Папа

 

 

 

Часть 1. Папа

 

Его не стало слишком рано. Мне было одиннадцать, мама была не в себе, постоянно плакала. Я ничего не чувствовала, только смотрела на неё, говорила с ней, держала её руки в своих. Искала её взгляд, чтобы зацепиться за её горе и хоть немного забрать его. Я была ещё маленькая, но уже большая. Это мама стала вдруг маленькой, и я не знала, что с ней делать. Они с папой долго были счастливы вместе: слишком долго, чтобы она почти позабыла свою жизнь до него. Были только он и потом я, мы втроём.

Последние лет пять он много болел – сердце. Я плохо помню то время: скорая за скорой, врачи, больницы. Он тяжело всё переносил. Мы почти не общались с ним. Наверное, совсем не общались. Я не помню. Мама полностью растворилась в нём, отделилась от меня, вернее, оторвала себя от меня. Я была вроде с ними, но отдельно – сама по себе. И мне было страшно, очень страшно, что так будет всегда. Я тогда не понимала, что «всегда» – не бывает. Бывает только «тогда», «сейчас» и «потом». А «всегда» – это что-то очень большое и небывалое.

 

«Тогда»

В «тогда» мы с папой были не разлей вода. Он всё время куда-то водил меня, и я помню только свою радость от этих мест, людей, своих впечатлений. В общем, мне каждый раз было всё равно, куда мы идём: лишь бы с папой. Моя крошечная ладошка в его большой тёплой руке. Он что-то рассказывает мне, смеётся, смотрит на меня со своей папиной высоты... Помню его улыбку под чёрными усами... Я смотрела на него и думала: какой же он красивый!

Тогда я была счастлива: я была с папой. Мы возвращались домой, и я, счастливая, взахлёб рассказывала маме обо всём: где мы были, что видели... Мама смеялась и подгоняла нас к столу. «Вы же голодные!» – всё приговаривала она, помогая мне переодеться и поглядывая на папу – он прятал улыбку под своими красивыми усами и заговорщически подмигивал мне. Я смотрела на него, на маму, и моё детское сердечко часто билось от какого-то правильного ощущения – наверное, счастья.

 

«Сейчас»

«Сейчас» было пугающим, потому что всё резко изменилось. Папе часто становилось плохо, мама хлопотала вокруг него, вызывала врачей. Я слышала звуки болезни, разговоры, которые путали мои мысли. Я слышала свой страх. Мама смотрела на меня, но как будто мимо, я её почти не чувствовала. Думаю, она была напугана ещё больше меня, но не могла позволить себе запереться внутри себя, как я. Я оставалась ребёнком и нуждалась в игре, в общении.

Я помню дедушку, маминого папу. Он был рядом, оставаясь спокойным и очень надёжным. Но в том «сейчас» мне это не было нужным. Я не ценила это. Мне хотелось как «тогда», с папой. Меня как разрубило надвое. Одна часть во что-то играла, читала книжки, разговаривала. А вторая, запертая внутри меня, – слушала, что происходило в доме, с папой, который болел. Болезнь забрала его у меня. Я боялась болезни. Мне казалось, она заберёт всех нас по очереди.

 

 

Часть 2. Две «мои»

 

Я больше не увижу их: её, ещё такую маленькую, и вторую «её» – которая стала для меня всем. Я смотрю на серую стену перед собой, пол, дверь в палату и окно. В окне – ветка какого-то дерева, корявая, уже, наверное, старая, как и всё дерево, старая и безжизненная – как я. Перевожу взгляд налево – капельница, вливает в меня по капле «жизненный сок»... Интересно, это старое дерево всё ещё питается соками земли, или ему уже всё равно, доживает свой век, равнодушно возвышаясь над землёй, вяло впитывая влагу?..

Оставлять за собой – трудно, дереву легче – оно само по себе, не на кого оглянуться. Я тоже был как дерево, сам по себе – раньше, до «них». Только по сторонам смотрел, иногда – наверх, если отвечал на свои вопросы – правильно ли живу. Когда они появились, сначала одна, потом вторая, это было так, будто они были всегда – ветками на мне.

Маленькую я запретил привозить – не хочу, чтобы она запомнила отца таким – погасшим, серым. Это сейчас.

А тогда... Мы много смеялись, я шутил, а она, будто впитывая юмор, пыталась остроумно отвечать. Получалось не всегда смешно, но весело. Я держал её крошечную ладошку в своей, пока она не становилась чуть потной, потом мы меняли руки – это был ритуал, она говорила, что когда идёт «с моей другой стороны», видит всё иначе. Я задавал вопросы, она подробно отвечала, охотно давала объяснения и делала выводы. Едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться над очередным «глубокомысленным изречением», я делал «лицо», и поддакивал, или задавал ещё вопросы, чтобы сделать ей приятное.

Говорливая хохотушка, девочка, которая разделила мою жизнь на «до» и «после». Мой ангел, моя дочка. Я не увижу её больше. И она – она тоже останется без меня.

Капает «жизненный сок»... Вливается, «продлевает» мне жизнь. Мне бы домой, чтобы не здесь, – дома. А придётся – здесь, потому что дома они испугаются. Меня всё равно потом увезут оттуда, так что – какая разница. Дом у меня внутри. А раньше я был внутри дома.

Я помню, как мы с ней наполняли его, украшали, прибирали, делали его тёплым и живым. Сколько спорили, ругались, как развесить картины, как расставить книги, где будет стоять стол. Потом мирились, за бокалом белого говорили, говорили: про маленькую, про дом, про нас... Я смотрел на неё – мою любимую женщину, мою жену, ту, которая стала для меня всем. Я больше не увижу её. Как она будет... Как они будут без меня...

Нет ничего на этой серой стене. Я уже вижу эту пустоту, она заранее зовёт меня, обещает, что я буду видеть её постоянно: бесцветную и беспросветную. Смотрю на капельки – тоже бесцветные, капают без смысла, равнодушно так... Кажется, последняя... да, всё. Закончилось. Не звать никого.

Потом пустота. Пустота потом... А сейчас я слишком хочу увидеть их: одну маленькую и ту, которая стала для меня всем. Я ещё вижу дерево в окне и ветки, они тянутся ко мне, чтобы попрощаться.

 

«Потом»

«Потом» он умер. В больнице. Я не была у него, он не хотел, чтобы меня приводили, чтобы я видела его таким – слабым, совсем не похожим на моего любимого папу. Мама была там. Я так боялась за неё. Она была сильной и слабой одновременно. Я не знала, что от неё ждать, и ждала её. Она не взяла меня на похороны, не хотела, чтобы во мне осталось это воспоминание – видимо, неосознанно хотела сберечь наше с ним «тогда». Её не понимали и осуждали за это. А я благодарна ей за это решение до сих пор.

Я плохо помню папу. Он был со мной слишком мало, в том далёком детстве. Он никогда мне не снится. И только когда я нарочно начинаю о нём думать, я попадаю в наше с ним «тогда» и чувствую любовь к нему. От этого становится больно, и я заставляю себя верить, что он со мной – «всегда», а это что-то очень большое и небывалое.