Тишина

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за ноябрь 2025:

 

На чтение потребуется 10 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Наталья Андреевна всё никак не могла помереть. Третьего дня приехал врач, смотрел на неё сквозь мутные толстые стёкла очков, после чего сказал, дескать, нет никакой надежды на выздоровление, и уехал. Её муж, Матвей Тимофеевич, худой и придавленный к земле чиновник, довольно высокопоставленный, но оттого как будто даже особенно грустный, в первые дни всё сидел у её постели и держал за горячую от лихорадки руку, но потом не выдержал и ушёл, и стал бродить вместо этого по дому с таким пустым и остекленевшим взглядом, что казалось, вместо глаз у него линзы с докторских очков.

Наталья Андреевна же всё больше смотрела в потолок и отрешалась от мира, и было в этом её состоянии что-то настолько жуткое, что служанка Глаша наотрез отказалась заходить к ней в комнату и только крестилась и причитала. Пришлось нанять сиделку, сухую и скорбную женщину, настолько тихую и безмолвную, что порой Матвей Тимофеевич представлял, будто это призрак его жены, отделившийся от её тела, но всё ещё прикованный к нему. Он никак не мог запомнить её имени, всё новое проскакивало сквозь его сознание как сквозь решето и падало куда-то в темноту, куда Матвей Тимофеевич старался не глядеть.

Как-то раз он вошёл к себе в кабинет и подумал: «О господи, какая здесь тишина!». Было холодно, осенний ветер задувал сквозь щели в стенах и прогнивших оконных рамах. Матвей Тимофеевич было принялся читать книжку, но слова убегали от него, а он напрягался всё сильнее и старался ухватить вечно ускользающий от него смысл написанного. От этого напряжения ему стало только хуже, отвлечься не получилось; тогда он встал и нервно заходил по комнате, и ковёр поглощал звук его и без того тихих шагов. Непонятная тревога ворочалась в нём, и он никак не мог понять, откуда она взялась. «Наталья Андреевна ведь всё равно помрёт, это уже теперь точно, – говорил он себе, – так чего же тогда тревожиться?». И каждый раз понимал, что тревожится он даже ведь не за неё, а за себя, за себя будущего, которого точно так же в любой момент может сразить мучительная, долгая и безнадёжная болезнь. И ему не нравились эти озарения, они полосовали ножом по его оголённой душе, и он старался закинуть их в ту же темноту, куда улетали все остальные его мысли.

 

А в это время в своей комнате лежала Наталья Андреевна и смотрела неморгающими глазами в потолок. Вот уже несколько дней глаза эти не закрывались больше чем на секунду. Наталье Андреевне было страшно засыпать, потому что сон был похож на смерть, а смерти своей она боялась. В общем, ночами она не спала, у неё было много времени, чтобы думать, и она думала. Особенно много она размышляла о том, что вот она лежит, уже мёртвая, и как бы неотвратимость смерти свела на нет все отведённые ей секунды, сделав её живым трупом. А тогда выходит, размышляла Наталья Андреевна, что человек, когда узнаёт о своей неминуемой смерти, тут же становится трупом... но тогда в чём же разница? Вот муж её, он ведь живой? Но так и он умрёт, и смерть его также неотвратима, как и её, а значит, и он тоже труп и родился уже трупом, мертворождённым. На этом месте мысли всегда путались, плавились в огне лихорадки, и она раз за разом, насколько позволял её затухающий разум, начинала распутывать этот клубок и всё пыталась распутать его до конца, болезненно, с какой-то маниакальной упёртостью. Но Наталье Андреевне становилось всё хуже и хуже, с каждой секундой жизнь в ней угасала, и вскоре она уже не могла думать связно. Вот и теперь она лежала, и перед её мёртвым взором скакали обрывки слов и образов. Родился уже мёртвым... мертворождённый... мертворождённый...

Третьего дня её исповедовал священник... а может, и вчера это было... дни для неё слились в единую вязкую массу. Она помнила тонкий запах ладана, исходивший от него, его чёрную тихо шуршащую рясу. И почему они всегда ходят в тёмном? – подумала она. И так тоскливо, а тут ещё он...

– Почему вы всегда, батюшка, ходите в тёмном? – спросила она у него.

Батюшка что-то говорил ей про отречение от мирских благ, про скорбь и про кротость, но она не слушала. Ей было неинтересно, на самом деле. Теперь, спустя три дня, ей казалось, что в комнате всё ещё пахнет ладаном. Но ведь так не могло быть...

 

Матвей Тимофеевич увидел, что часы в его комнате остановились. Циферблат настаивал на том, что сейчас начало третьего, хотя за окном уже темнело; и что теперь на веки вечные и всегда будет начало третьего. Матвей Тимофеевич смотрел на замершие стрелки, как будто хотел вновь запустить их силой своего взгляда. Странно, как тихо... ни звука. Окна его выходили на маленький двор-колодец, оттуда и не могло доноситься никаких звуков, но всё же... хотя нет, вот ворона каркнула... вот где-то вдалеке громко выругался дворник. Но все эти звуки будто бы только и добивались того, что подчёркивали общую тишину, словно пытались с ней бороться и своей беспомощностью на её фоне делали её ещё тише.

Безмолвная и безымянная служанка вплыла в комнату, где лежала умирающая. Та никак не отозвалась на её появление, скорее всего, даже не заметила. Служанка положила ей на голову мокрую холодную тряпку, в заведомо безуспешной попытке хоть как-то сбить жар, и тут Наталья Сергеевна тоже ни выдала никакого участия. Взгляд её, мутный и отрешённый, смотрел уже куда-то в совершенно другое измерение, которое точно не имело ничего общего с этой тесной комнатой.

– Тоскливо помирать, а всё равно придётся, – вздохнула служанка, и села рядом, и принялась молчать.

 

На следующее утро к Матвею Тимофеевичу пришёл друг, Алексей Петрович, тоже чиновник, из того же ведомства, чрезвычайно высокий и неловкий человек. На входе в квартиру он неуклюже споткнулся, смущённо улыбнулся Глаше и принялся тереть лысину от пота, хотя та была совершенно не потная. Глаша привела его в кабинет к Матвею Тимофеевичу, который ночью очень дурно спал и теперь сам выглядел так, что только в гроб ложись. Алексей Петрович ничего не сказал, даже не поприветствовал его, а только кивнул головой куда-то в неопределённую сторону и неловко скривился, но Матвей Тимофеевич, понял, что это вопрос.

– Ещё мучается, – коротко ответил он осевшим, растрескавшимся голосом.

Через полтора часа, когда они оба знатно перебрали вина, он подался вперёд, долго молчал и цокал языком, а потом всё же сказал:

– У меня ведь револьвер в столе... вот тут лежит в этом ящике... я уж думал и прекратить её страдания, да только как потом это скроешь... и всё равно стыдно мне, что она лежит и мучается из-за моей слабости.

Алексею Петровичу стало дурно. Он уже успел пожалеть о том, что пришёл в этот дом, где каждый умирал, и где он и сам начал, кажется, помирать, медленно, но ужасающе неумолимо и безнадёжно.

– Не вздумай, брат, не вздумай, – только и сказал он и принялся с остервенением тереть лысину платком.

 

В комнате умирающей Наталья Андреевна внезапно пошевелилась, облизнула пересохшие губы и обратилась к сиделке:

– Как вас зовут, голубушка?

Задремавшая была старушка вздрогнула.

– Марфа Петровна меня звать, – ответила она, скривив губы от какого-то скорбного, но до конца не понятного и трудноосязаемого чувства. Не жалость это была, нет... вернее, не только одна жалость, а что-то ещё и другое, кроме неё.

– Подайте воды.

Марфа Петровна подала. Больная пила медленно, и каждый глоток давался ей с трудом, она даже не смогла приподняться, и сиделке приходилось буквально заливать ей воду в горло, и Марфа Петровна всё боялась, что Наталья Андреевна захлебнётся, хотя страх этот был до ужаса глуп и неуместен.

– Спасибо вам, голубушка, – сказала Наталья Андреевна и... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в ноябре 2025 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: