Вторсырьё

Первое стихотворение я написал в шесть лет. Оно называлось «Про танк» и состояло из трёх строчек и рисунка – танк со звездой размером в половину танка. Из дула шёл огонь. Я хотел нарисовать немца, на которого направлен был огонь, но слева уже не хватило места, и в дальнейшем всем, кому я читал эти три строчки, я подсказывал, что «там стоят немцы». Тогда же я подружился с немецким военнопленным, шофёром. В свободное время он сажал меня на колени и давал порулить. Теперь стрелять по немцам мне уже не хотелось, и по рисунку получалось, что огонь из моего танка был направлен неизвестно на кого. Поэтому стихотворение я забросил, заодно и стихотворчество.

Второе стихотворение я написал только спустя три года. Посвящено оно было самому моему любимому, на то время, человеку – Иосифу Виссарионовичу Сталину, ко дню его семидесятилетия.

Наш мудрый и славный учитель и вождь
Всем сердцем своим и всей силой своей
И дал он России и силу и мощь,
И нет человека умней и сильней.
Сталин знает много,
Он видит далеко.
Светлая, как око,
Голова его.

По этому произведению уже что-то можно было сказать о поэтическом даре его автора: смена ритма, образный ряд (голова сравнивается с оком). Я прочитал его в обстановке, которой слушатели старались придать максимальную торжественность, к чему обязывало само событие. Запомнилась картинка: несколько взрослых лиц беспомощно переводят смущённые взгляды по кругу (а все были, что называется, свои) и одобрительно кивают. С одной стороны, слушатели поняли, чего стоят мои стихи – они готовы меня похвалить, но так, чтобы я никогда больше не брался за стихотворчество. С другой, – ребёнок делится выражением любви к такому человеку. Как быть? Сказать, что стихи бездарны, сдерживал повод. Сказать, что талантливы, не позволял здравый смысл. Конечно, тогда мне такой глубокий подтекст был неведом, но, видимо, из-за неопределённости оценки я опять три года «не брался за перо».

В шестом классе мне было поручено написать для сатирической стенгазеты что-то вроде эпиграфа. Я написал:

Говорят, критика – лекарство от болезней.
Чем больше критики, тем полезней.

Через какое-то время одна из моих одноклассниц нашла в своей парте записку с похабщиной. На мою беду, содержание записки было уложено в стихотворную форму, все решили, что автор я, так как, кроме меня, в классе поэтов не было. Я пытался отбиться тем, что стихи бездарные, я такие написать не мог. Не сработало: все считали, что стихи нормальные, «очень даже отличные», как утверждала героиня стихов. С одной стороны, это было признание поэтического дара – лестно; с другой – уверенность коллектива в том, что я мог совершить такую пакость, – обидно. Первый урок того, как непросто художнику утверждать себя и своё творчество в общественном сознании. В конце концов, истинный автор был разоблачён, передо мной извинились, но писать стихи мне уже не хотелось.

Тяга к стихотворчеству вернулась только в семнадцать лет вместе с первой влюблённостью. Но мне не ответили. Как и все юноши в такой ситуации, по этому поводу я разразился стихотворением. Запомнил только первые четыре строчки:

Нет, не быть мне в стихах Есениным,
и в любви я, как он, не грешил.
Пару строк своих, матом просеянных,
я тебе посвятить решил.

Дальше действительно было много мата, но, к моему удивлению, стихи понравились довольно строгому ценителю поэзии – моему отцу. Он их несколько раз переписывал и дарил своим знакомым. Потом я узнал, что они вот так же расходятся по городу, и кто-то меня зачислил в новую надежду отечественной поэзии. Чтобы как-то поддержать этот неожиданный имидж, я написал ещё немного стихов, в основном, неоконченных, потому что никогда не мог ответить себе на простой вопрос: что я хочу сказать?

Нашим соседом по дому был известный в республике поэт Анатолий Имерманис. Как-то он встретил меня на лестнице и сказал, что читал меня («Что-то про Есенина») и просит зайти почитать что-нибудь ещё. Можно даже сегодня вечером. Я пришёл. Поэт угостил меня вином с фруктами, улёгся на тахту и стал слушать. Я прочитал несколько вещей с оговоркой, что «всё ещё в работе». Он сказал: «У тебя явный поэтический дар, ты приноси мне читать всё, что напишешь. Не стесняясь. Я готов стать твоим наставником». Домой я прибежал окрылённый. Родителям сказал: «Анатолию понравились мои стихи, он даже переписал про Есенина (это я уже приврал для убедительности; но так как отец сам это делал, получилось достоверно). И он предложил приходить к нему в любое время, читать стихи». Мать с отцом многозначительно переглянулись и мать сказала: «Это, конечно, хорошо, Анатолий известный поэт, но будь, сынок осторожней: говорят, он любит мальчиков».

Помню, что мое желание заниматься поэзией после этого эпизода сразу сдулось. Задело, что интерес к моему высокому творчеству может быть вызван интересом низменным. А, может, испугался, что в этом пространстве отдаваться пришлось бы не только поэзии