Посиди и подумай

Как мало, в сущности, нужно человеку для счастья.

Одно слово.

Я сижу на своем ложе с закрытыми глазами, обхватив руками колени и запрокинув голову. С моей шеи уже исчезла повязка, и даже шрам почти не виден. Я здоров. На дворе осень, самое благодатное время в году – жара спала, погода ясная, дожди еще не начались. И как хорошо на душе.

Сегодня мне дали третье свидание с семьей.

Женщина за решеткой опять изменилась. Она показалась мне выше ростом, шире в бедрах, ее красота вызрела, как осенний плод. А главное, она преобразилась внутренне. Вместо робкой надежды глаза моей жены теперь выражают уверенность и покой. Что-то в моем деле сдвинулось с мертвой точки. Дина никогда не радуется слухам, намекам или обещаниям. Только реальным событиям.

Я робею в ее присутствии. Со дня нашей женитьбы прошло тринадцать лет, она окрепла и возмужала, и теперь показалась мне чуть ли не матерью. Не по возрасту, в моих глазах она по-прeжнему молода и желанна – по сути. Женский пол – старший в мире. Я снова убедился в этом.

Рядом с моей женой, крепко вцепившись в ее юбки, стоит трехлетний мальчик. Его голова уже покрыта, как того требует обычай. Волосы точно такого же цвета и структуры, как мои. Рыжеватые колечки успели сильно отрасти на висках, а спереди и сзади были недавно острижены – в первый раз. Мы с сыном смотрим друг на друга.

Взгляд у него пристальный и испытующий. Видимо, ребенок начал что-то понимать, чувствовать незримую, но ненарушаемую границу между своей семьей и остальными жителями еврейского квартала, который для него сейчас ни много ни мало – весь мир. Он видит выражение материнского лица при встрече с соседкой, слышит приглушенные разговоры деда с бабкой, посвященные его будущему, и нет-нет да уловит упоминание моего имени. Всегда робко, всегда вполголоса. Другие дети провожают его взглядами, полными ужаса и жгучего любопытства. Когда все играют, он стоит в стороне, как его ни подталкивает мать. И раз или два он уже ввязывался со сверстниками в драку. Он успел кое-чему научиться на этом свете, и его не обманешь.

И вот теперь перед ним отец – незнакомый, чужой, почти забытый. Он худ и оборван. Виски тронуты сединой. Пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривая. Он в и самом деле виновен, если так прячет глаза и не смеет заговорить с единственным сыном. Мальчики на улице сказали правду.

И тогда я протянул правую руку сквозь решетку и опустил ладонь ему на голову. Горло перехватило от волнения, но я пересилил себя и произнес стандартную фразу, которую отец обращает к сыну:

– Да благословит тебя Господь, и да уподобит тебя праотцам нашим Аврааму, Исааку и Иакову.

Выражение его лица не изменилось. Но чуть шире открылись глаза, и я увидел, что они тоже одного цвета с моими. Он открыл рот, помедлил. Он никогда раньше не произносил это слово.

– Отец, – сказал ребенок.