – призналась задумчиво дама. – Пусть и сцену эту я в её исполнении не прочувствовала. Этот холодок перед лицом насильников…

– Так это, Аня, всё же насилие не гражданское, к какому мы привыкли, а военное… такое разве сравнишь. – Лысый придвинулся к даме и положил ей руку на плечо.

Дама зажмурилась, вздохнула и заговорила быстрее:

– А как она эту фразу произнесла? Я даже записала: «в сноп уткнулись кулаки следующего по очереди. Без всякой уже надобности сжимали они раскинутые засинелые от бесстыдного мужицкого старания Аксиньины предплечья».

– Вот вам и выбор, Аркадий Владиленович, вот и пропаганда, – добавил хореограф. – А если она специально сцену эту взяла, чтобы так нас цепануть? Насколько это, получается, сильно?

– Да… вот так вышло у нас обсуждение, коллеги. – Председатель вынул белый платок с вышитыми буквами «ПП» и, прислонившись к подоконнику, стал протирать очки. – Что ж. Раз такие разные сложились мнения, но все мы согласны, что девушку нужно ещё послушать, предлагаю её пригласить. Время есть.

– Постойте. – Дед потушил в жестяной пепельнице на подоконнике сигарету и вернулся к столу. – Как вы там сейчас прочитали, Анна?

– Да вот, пожалуйста. – Дама протянула блокнот.

– Помилуйте. – Дед просмотрел запись, странно взглянул сначала на Анну, а затем на каждого члена комиссии. – Вы, наверное, что-то путаете?

– Нет, всё так, – ответил лысый, заглядывая в блокнот.

– А вы что же, сами не слышали? – спросил хореограф.

– Нет, Эрик, – едко ответил дед. – Я как фамилию Шолохова услыхал, сразу перестал слушать! Только вот это всё к Шолохову отношения не имеет. Он этого написать не мог.

– Я не знаток, как он там мог или не мог, но читала девочка сильно, – лысый почесал щёку. – Впрочем, сейчас проверим.

Все, кроме деда, достали смартфоны и стали гуглить отрывок. Аркадий Владиленович со смесью ужаса и отвращения глядел на них.

– Да вы не в себе, что ли?! Вы что там ищете? Шолохов. «Тихий дон». Там никакие казаки Аксинью не насиловали, такой сцены в романе нет!

Председатель недоумевающе оторвался от экрана и посмотрел на деда. Комиссия оторопело переглядывалась.

– Анна, поищите, пожалуйста, девушку в списках внимательнее. – Петр Петрович положил смартфон на стол и направился к дверям.

– Синичкина! – крикнул он в коридор. – Оксана Синичкина! Молодые люди, не видели девушку, последняя выходила? Нет?

– Пётр Петрович! – встревоженно позвала Анна. – Пётр Петрович!

– Да? – Он резко развернулся на каблуках и посмотрел на комиссию.

– И в списках её нет. – Дама растерянно держала экзаменационную ведомость. – Нет Синичкиной.