Осколки. О Бытии и Ничто литературного творчества

«Я знаю, что придаю человеку нечеловеческий облик и делаю воздух малопригодным для дыхания... Но я утверждаю, что жизнь требует самопожертвования, которая, в свою очередь, рождает смертельную тревогу. Я один из тех, то не считает предназначением человека беспрерывно расширяющееся производство, кто напоминает ему о священном ужасе...» – пишет Батай в книге «Прóклятая часть».

 «Будь я одинок, мне первому пришлось бы оправдываться. Но ведь и отцы "спокойного человека" приносили жертвы. И я сказал об этом умерщвлении животных и людей – а оно было, – что оно представляет собой загадку, которую он должен разгадать, если ему дорога жизнь и он хочет оставаться тем, кто есть: спокойной, рассудительной личностью! Как могло случиться, что повсюду люди независимо друг от друга совершали один и тот же загадочный поступок, что все они испытывали потребность или видели свой долг в ритуальных убийствах живых существ?» – пишет Батай в книге «Эротика».

 «Вопрос о жертвоприношении необходимо признать последним вопросом. И обратно, совершенно ясно, что всякая попытка ответа на последний вопрос должна одновременно разрешить загадку жертвоприношения. Никакой спор о бытии, никакая метафизика не имеют смысла, если не принимают во внимание игры, которую жизнь была вынуждена вести со смертью». 

«Жертва погибает, и тогда все присутствующие причащаются некоей стихии, которая проявляется при ее смерти. Вслед за историками религий назовем эту стихию сакральным. Сакральное и есть непрерывность бытия, открывающаяся участниками торжественного обряда, сосредоточивших внимание на гибели дискретного существа. Благодаря насильственной смерти прерывается дискретность единичного существа; остальные тревожно переживают в обрушившемся на них безмолвии то, что осталось после жертвоприношения – непрерывность бытия, в которую вернулась жертва».

«Люди приносят в жертву первины урожая или же скотину, чтобы изъять растение или животное из мира вещей. Принцип жертвоприношения состоит в разрушении, но хотя это разрушение бывает порой даже полным (как в обряде всесожжения), все-таки жертвенное разрушение не есть обращение в ничто. Жертвенный обряд стремится уничтожить в жертве вещь – и только вещь. Жертвоприношение разрушает реальные узы подчиненности объекта, исторгает жертву из мира пользы и водворяет в мир недоступной разуму прихоти», – пишет Батай в книге «Теория религии». – «Когда предназначенное в жертву животное вступает в круг для заклания жрецом, оно из мира вещей – закрытых для человека, не являющихся для него ничем, познаваемых им извне – переходит в мир сокровенно-имманентный ему, познаваемый так, как познают женщину в акте плотского обладания. Тем самый предполагается, что человек и сам перестал быть отделенным от своей сокровенности, как он отделен от нее при трудовом подчинении... Жрец провозглашает: "Сокровенно я принадлежу суверенному миру богов и мифов, миру яростно-безрасчетной щедрости, подобно тому как жена моя принадлежит моим желаниям. Я изымаю тебя, жертва, из мира, где ты была и не могла не быть сведена к состоянию вещи, обладая смыслом, внеположным твоей сокровенной природе. Я вновь призываю тебя к сокровенности божественного мира, к глубинной имманентности всего сущего"».

А теперь вдумаемся в смысл слова «сокровенность»... Со-кровенность... «Со» – приставка, корень – «кровь»...

Вспоминается известная формула: «Мы с тобой – одной крови».

Жертвоприношение есть причастие к непрерывности всех и вся в смерти.