Жизнь Ершова

Светает за окном,
И страх уходит прочь.
Туман, как молоко,
Разлит по миру.
Плывёт моё окно,
Плывёт моя квартира.
И я.
На корабле
По имени "Земля".
Светает за окном.

Печальны образа.
Печален лик Христа.
Но поднятой рукой
Он нас благословляет
На путь длинной в строку,
Вдоль чистого листа.
Печален лик Христа.

Зелёные глаза…
Печальны образа…
Тревожные места…
Лазурь воды чиста…
И понял я,
Что с неба голубого
Взглянули вниз
Зелёные глаза,
Упали вниз
Зелёные глаза
Живого Бога!

Захлопнуто окно.
Нечитан том Моэма.
Кончается зелёная тетрадь.
Но не кончается
Тревожная поэма.
Ведь кто-то всё равно
Не должен спать.
И не кончается
Тревожная поэма…

С тех пор толком и не спал… Этой поэмой и закончился "поэтический период" в моей жизни. И как бы ни смеялся мой друг Лёша Жерехов, мол – "поэма про Моэма" (с ударением на первый слог, как и положено в фамилии английского писателя), а мне дорога и поэма и все мои, даже самые слабые, стихи. Да разве ж он кончился – "поэтический период"? Нет, никогда он для меня не кончится. И разве ж можно единое Слово разделить на поэзию и прозу? Только по слабости нашей человеческой…

Зачем я, вообще, всё это писал? Я пытался найти ключ к самому себе, к творчеству, которое и есть вся моя жизнь. Я его не нашёл, он глубоко спрятан. Может быть, в детстве; может быть в том неведомом, что было ещё до рождения; в неисчислимой череде моих предков… В душе моей.

Я вспоминаю себя – молодого солдатика: в пилотке, сдвинутой к уху, в "хэбэшке" застиранной, с расстегнутым воротом, в сапогах кирзовых. Солнечный день, асфальтовая дорожка, ветерок. Я иду в казарму и вдруг останавливаюсь, бегу обратно, судорожно отпираю дверь, взбегаю, бухая сапогами по железным ступеням на второй этаж, пишу:

Я закрою свой дом на золотой ключик.
Я брошу тот ключик в старый тинистый пруд…