Милица

 

 

 

На этот раз снял квартирку в многоэтажке на Палилуле. С кондиционером, что приятно, но без стиральной машины – ужас. На улице адское пекло. Под сорок. За неделю грязных шмоток скопилось столько, что хочется всё к чёрту выкинуть и пойти закупиться новьём. Милица приехала из Сараева позже на пару дней, но это как раз она разведала – в квартале отсюда есть прачечная самообслуживания. Будешь завтра утром работать, я всё наше барахло отнесу. Так и говорит, смакуя во рту кайфовое слово: «ба-рах-ло». Милица – босанка (по-русски – боснийка), но болтает по-нашему – не остановить. И очень прилично. Филолог-славист, куда деваться!

Белград она теперь снова любит – время иногда и впрямь лечит. Училась здесь в университете, ещё до войны. Чуть не у самого Павича… Да, мы почти ровесники. Правда, я выгляжу на свои годы, а Милица – нет. Гораздо моложе – лет на сорок с хвостиком, не старше. Мне приятно, что подруга хороша настолько, что даже молодые официанты почти в любой кафане украдкой (ну, типа, я ж иногда отворачиваюсь) шлют ей воздушные поцелуи. Милице, ясное дело, приятно не меньше моего. Подозреваю, что гораздо больше.

– Саша, если б не ты, вот с тем блондинчиком я б сегодня намутила, – шепчет она, глазами показывая на статного парня лет тридцати за соседним столиком, что отхлёбывает из высокого бокала капучино. Оценщик плоти, бес его задери.

– Замутила, – насколько возможно невозмутимо поправляю я.

– Есть разница? – удивляется Милица, тут же доставая из сумочки дежурные блокнот с ручкой.

– Естественно, – улыбаясь, киваю я. – Намутила – это… Это как грязь ногами со дна пруда поднять. Намутить можно воду, понимаешь? Мутной может быть жидкость. Или грязное, немытое окно, через которое ничего, кроме силуэтов, не разглядишь. Или взгляд, но это уже иносказание.

– Окей, понимаю, – очень серьёзно говорит она, набрасывая заметку в блокнотик. – А замутить? Воду замутить разве нельзя?

– Конечно же, можно, – терпеливо объясняю я. – И в этом случае что намутить, что замутить. Значения слов почти идентичны. Но в сленге работают другие правила, ты же знаешь. Порой обратного значения просто нет. Тут больше интуитивно. Вот с блондином замутить реально, а намутить… – я задумываюсь. – Кстати, и намутить вполне себе. Но в первом случае это будет… Как сказать? Подцепить его, вместе отправиться в загул, а во втором…

– Как подцепить? Чем? – совсем запуталась Милица. Морщит лоб, не представляет, что написать.

– Я тебе вечером расскажу. На нашем сеновале.

– На чём?

– В постели, умница моя, – наклоняюсь к её уху, шепчу весело.

– А!

 

Близится полдень. Становится жарко настолько, что предлагаю подняться в квартиру, пересидеть самый зной под кондиционером. Да и поработать бы надо – роман пишется так медленно, что становится страшно: а успею ли я его вообще когда-нибудь закончить? Дурные мысли, появившиеся прошлой осенью после инфаркта, одолевают меня всё чаще. Пытаюсь их гнать поганой метлой, но получается, увы, не всегда.

– Никуда не денется твой роман, – говорит Милица, прижимаясь щекой к моему плечу.

Мы идём мимо малого Ташмайдана в сторону нашей многоэтажки.

– Слушай, Саша! – вдруг отстраняется она. – У меня есть большое хорошее предложение!

– Более хорошее, – поправляю я. – Или вообще – предложение получше!

– Не занудствуй, – морщится Милица. – Давай на Аду поедем, там замечательный пляж.

– Почему бы и нет? – жму плечами. – Только надо плавки купить, я не подготовился.

– А я прекрасно подготовилась! – слышу в голосе детское превосходство. – Купальник новый ещё зимой купила. От Бриони!

– Загибаешь! – смеюсь я. – Бриони не выпускают пляжных коллекций для женщин.

– Загибаешь? А! Ну да… Ну, не от Бриони, – краснея, медленно выговаривает она. – Вот ты меня в этом купальнике увидишь… И сразу захочешь его сорвать. Я опасная штучка!

– Я в курсе, что опасная, – пытаюсь быть серьёзным, но меня так и распирает от смеха.

Как вспомню наше с ней купание в Черногории…

Пляжные шорты покупаем в ближайшем универсаме. Безобразные до отвращения – какие-то дурацко-сиреневые (не перевариваю этот цвет) плюс длиной по колено. К сожалению, других на мой размер не находится. Но таскаться в жару по магазинам – такая перспектива нас обоих не вдохновляет от слова «совсем». Заскочив домой за купальником, вызываем такси и всего через полчаса мы уже на Аде.

Сава – удивительная река. Бирюзовая, какая-то вся под солнцем искрящаяся. Впадает в невероятно серьёзный и, наверное, оттого слишком уж бурый Дунай. Словно заигрывает с женихом, который на много-много лет её старше. С площадки в цитадели, откуда видно их слияние, открывается невероятное зрелище. Воистину гипнотическое – глаз не оторвать… Мы и сами, как две реки: она – небесно-бирюзовая Сава, я – Дунай. Старый и бурый.

Ада Циганлия – остров на Саве, рекреационная зона почти в центре столицы. Пляж действительно хорош. Тут жара ощущается не так, как среди домов – постоянно дует ветер. Ветерок. Свежий, влажный, прохладный. Деревьев много. Народу, наоборот, почти нет. Понедельник. Можно взять лодку на прокат. Или катамаран. Но мы выбираем обычный зонтик рядом с водой. Так почти до самого вечера под ним и валяемся, треплемся ни о чём. Она с блокнотом и ручкой. Сумасшедшая! Даже не искупались ни разу. Ближе к вечеру съедаем в ближайшем чепке по плескавице в лепинье – «балканские гамбургеры». Запиваем оглушающе холодным пивом. У меня аж зубы ломит и в горле першит. А у неё? Если и так же, не показывает виду. Ох, в натуре опасная! Притворщица…

– Ты ко мне в Сараево на будущий год прилетишь? – спрашивает Милица, когда мы идём к стоянке моторов.

Хочется крикнуть, что да! Обязательно, непременно. Но мысли… Обманывать её, давать ложные надежды? Кто его знает, что будет через год? Всё-таки мы уже не молоды, всякое может случиться. И с ней, и со мной. Не дай бог, конечно. И потом, наши страны – не столпы мирной цивилизации. Вечно нас трясёт. Увы.

– Постараюсь, – отвечаю я, когда удобно устраиваемся на заднем сиденье. – Точнее сказать не могу, прости.

– Тогда я к тебе приеду, – уверенно говорит она, прижимаясь ко мне, когда машина резко входит в поворот. – Твой Красношельмецк – красивый город?

– Нормальный, – говорю я, обнимая Милицу за плечо. – Не без претензий, но по сути самый обыкновенный. Классическая провинция. Была в Нови-Саде?

– Да, не раз.

Её рука хватается за пряжку моего ремня. Кладу свою ладонь поверх её. Не время. И не место.

– Ну, чем-то эти города похожи, – вздыхаю я, пытаясь продолжить разговор.

Она, понимая, чуть отстраняется.

– Чем же?

– Только не смейся, – говорю я. – Не будешь?

– Ты же просишь. Значит, не буду, – обещает Милица. – Так чем похожи Красношельмецк с Нови-Садом? Культура? Искусство? Много театров?

Вот, думаю, и ментальные разногласия у нас с тобой начались. Хотел сказать, что и там, и там понтов больше, чем тех же театров и вообще заслуг пред мировой культурой. «Стремление походить на Европу», – лезет в голову. А тут приходится корректировать мысль на ходу.

– Культуры в избытке, – киваю. – Но главное в другом: люди разных народов сосуществуют в мире и согласии. Национальная ж республика!

– Как Воеводина в Сербии? – перебивает она.

– Условно. Но можно сказать и так. Уж если кто кого и бьёт-калечит, то исключительно по пьяному делу. Или из ревности… Вневременные аморальные ценности.

– Дурак! – смеётся Милица и не больно бьёт меня в грудь кулачком. Потом резко становится абсолютно серьёзной: – То есть, за религию или по причине разнонародности у вас никто не ссорится?

– Разнонародность! – в восхищении реагирую я. – Классное слово, надо запомнить… Нет. По сути твоего вопроса – конечно же, нет. Нормально живём. Какая разница, православный ты, язычник или мусульманин? Мариец, босняк, татарин, серб, русский… Две руки, две ноги, посередине совесть.

– Ваша поговорка? Дай запишу! – и тут же лезет в сумочку за блокнотом.

– Тормози, – говорю я, кладя руку на её колено. – Это не поговорка. Экспромт.

– Хороший экспромт. Запишу…

 

Её дочь уж лет десять живёт в Германии – вышла замуж за албанца. Парадоксально, но лишь на первый взгляд. И то для нас, русских, заплутавших в собственных бесконечных границах. В компактной Европе это обычное дело. Мой сын тоже не первый год за бугром. То есть, за океаном. В Штатах. Выиграл green card и тут же уехал. Тоскуем, конечно – и Милица по своей, и я по своему. Но куда деваться? Вопрос выбора. Вправе ли мы настаивать, чтобы дети до самой нашей смерти были под боком? Вырастили и воспитали – уже плюс в карму. Жизнь продолжается. И у них, и у нас. Что, по гамбургскому счёту, неплохо.

Мы познакомились год назад в Черногории, в городе с аппетитно-пьяным для моего «типичного» земляка названием: Бар. Пляжи там, конечно, никудышные – валуны по всему побережью. Скользкие, острые, хрен в море зайдёшь, ног не переломав. Я выход из положения отыскал быстро – купил в супермаркете за какие-то копейки ядовито-жёлтые аквашузы, в них и купался. А вот Милица, тогда ещё безымянная «прекрасная незнакомка», о «спецобуви» не позаботилась. К моему счастью. Пришлось заносить её в воду. И вытаскивать на берег. Каждый день по десять раз. Все две недели. Ей очень нравилось! Пляжной публике, кстати, тоже. Представьте картинку: немолодой лысый мужик с отчётливым пивным брюшком сидит под роскошной пинией с банкой «Будвайзера» и слушает весёлый трёп симпатичной худенькой брюнетки, устроившейся рядышком с крохотной бутылочкой колы, зажатой между коленями. Вдруг мужчина резко поднимается на ноги, хватает хохочущую собеседницу за талию и, закинув её на плечо, тащит в море. Милица, не переставая смеяться, звонко колотит меня ладошками по голой спине. И все вокруг радостно хлопают. Перформанс. Бурные аплодисменты! Мы чувствуем себя расшалившимися детьми. Настроение обалденное. Искупавшись, при выходе на берег становимся рядом, берёмся за руки и раскланиваемся…

 

Темнеет быстро. Решили сходить в парк Калемегдан на концерт сербского джаза. Роскошный open air. Без всякого преувеличения. Я даже представить себе не мог, что джаз в наши дни может собрать такую толпу. Народу собралось тысячи две, если не больше. На сцене в окружении немолодых тёток и дядек симпатичная девчонка с роскошным голосом и не менее впечатляющей шевелюрой. Импровизации минимум, но поёт потрясающе. И вся площадь вместе с ней… Чудо! Люди – и стар, и млад – распевают джаз. Слева, совсем рядом, светится ажурный шпиль собора святого Михаила, чуть дальше и правее – Бранков мост в лучах невидимых софитов… Непередаваемое впечатление. Балдеем.

Сейшн заканчивается за час до полуночи. Идём по «белградскому Арбату» – улице Князя Михаила. Вокруг палатки, зонты, попсой дует из каждого утюга. Всё работает, даже книжные лавки. Россыпи разнокалиберных фонарей. Уже не так жарко, и народу вокруг столько, будто на дворе вовсе не ночь, а ранний вечер. Толчея, конечно, невыносимая. И чтобы вдохнуть полной грудью, сворачиваем в сторону Студенческой площади.

– Здорово устала? Домой? Автобусом?

В Белграде с общественным транспортом полный порядок. Он круглосуточный, причём ночами – бесплатный. Полезный опыт. Я давно оценил, но передать некому. На родине лишь посмеются.

– Совсем не устала, – качает головой Милица. – Давай ещё погуляем. Тут близко, на Дорчоле, когда-то бывала маленькая кафана…

– Недалеко, – поправляю, – была.

– Отстань, зануда! – смеётся она. – Так вот, тут… близко… бывала… маленькая кафана. Когда я училась в университете, мы с девчонками ходили туда пить вино и есть холодное мясо. Заглянем? Может, ещё не закрыли?

Удивительно, столько лет прошло, а та самая кафушка по-прежнему на месте. Возле небольшого старинного дома под деревьями три столика в клетчатых скатёрках. Два заняты – сидит молодёжь, накачивая растущие организмы пивом из огромных «октоберфестовых» кружек. Садимся за третий. Меню нет. Но из дверей тут же появляется пожилой седобородый мужчина в белом фартуке. Подходит вразвалочку.

– Добро вече, господо! Что бисте желели да попиете? – улыбаясь сквозь роскошные усы, спрашивает он и смешно трёт нос.

Всё понятно без переводчика: спрашивает, чем угостить.

– Здрав! – приветствую я.

– Добрый вечер, – говорит Милица по-русски. – Кувшин домашнего вина и холодной говядины.

– О! Господа из России? – на прекрасном же русском спрашивает мужчина.

Я обращаю внимание на висящий над входом югославский флаг. Ясно, язык в школе учил.

– Да, из России, – кивает Милица и тут же густо краснеет. Это заметно даже в тусклом свете одинокого фонаря.

Совсем врать не умеет. Прихожу ей на помощь.

– Я из России, а моя прекрасная спутница… Как сказать? В общем, принимающая сторона.

Все трое смеёмся. Потом владелец кафаны – точно-точно владелец, у официантов другие повадки, – идёт в помещение и минут через пять выносит огромный – литра на три – запотевший стеклянный графин и блюдо с кусками холодной говядины. Сзади семенит крохотная улыбчивая бабулька с хлебной корзиночкой и двумя гранёными стаканами. Хозяйка! Молодняк с соседних столиков уважительно кивает, все тянут вверх большие пальцы. Мы раскланиваемся, но не выдерживаем – опять смеёмся.

– Приетно! – говорят в один голос добродушные старики.

– Хвала! – почтительно отзываемся мы.

Вино восхитительно. Мясо ещё лучше. Ночь становится по-чеховски томной…

 

Мы дома. Лежим в темноте под кондиционером на широченной продавленной кровати. «Сеновал». Пьём из кружек «зпакованное» владельцем кафаны в пластик недопитое домашнее вино, доедаем мясо. Всё оплачено. С собой брать не запрещено. Наоборот, приветствуется. Чёрт! Давно же мне не было так хорошо… Милице тоже. Это не просто слова. Чистая правда – врать она совсем не может.

– Закурим? – спрашивает. – Найди что-нибудь под пепельницу.

Тянусь за блюдцем, ставлю его между нами.

– Вообще-то хозяин квартиры запрещает здесь дымить, – равнодушным тоном предупреждаю я.

– Думаю, он не будет возражать, – отвечает Милица, дёргая шнурок бра, и, пошарив рукой, достаёт откуда-то снизу (из-под кровати?) длинную сигару в изящном деревянном пенальчике.

Cohiba Behike.

– Обалдеть! – я не верю своим глазам. – Откуда такая роскошь?

– Места надо знать, – отвечает она с моей фирменной интонацией, – и кубинский язык! Дочь зимой из Германии привезла.

– Тебе?

– Мне? Я ж не курю… Тебе.

Я ни о чём не спрашиваю – захочет, расскажет. Ищу рукой на полу брюки; отыскав, шарю в карманах в поисках зажигалки. Наконец нахожу. Милица маникюрными ножницами срезает кончик сигары, передаёт мне. Прикуриваю. Кольцами выпускаю дым. Думаю рискнуть, затянуться, но она уже тянет свою тонкую руку:

– Эй, я тоже хочу!

– Ты ведь не куришь! А это вообще мне. Нет?

– Ну не жопь! Саша! Твою позицию!

Всё-таки она здорово шарит по-русски. Говорит почти без акцента. И схватывает всё на лету. А хозяин будет выглядеть идиотом, если устроит скандал из-за запаха. За такие ароматы надо в ножки кланяться. Настоящая ж «Коиба»! Кастро, Брежнев, Тито… История, однако! География авторитарных режимов.

За окнами светает. Сигара за час превратилась в горку пепла. Вино кончается; от мяса одно воспоминание – конечно, приятное. И любовью мы сыты, кажется, на годы вперёд, но тянемся друг к дружке… Неделю осталось нам быть вместе. Всего неделю… Нет! Целых семь дней – и мы их проживём на всю катушку.

– Саша, мы сегодня спать будем? – тихонько позёвывая, спрашивает Милица. – Четвёртый час. Как же ты будешь утром работать?

– А никак, – отмахиваюсь я. – Тринадцать лет пишу этот злосчастный роман, думаешь, одно утро что-то изменит?

– Думаю, да, – отвечает без иронии, вполне серьёзно.

– Вот и я так считаю, – соглашаясь, вздыхаю. – И потому эти семь дней проведу только с тобой – напитаюсь вдохновением на год. К лаптопу до отъезда даже не притронусь, веришь?

Естественно, она верит. Но уже сопит, уткнувшись носом мне в подмышку. Заснула…

 

Мы не знаем друг о дружке практически ничего. Только то, что походя наболтали в лёгких и, по сути, пустых разговорах на каменном пляже славного черногорского Бара. Она, конечно же, в курсе, что я давно пишу, разведён, невесть сколько времени живу один, люблю Адриатику, обожаю Белград. И я в курсе – она тоже сто лет одинока, преподаёт русский и чешский в университете, училась здесь, в столице тогда ещё Югославии, кандидатскую защищала в Праге, докторскую – в Минске. Синий чулок. Это факт, в который, глядя на её фигуру и вообще стиль, совсем не верится. Помнится, говорила, что когда-то был и муж. Но он умер аж тридцать лет назад, когда дочь только родилась. Не на войне погиб, что было бы в порядке вещей, а в чистом поле. От молнии. Поэт, любил гулять в грозу… Надо бы ей посочувствовать, но я не могу. Потому что прекрасно помню, как летом восьмидесятого, аккурат перед самой Олимпиадой, в моём родном Берёзкино, что тянулось вдоль самой окраины Красношельмецка, молния попала в сбежавшую с чьего-то двора свинью. И не раз, не два; трепали языками, что чуть не с десяток разрядов долбануло тогда в бедную хрюшку. И как весь следующий день на месте её гибели пахло, словно из доброй шашлычки. Мы с пацанами натурально захлёбывались слюной… Надо бы проявить участие. Но с какой, простите, рожей я буду ей соболезновать? При всём желании не получится.

Мы почти не знакомы. Но когда я прилетел нынче в Сербию, сразу захотелось позвонить именно ей. Вот зачем я сохранил её номер? Вот зачем я сохранил её номер! Набрал. И она взяла трубку после первого же гудка. Словно ждала. Ждала? И бросив всё, пару дней спустя приехала ко мне на автобусе. Потому что не смогла взять билет на самолёт. Это она говорит. Но мне кажется, что Милица боится летать. Даже не летать, а просто высоты. Наша квартирка на Палилуле на седьмом этаже, прекрасный вид на малый Ташмайдан очаровывает. Зачаровывает… Думаете, сколько раз она вышла на балкон с момента заселения? Верно, ноль. И в окно старается не выглядывать. Имеет ли это значение? Нет.

Как нет у нас и будущего… Нам страшно взлететь.

Я люблю её. И, наверное, поэтому не смогу вывезти к себе на постоянку. Красношельмецк – прекрасный город для туристов, неплохой для работы. Но не для жизни – спилили почти все скверы, застроив отдохнувшие земли унылыми «историческими» достопримечательностями. Да, скверов мало. И вообще нет уютных «домашних» кафе. Жуть… Она тоже меня любит. Чувствую. Всем сердцем. Но тоже не смогу переехать к ней в Сараево. Слишком уж много условий. Или условностей…

Но мы обожаем Белград. Искренне, от души. И крохотная надежда, что будущее всё-таки есть, существует. Коль звёзды сойдутся… Когда сойдутся звёзды… Мы друг дружку ждали всю жизнь. Так дай нам Бог ещё чуть-чуть вечности. Дай, пожалуйста! Хватит быть жопой.