Нерождённая

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за ноябрь 2025:

 

На чтение потребуется 14 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Деревня Ильяки окружена кляксами топких болот, сокрыта в камышах и вязком иле. О деревне не ходит легенд – она и вовсе стёрта с карты чьим-то неосторожным пальцем. Место обособленное, забытое, промозгло-холодное.

Тринадцатилетняя Инга мечтает о тепле, о пальмах, о благодатной земле. О садах, пестрящих апельсинами и лимонами, которые она собирала бы в подол ситцевого сарафана, об обточенных тысячелетними ветрами камнях на побережье и синей-пресиней воде. В общем, обо всём фантазийном и недосягаемом.

Истории о жарких странах Инге рассказывал её дед-авантюрист Иван, в молодости объездивший весь земной шар вдоль и поперёк. Что заставило его вернуться в эти гиблые места? Инга знает лишь то, что это было связано с бабушкой Прасковьей, рано лишившейся зрения, и юное сердце находит лучшим объяснением дедушкино желание стать опорой любимой женщине.

Но и дедушкино время подходит к неизбежному концу.

Дедушкины пальцы смыкаются на тонком девичьем запястье, в уголках сморщенного рта пенится слюна, подслеповатые глаза тщетно пытаются найти источник голоса, но по внучке скользят бессмысленно. Инга, сдерживая булькающие в глотке рыдания, гладит дедулю по тыльной стороне ладони, шепча слова утешения. Бабушка раскачивается из стороны в сторону, свесив ноги с тахты, а в руках перебирая чётки. Её губы сжаты как монолит. И ни одного, даже самого скупого слова мужу, с кем было прожито ни много ни мало – пятьдесят лет.

Перед последним своим вздохом Иван так сильно сжимает внучкину руку, что та синеет, и погружается в небытие. Инга вздрагивает. Из глаз брызгают слёзы.

– Помер Иван? – раздаётся скрипучий бабушкин голос через полчаса, когда заплатанное покрывало уже насквозь пропитано внучкиными слезами, а её всхлипы потихоньку утихли.

– Помер, ба, – бесцветно отвечает Инга. – Надеюсь… Надеюсь, он там… В лучших краях, в каких бывал. Там и ананасы, и кокосы, и…

Прасковья прыскает желчно. Скалится жёлтыми пеньками зубов.

– Не был он нигде. Врал, плут.

 

 

*   *   *

 

Инга идёт к колодцу – ноги проваливаются в сугробы рыхлого снега. Кирзовые сапоги на вате мокнут, коченеют в них пальцы. У колодца молочник, дядя Боря, набирает второе ведро. При виде Инги он натужно улыбается, ставит наземь полное ведро, расплёскивая студёную воду, потирает обветренные ладони.

– Инга, девочка, помочь тебе?

Инга кивает молча, тупит взгляд. Ведро дядя Боря забирает.

– Помню, как въехали твои бабка с дедом, полвека назад. Я тогда совсем сопляк был – лет пятнадцать, – шмыгая покрасневшим носом-сливой, говорит он.

Инга поднимает к нему заволочённые подступающими слезами глаза.

– Правда? Я думала, они всегда тут жили.

– Нет. Вот шуму-то было! В нашу глушь да и неизвестно откуда. Парень – молодой, статный, а с ним пигалица чуть постарше меня, годков семнадцати: глаза марлей перевязаны, наощупь ходит, всё за его локоть цепляется. Как оказалось, ещё и на сносях тогда была, бедолага…

«Кто ж тебя так, Прасковьюшка?» – помню, татко мой спрашивает.

А дед твой ему: «Девки, дуры, сглазили!». И хохочет – даже слова ей не дал вставить. А та мрачная всё время, молчит, разрешилась не пискнув даже, как кошка. Папку твоего родила, а кормить-то нечем – молока у неё не было. Сеструха моя старшая, Алёнка, как раз в тот год первенца родила, вот и батька твоего выкормила!

Натягивается верёвка. Ведро, покачиваясь, тянется сильными дядькиными руками наверх. Он ставит его на каменный оголовок.

Дядя Боря перекрещивается, возведя на мгновение глаза к небу.

– Царствие ему небесное. Мировой мужик был.

– Вы верите, что дом сам тогда загорелся? Что мамка с папкой оттого богу душу отдали, что невнимательны были? Иль поджог кто?

– Много ль у твоих родителей врагов-то было? Не верю я, что было кому дело до их убивства. Все их любили! Повезло вам с Иваном, что уцелели, он хоть и поджарился, а выжить – выжил. Здоровый как конь, до последнего был живчик…

Инга буркает слова благодарности. Забирает воду.

 

Дома Инга стягивает с себя потяжелевшее от влаги войлочное пальто с чужого плеча, скидывает сапоги. Ведро оставляет в коридоре.

Пощипанные морозом малиновые щёки, русые волосы колтуном спутаны. Пальцы-ледышки онемели. Инга заходит на кухню. Там бабушка, укутавшись в дымчато-серую шаль, в зимней полутьме глядит на зажжённую спичку. Рыжие всполохи отражаются на умиротворённом лице. Белые зрачки-лунные камни неотрывно прикованы к флажку пламени. Ингу передёргивает.

– Ба, вы чего?

Прасковья подносит ладонь к огню – тот ласкает кожу, пожирая её. Прожигая её. Инга в два шага пересекает пространство крохотной кухоньки, отбирает у старушки спичку. Задувает. Прасковья незрячими глазами глядит на обугленную ладонь.

– Вы в своём уме?!

– Сожги дедовы вещи, – тихим командным тоном произносит бабушка. – Книги, письма. Там, в подвале.

– Они, наверное, отсырели все.

– Поди погляди. Делай что говорю, дура.

 

В подвале – ящики, в них – книги. О приключениях, старые энциклопедии, научное что-то, заумное. Инге любопытно – откуда оно всё, в глуши-то? Словно профессорскую библиотеку обокрали. Инга недоуменно достаёт кипу пожелтевших бумаг – буквы размыты, края растворяются на кончиках пальцев. Натыкается на бабушкино свидетельство о рождении.

«Аникина Прасковья Андреевна». Год рождения – 1886.

Инга хмурится, поднося свечу ближе к тексту, чтобы лучше разглядеть. Если дедушка с бабушкой поселились тут пятьдесят лет назад, в 1910-м, значит, на тот момент ей должно было быть двадцать четыре года. Но дядя Боря сказал, что она по приезде была семнадцатилетней невеличкой. Крохотулькой совсем. Легко разве молодую женщину спутать с подростком?

Свидетельство о браке, письма какие-то… Вырезка из газеты. «В с. Вишнёвка произошло исчезновение – пропали сёстры Аникины, дочери плотника Аникина Андрея Тимофеевича. А также му…»

Запись обрывалась. Не было видно, и каким числом датировалась заметка. Инга неуютно ёжится. Поднимает глаза кверху – сморщенное лицо Прасковьи повёрнуто к ней, словно насквозь видит. Старушка бегло, по-змеиному, мажет языком по нижней губе. Инга прижимает к груди пахнущие сыростью и плесенью бумаги, словно боясь расстаться с ними.

– Чегось сидишь там как мышь? Интересное что нашла?

Инга яростно мотает головой, потом осознаёт бессмысленность своего действия. Ойкает.

– Нет! Нет, ничего, ба. А вы откуда знали, что тут дед хранит?

– Я, может, и слепая, но не тупая. Догадывалась.

– Рука болит? – переводит тему Инга.

Бабушка язвительно прыскает.

– Мне боль давно нестрашна.

 

 

*   *   *

 

Инга расстилает на мягкий песок покрывало – полосатое, розовая полоска через белую. Вода серебрится, волны плавно качают виднеющееся вдалеке торговое судно, а Инга хочет отправиться в путешествие. На корабле с алыми-алыми парусами. Как Ассоль. И чтобы ветер путал в её волосах морской воздух, и чтобы платье развевалось ярким знаменем, и хлопчато-белая кожа окрасилась бронзой!

Инга ложится на спину, прикрывает лицо широкополой соломенной шляпой, спускает с плеч лямки купального костюма, обнажая ключицы. Солнце печёт, подрумянивает. Слышен гогот чаек.

Резко чувствуется жжение в лёгких. Пытается встать, но чьи-то руки держат, пригвоздив к месту. Ладони скользят к её шее, медленно смыкая жилистые пальцы.

– Тише, Инга, тише… – шепчет чей-то голос. Инга пытается вырваться, но лишь неистово бьёт ногами песок. Мычит, извивается…

 

Инга раскрывает глаза, пробуждаясь с шумным вздохом. Рот широко распахнут. Из кухни светлым отголоском играет пламя свечи. Укутавшись в одеяло по привычке, Инга голыми ступнями шлёпает по скрипучему полу – половицы под ней едва не прогибаются. Бабушка сидит у печи, сгорбившись. Глаза устремлены на икону.

– Ба? Всё нормально?

Прасковья молчит.

– А почему вы не Параскеве молитесь? По имени ж…

– Меня Полиной крестили. Аполлинарией. Моя святая покровительница.

Прасковья сухими губами оставляет на двух пальцах поцелуй и, найдя другой рукой наощупь икону, касается ими лица Аполлинарии. Инга морщится, замечая, как стучат виски. И к горлу подкатывает склизкий ком тошноты. В ушах что-то клокочет.

Инга сглатывает слюну.

– Так и будешь над душой стоять? Либо иди спи, либо садись, – говорит бабушка, подталкивая неустойчивый табурет к Инге.

Инга послушно садится. От печи валит тепло, и одеяло спадает на колени.

– Зачем так топите?

– Холодно.

Настенные часы монотонно тикают, вклиниваясь в молчание.

 

– Расскажите мне все с самого начала. О том, что произошло с вами и с дедушкой.

Прасковья мрачно ухмыляется.

– Ну, слушай, Инга… В Вишнёвке людей жило мало, как и почти в любой деревне. Дьякова Ивана все знавали как чудака, интересующегося самыми непрактичными вещами в мире: наукам своим обучался, наладил общение с кем-то из ближайшего города – книжки тот ему высылал. Дочитает иной фолиант, а его батюшка им то дверь подопрёт, то печку стопит. А Иван злится, бесится, говорит, мол, тёмный вы народ, в ученье благость не признаёте! Главное – и уметь-то всё умел: и серпы, и косы ковал, и кожевенным делом занимался, и отцу моему, плотнику, с обработкой леса помогал – а душа всё равно к чему-то эдакому тянулась… Хоть и преуспевал во всём, что хлеб бы могло приносить – и ладно, а мечтами жил, иллюзиями... «Вот поступлю в университет!» – говорит, соломинку меж губ сжав, глаза от удовольствия закатывает, как сейчас помню...

Съездил он в свою Москву, в университет пробовался, на факультет географии... Поступил, конечно. Вот прощанье-то было! Отец наказал: воротишься недоучкой – убью. Иван из последних сил учился, да от отчисления его это не спасло – пропускал много, работал, чтоб за учёбу платить. Воротился. Дьяков старший убить-то не убил, а трёпку устроил. Велел жениться и голову не морочить, дурь эту выбросить, забыть.

Пришёл Иван свататься к моей сестре старшей, Прасковье. Той за двадцать уже перевалило, а всё в девках сидела, ждала кого-то. Я уже тогда понимала, что Дьякова ждёт, только признаться боится. Папа наш любил её страшно, потому и замуж отдать не спешил – потакал ей в её прихоти. А мама потакала ему, хотя все по ней видели, что лишний рот кормить ей не хотелось жуть как.

Пашка, так я звала Прасковьюшку, за Ивана пойти согласилась. Тот к нам с тех пор часто захаживал. Сидим втроём, чай пьём, напеку пряников, папа на работе пыхтит, мама – за шитьём в уголочке сидит. Пашка хохочет. А Иван истории рассказывать мастер был, заслушаться можно было. Вот и я под его влияние попала. Они тогда уже поженились, жили у Дьяковых, родители Ивана уже преставились тогда. Захожу как-то, а Пашки нет – помогала роды у соседки принять: врач-то наш, Георгий Львович, в город уехал. Мне Иван и говорит: «Садись, Полька, я тебе расскажу про отставного пьянчугу-офицера, который напротив меня клетушку снимал...», – ну я и села. И слушала. Смотрю, глазами хлопаю. Красивый, зараза, был – ресницы длиннющие, смоляные, брови над ясными голубыми глазами нависают. А сам – светлый-светлый, нимба не хватает. Крепкий детина, выше меня на полторы головы! Ну и чего мелкой дуре не влюбиться? Кто б меня научил тогда, что мужики от скуки таким соплюшкам головы дурят?

Не заметила, как с ним в койке оказалась. Лежит с голой грудью, листает журнал какой-то натуралистический, листочки да цветочки разглядывает. А я одеваюсь, стыдливо платьице заштопанное запахиваю, щёки красные, в голове бедлам.

– Так кого ты хочешь, Иван? – спрашиваю робко. – Меня или её?

А он смотрит равнодушно так, лениво меня взглядом исследует.

– Кипарисы увидеть хочу. И северное сияние.

Поднялся, я глаза жмурю, чтобы срам его не увидеть. Оделся. В погреб слазил, самогон достал, по рюмкам разлил и смотрит на меня выжидающе. Выпивает залпом не морщась. И всё это без слов, без объяснений. Я фыркнула, убежала, дверью хлопнула.

Чувства растрёпаны, бегу – не знаю куда. Ливень был, но у сестры остаться ждать её возвращения не могла – то ли вина грызла, то ли злоба, то ли ревность. Слегла почти на три недели с гриппом, думала, умру. Пашка поначалу часто заходила, помогала, а я в лицо её смотреть не могла – тошно было, да сознаться в своём предательстве не хотела. Ивана ни разу не увидела. Кое-как меня выходили, вернулась к привычному быту. Надеялась, забудется тот день, но каждый раз, как их вдвоём видела, зубы от бешенства скрипели. Ненавидеть стала. Пашка это почувствовала. Не разругались даже – молчать друг с другом стали, не переглядывались даже. А потом я узнала, что от того единственного раза... Ребёнка жду.

Пошла к Пашке, трясусь. Зима, а на мне лишь летняя косынка, потому что в шерстяной мамка ушла, валенки папины взяла... Выгляжу смешно, нос от слёз щиплет, руки-ноги ходуном ходят... Пашка дверь распахивает, глаза по пять копеек. Ивана дома нет. На кухню приглашает, воду на чай кипятит. Дую на одеревеневшие пальцы, мысли в кучу собираю...

– Ребёнка жду, – говорю.

Пашка охает, ладони ко рту изумлённому жмёт. Подходит ко мне, пытаясь приобнять, я её руки от себя отпихиваю, смотрю затравленно. Ухмылка бесовская.

– Как? Вне брака? Ты что, Полька, дурочка? А мы уже год ребёночка завести не можем... От кого? – причитает она, ходя по комнате взад-вперёд.

– Догадайся, – произношу ядовито. – Только с вами, родненькими, и общалась.

Прасковья замирает. Пытается что-то по глазам моим понять.

– Ты врёшь!

Смотрю холодно, зубы по-волчьи ощерены. Пашка всхлипы давит. Подходит ко мне, за плечи меня трясёт, по щекам хлещет. Стою безвольно, а у самой внутри что-то поднимается.

– Да как вы.. Как? Неблагодарная, сколько я с тобой с детства носилась! Чтоб ты моего мужа, змея, соблазнила?!

Её руки вцепляются в моё горло, сдавливают. Сама слезами давится, нос красный, ногтями мне шею царапает, к стене жмёт. А у меня в глазах темнеет, мир расплывается – лишь её лицо, искажённое чем-то чудовищным, кровожадным, безумным. Убить меня была готова. Я уже не соображаю, ощупывая ладонью столешницу, натыкаюсь на деревянную рукоятку. Раз, и нож уже у неё в животе – фартук продырявлен, по ткани багряное пятно расползается. Взвизгивает, назад отшатывается, за живот хватается. На лице паника, не понимает толком, что происходит. Последнее, что я видела, но среагировать не смогла, парализованная, это как она чайник с плиты хватает. Кипятка мне в глаза плеснула... Боль адская...

Пришёл Иван. Уже плохо помню, что дальше было... Я ему объяснила, что беременна, хоть и язык заплетался. Я не видела, но слышала, что он мечется по дому как раненый зверь. Потом взял себя в руки, посадил меня в телегу, тело Пашки мы с собой забрали, потом в реку выбросили... Оказались в Ильяки. Я под Пашиными документами и жила. Так получилось, что при рождении меня не зарегистрировали. Так что, формально, на свете только одна Аникина существует – Прасковья. Одна под этим именем родилась, вторая – сдохнет. А я и вовсе... Нерождённая.

 

Инга смотрит на бабушку во все глаза. Мигрень усиливается. Хаотичные мысли путаются, врезаясь друг в друга.

– А родители? Как они умерли?

Бабушка оборачивается к ней. Лицо постное, ничего не выражающее. Кожа синюшная, глаза осоловелые, уставшие. По виду – вот-вот свалится навзничь.

– Несчастный случай. В тот день в доме должен был быть только твой дед.

Инга замирает. Сердце в груди бьётся в сумасшедшем ритме. Её кренит в сон, ноги судорогой сводит, и она падает с табуретки. Перед глазами плывёт, она опирается ладонью о пол, тщетно пытаясь приподняться. Вместо этого её выворачивает. Горло дерёт от рвоты.

Позади с глухим грохотом на пол падает бабушка.

Инга тщетно пытается отдышаться, но не выходит. Подбородок измазан рвотой, потные пряди липнут ко лбу. Слабый голосок пытается вытеснить тишину тихим зовом о помощи.

Веки Инги смыкаются, и гримаса страдания на лице сменяется флегмой.

 

 

*   *   *

 

– Вот как это так, да? От печки угорели! Бедная девочка, – причитает дядя Боря за поминальным столом. В одной руке сжата полупустая рюмка водки, в другой – солёный огурец. – Никто в семье нормальную судьбу не получил... Уж не думал, что она так... От газу-то угарного... того.

Дядя Боря опрокидывает рюмку под хмурые переговоры за столом.

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в ноябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: