Посиди и подумай

 

 

Посвящается моим родителям.

 

 

Утро. Легкий ветерок проник в окно, пошевелил волосы. Сейчас, в пять часов, это еще приятно.

Потом будет жара.

Промокшая спина быстро высыхает, и снова, и снова. Волосы стали жесткими. Запаха собственного пота я давно уже не чувствую. Привык. Человек ко всему привыкает.

Восемь шагов в ширину, двадцать в длину. Окно под потолком. Четыре грязно-белые каменные стены. С каждой я сегодня уже поговорил. Больше пока не с кем.

Начинается новый день.

 

 

*   *   *

 

Для чего, собственно, человека сажают в тюрьму? Не за что, а именно для чего?

Для того же, видимо, что и в детстве, когда отец сажал на скамью в углу внутреннего дворика и не велел вставать, пока не разрешат.

«Посиди и подумай».

Подумать мне есть о чем. Нет такого человека, которого бы не за что было посадить подумать.

Все мы что-то успели натворить на этом свете. Как там в «Гамлете»?

 

«– С ними обойдутся по их заслугам, принц.

– Нет, лучше, чтоб вас черт подрал, любезнейший! Если с каждым обходиться по заслугам, кто избежит кнута? Обращайтесь с ними лучше, чем они того заслуживают.»

 

Обожаю это место. Высшее достижение человеческой мысли. Я и сам всегда старался никого ни в чем не обвинять, по крайней мере, в глаза, хотя за этим прячется обыкновенная трусость: сам боюсь того же. Вот как все просто, оказывается, и милосердие тут ни при чем.

Визг решетчатой железной двери. Входит Деметриос, как всегда, мрачный и молчаливый. Сует мне миску с едой, кружку воды. Ждет, когда я все это уничтожу (впрочем, долго ждать ему не приходится). Так и не сказав ни слова, забирает посуду и выходит. Визг двери.

Пообщались…

О нем как-нибудь позже. Он – самый добрый и деликатный человек, волей судьбы заброшенный сюда. Не исключая меня самого. Потом, потом. Не упустить бы главную мысль.

Итак, посиди и подумай. Предаваться воспоминаниям – занятие не из приятных. Слишком много того, что хотелось бы добавить. Как в рукопись, еще не переписанную набело. Еще больше того, что хотелось бы изъять.

Художнику проще. Он может написать свой портрет так, что намеки поймут только посвященные. Скажем, темно-карминный румянец на щеках героя – краска стыда за свои прегрешения. Черный фон внизу у его ног – жалоба на несправедливость судьбы. А просветы в облаках над его головой – надежда на то, что высший суд, несмотря ни на что, будет к нему милосердным.

Надо попытаться. Рисовать я не умею. И красок у меня нет. Все, что сейчас есть в моем распоряжении – это слова.