Алмаз

 

 

 

В конце лета 1930 года неспокойно было в хуторах нижнего Дона. Начальство из Азова вызывало хуторян на собрания и говорило про какие-то колхозы, что всё отныне будет общее и жизнь будет другая. Хуторяне слушали агитацию и, придя домой, обсуждали новые порядки, непонятные казакам.

Тихо и мирно спал хутор. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь сумрак ночи. С Дона веяло свежестью, после Ильина дня зори уже холодные. Петухи наперебой, как на параде, голосили, встречая утреннюю зарю.

Проснулась Анисья, потянулась спросонья. С вечера долго не могла она уснуть: перед глазами мелькали картинки минувшего дня. Лишь под утро её сморил сон, но ей приснился кошмар, от которого она очнулась на рассвете. Голова была тяжёлая, как будто она и не спала. И тут вспомнились ей вчерашние поминки по её мужу, хорунжему Ивану. Сорок дней уже пролетели, как помер её соколик, сложил свои натруженные руки. Комок подкатил к горлу Анисьи, но она не дала волю слезам. Малая Наташка девяти лет спала с ней, не хотелось её будить. После смерти отца боялась она спать в своей койке, вот мать и жалела младшенькую. Одеваясь, Анисья по привычке нацепила завеску^[1], в кармане которой лежала бечёвка. Ею привязывала она хвост к коровьей ноге, чтоб корова не била им во время доения. В мгновенье как из ушата обдало её холодом. «А коровы-то в стойле и нет! Вчера свели с база проклятые вместе с телушкой», – вспомнила казачка.

После поминок ввалились во двор двое приезжих из ОГПУ с председателем сельсовета Микешкой, да два солдата с винтовками. Стали спрашивать про Ивана: «Где белоказак Михеев Иван Яковлевич 1889 года рождения?». На что тётка Ульяна, старая казачка и сватья Анисьи, с дрожью в голосе им сказала:

– Ты, Микешка, совсем умом тронулся, не видишь, что горе у людей? Тока помянули Ивана, царствие ему небесное. Чего спрашиваешь?!

Один из приезжих, долговязый с папкой в руке, резко оборвал Ульяну:

– Гражданка, вы кто? Жена Михеева? Если нет, то молчите, пока не спросят. Кто Михеева Анисья?

Вдова сидела за столом и нервно тёрла рушником тарелку. Анисья встала:

– Я – Анисья Михеева.

Долговязый резко повернулся на голос. Он увидел женщину лет сорока, среднего роста, с гордой осанкой и дивной красоты. Большие серые глаза и правильные черты лица были столь притягательны, что взгляд было не оторвать. Повисла пауза, долговязый на мгновение забыл о своих полномочиях, но суетливый Микешка, толкнув его в бок, спросил:

– Опись будем делать или так изымем?

Кашлянув, долговязый, дабы скрыть смущение, хриплым голосом ответил:

– Всё по порядку, пиши.

Открыв папку, он зачитал Анисье постановление об изъятии её имущества, так как «она является женой белоказака и врагом рабочего класса и крестьянства». Прочитав всё, он захлопнул папку и уже от себя изрек:

– Счастье его, что подох, а то в Сибири лес бы валил и живьём гнил.

Анисья молча выслушала все обвинения и казалась внешне спокойной, но внутри неё рос праведный гнев. Ради детей волевым усилием она сдержала себя.

Детей у Анисьи было пятеро: старший Егор, уже женатый, сноха на сносях. К Покрову ожидали Михеевы внука или внучку. Катерина шестнадцати лет, Михаилу – четырнадцать, чернявый, в отца, с горячим характером. Устинье – двенадцать вот только минуло, да бойкая младшая Наталья девяти лет от роду. Всего Анисья рожала пятнадцать раз, но выжили только эти пятеро, самые крепкие и выносливые дети. В голове Анисьи кружились мысли, в висках стучало как в кузнице.

Во дворе, где ещё стояли деревянные столы и лавки, не убранные от поминок, не расходились по домам соседи и близкие родственники. Люди с тревогой смотрели на военных и хуторского председателя в ожидании развязки событий.

Дед Аким, старый добрый казак, который застал ещё Японскую войну, обратился к пришедшим с вопросом:

– Граждане председатели, за что вдову казните? У неё ведь дети остались, пожалели бы бедную ради Христа!

Долговязый, круто повернувшись на каблуках к Акиму, зашипел на него:

– Шёл бы ты отсюда, старый пень, и не лез не в своё дело, а то быстро в кутузку угодишь, не посмотрим на твои годы!

Непрошенные гости двинулись в сторону база, где в деннике стоял красавец дончак, каурый с тёмной полосой по хребту и белой звёздочкой на лбу. В день помин оставила Анисья коня на базу, старший сын Егор подложил ему сена в ясли. Давно уже нужно было перековать каурого, да тоска по отцу останавливала молодого казака.

Алмаз заржал, чуя чужаков, и нервно заплясал в деннике. Конь Ивана был гордостью хутора. Это был резвый иноходец, и при прежней жизни брал бы он призы на атаманских скачках в Новочеркасске.

Микешка залетел в денник, и глаза у него бешено загорелись: давно он тайно желал, чтобы Алмаз ходил под ним. Но конь был с норовом, чужих не признавал, и как только Микешка хотел его взнуздать, тот взбрыкнул и чудом не задел долговязого.

– Тпру, скаженный, чего ты? Вот я тебя!

Анисья не выдержала:

– Оставь, Михей, я сама выведу! – и решительно, но с заботой надела на коня узду. Она хотела было погладить коня, но Микешка дёрнул из рук поводья. Алмаз косил глазом на чужаков, и нервная дрожь пробежала по его спине.

Анисья шептала:

– Иди, иди, милый, так надо.

Алмаз нехотя пошёл за Микешкой, но перед воротами пронзительно заржал и встал на дыбы, вырвавшись из рук председателя. В мгновенье ока он перемахнул через плетень и галопом помчался по улице в вольную степь. Микешка, выпучив глаза, растерялся. Второй уполномоченный, низенький и косой, в портупее, гаркнул солдатам с винтовками:

– Догнать эту белую контру!!!

Но не тут-то было. Солдаты были пешие, без коней. Они рысцой двинулись в сторону займища. Но разве можно было догнать строевого дончака! Алмаз мчался во всю прыть, и только облако пыли поднялось вслед ему.

Дед Аким хитро улыбался в седые усы и думал: «Где вам, лапотникам, догнать казачьего коня, да ещё такого! Разве Алмаза поймать? Да он умнее человека будет. У них с Иваном какая дружба была! Приучил он коня на свист приходить. Иван только голос подаст, так Алмаз ляжет и замрёт как неживой. Иван его Егору готовил, да жизнь во как повернула. А тут пришли демоны – Алмаза забирать! Обломится им, не таков конь казачий, он им в руки не дастся. Только что ж дальше, жалко Алмаза, нету сердца у этих нехристей!».

Поручив солдату искать жеребца, долговязый с Микешкой продолжили изымать скотину с база Анисьи. Намотав верёвку на рога, другой красноармеец привёл корову с телушкой со степи, где в хуторском стаде они мирно паслись. Рыжая корова, натянув повод, влекла солдата в сторону база. Животное не понимало, почему его не пускают к яслям, ведь там ждут его любимые угощения: тыква и корнеплоды, заботливо приготовленные хозяйкой. Нетель же беззаботно взбрыкивала, заставляя служивого крепко держать верёвку.

– Твои? – спросил долговязый.

Анисья не поднимая глаз ответила:

– Да, мои Любава с Ночкою.

– Забирай, – скомандовал косой.

Тут Анисья не выдержала:

– Что ж вы, ироды, делаете?! Ведь кормилицу со двора уводите, впереди зима, Наташка ещё дитё совсем, чем кормить буду? Хоть телушку оставьте, ради Христа прошу.

Тут косой заорал на Анисью:

– Молчать, сволочь белая, телушку тебе? Смотри, а то сама лес поедешь валить, ещё хоть слово вставишь!!!

Анисья побледнела, у неё закружилась голова, но она устояла на ногах. Дитя в утробе её ощутимо зашевелилось. Взглянув на Мишу, младшего сына и зная его горячий нрав, она дала знак ему, чтобы молчал и не натворил глупостей. Мишаня, со слезами на глазах и сжатыми кулаками, побежал за хату, в огород. Из последних сил он старался молчать, но острое желание схватить отцовскую шашку и порубить этих подлых людишек не покидало его. Девчат увела к себе тётка Ульяна, пока в усадьбе Михеевых хозяйничали новые власти.

Егор, ушедший с «тяжёлой» женой раньше с обеда, был в неведении о событиях, происходящих в родном доме.

Солнце уже клонилось к закату, когда со двора Михеевых выехала телега, гружённая добром хозяев. Сзади на привязи шли за телегой Любава с Ночкой. Баз опустел. Мотал ветер раскрытые ворота амбара, да курица-квочка ходила по двору с десятком подросших цыплят: мудрая мать увела их в огороды при первом появлении незнакомцев.

Тем временем дед Аким потихоньку ушёл со двора Михеевых, а сам задними дворами посеменил к Егору, старшему сыну Анисьи, на край хутора. Старый казак спешил предупредить Егора, рассказать про конфискацию, а главное, Аким горевал об Алмазе, о красавце-дончаке, судьба которого была не ясна.

 

Солнце поднималось над Доном, освещая гладь реки. С щебетом рассекая воздух над землёй, метались ласточки. Роса бисером рассыпалась по траве, и мелкие капельки блестели на солнце. Анисья вышла во двор, чтобы затопить печь под навесом. Летом жарко на Дону, и печь в хате не топится. Казачки мастерили на улице низкую печку для готовки, по местному – кабица. Растопив печь, завела вдова блины на молоке Любавы. Сняв первый блин, вдруг разрыдалась Анисья, дала волю чувствам гордая казачка. Слёзы сами текли, она плакала о горькой вдовьей судьбе, о муже Иване, о любимой корове. В вспомнила об Алмазе: «Где же наш быстроногий красавец, где же ты, друг родимый, казацкая ты наша скотинушка?».

Аким, добравшись до двора Егора Михеева принес ему грустные вести:

– Слышь, Егорий, что люди гуторят, лучше не лезь на рожон, против дышла не попрёшь. Крепко власть взялась за казаков, пришло время Магога, это ещё в Библии прописано. Видать, казачеству хиреть, а не множиться. Слава богу, что Анисью оставили. Ты, сынок, сиди смирно, у тебя жинка вон на сносях, а то как возьмут, не приведи господь. – так убеждал Аким молодого Михеева.

Егор ещё никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным. Отец учил его мужеству и терпению, и никогда не сдаваться, как бы худо ни было. Ещё не зажила душевная рана от потери отца, как пришла новая беда.

– Дедушка, прям голова кругом, как дале проживать? Кому верить? Власти вон и церкву закрыли, и свечку святым не поставишь на помин души бати! – в отчаянии воскликнул Егор.

Аким, погладив бороду, сидя на старом сундуке, тихонько советовал молодому казаку:

– А ты живи по совести, слушай, что душа тебе кажет. Помни мать, брата с сёестрами не забывай, помогай как можешь. Ты молодой, в Гражданскую был не призван, могет, не тронут за молодостью. Знай одно, себе не изменяй, само погано, когда отступником станешь. А я, грешник, помолюся за тебя святому Егорию, он наш защитник, всем казакам. Да, Миколе Милостивому, даст Бог, управится житьё.

 

– Мать за что страдать должна? Разве возможно ей с детьми ответ держать за отца? – сжимая кулаки, в сердцах крикнул молодой казак.

– Нету у меня ответа на твой вопрос, хлопец. Не ведаю, что у этих супостатов за пазухой. Сердце или камни студёные? Одно тебе гуторю, поздно кулаками махать, остынь. Один в поле не воин, что тут поделаешь– со вздохом отвечал старик.

Повисла пауза. Егор отвернувшись смахнул навернувшиеся слёзы. Собравшись, сказал:

– Спаси Христос, дедушка.

Сидели они рядом на сундуке старый Аким и молодой Егор. Егор думал о матери, об Алмазе, о жене. В душе его рождались разные чувства: боль утраты отца, несправедливость по отношению к семье, беспокойство за любимого коня. Аким посмотрел в открытое окошко вдаль, где серебрился на солнце Дон, несущий свои воды к заливу.

Дед Аким не показывал вида, бодрился, наставляя Егора, как дальше жить, но при этом давно грызла его кручина по прежней жизни. Новые порядки были ему не по нраву. «Однако задушили нашу казацкую волюшку анчихристы, всех казачков по тюрьмам сгноят, нету больше Вольного Дона, да и назад не воротишь былое», – с тоской подумал старый казак.

Немного помолчав, сказал Егору:

– Ты вот что, хлопец. Давай-ка кумекать, как Алмаза спасти. Люди видели его в степи, на займище пасётся. Оно, конечно, знамо дело, пока его спугнули, он не дастся в руки, он конь умный, маленько походит по степи да и вернётся до дому, а тама его Микешка обуздает. Да разве можно Микешке такую животину доверить! У него же в хозяйстве отродясь, окромя паршивой овцы да тараканов, ничего не водилось на базу, а тут иноходец!

Егор в порыве зашептал:

– А, что, может, дедушка, в камыши его увести да стреножить и тайно его там кормить.

Аким заулыбался и говорит:

– Ну да и прямёхонько Микешка по твоим следам до Алмаза и явится, прям как по маслу путь укажешь.

– Что же делать? Как спасти коня? – Егору не сиделось, и он ходил по передней хаты.

– Есть у меня одна мысля, но я пока помолчу, – С этими словами Аким попрощался с Егором и направился до дому.

 

Двое военных из ОГПУ, зачистив хутор от «вредных» элементов, уехали в районный центр. Остался править в селении Михей-председатель, местный царёк. С того дня, как раскулачили Анисью и сбежал Алмаз, Микешка совсем обезумел в своём желании поймать строптивого коня. Призвав местных казаков, в основном молодёжь, он объявил, что заплатит большие деньги тому, кто заарканит жеребца. Но желающих угодить председателю не нашлось.

Отпраздновал хутор праздники Спаса. Тихо, скромно, без колокольного звона. Нет теперь службы в храме, нет и звона. Привыкал народ к новой жизни без Бога. Не было у хуторян и ощущения праздника, как-то буднично и серо мелькали дни.

Три дня уже минуло, как ускакал Алмаз в степь. Дед Аким послал внучку до Егора и велел тому, чтоб пришёл, как управится. Егор возвращался с Дона, где рыбачил. По пути проведал мать с братом и сёстрами, а потом заглянул до дедушки Акима.

– Здорово ночевали, – снимая фуражку и кланяясь, сказал Егор, войдя в хату к вдовому Акиму.

Жил старый казак по соседству с Михеевыми, была у него большая семья, да холера забрала жинку, сына и невестку. Другой сын сгинул ещё в Империалистическую. Остался служивый с внучкой Алёной, черноглазой и бойкой дивчиной. Поднял на ноги он любимую внучку. Любовью и заботой отвечала ему Алёнка и была отрадой на старости лет.

– Слава богу, – отвечал пожилой казак. – Проходи, погутарим. Аким сидел за столом. Перед ним была раскрыта старая Библия с пожелтевшими от времени страницами. На носу – очки в медной оправе, которые придавали ему строгий вид. Алёна, подскочив, махнула по стулу рушником и предложила присесть гостю. Дед обративлся к внучке:

– Ясенка, поди глянь на баз да подтруси сенца корове.

Алёна тут же поняла, что нужно дедушке погутарить без свидетелей, молча вышла во двор. Аким, закрыв книгу и сняв очки, посмотрел на гостя. Егор был весь во внимании.

– Егорий, я опосля нашей встречи намедни всё кумекал, что да как. И вот тебе мой совет: вспоймай-ка ты сам Алмаза да приведи до Микешки. Алмаз тебя знает, он тебе дастся в руки. А Микешка, супостат, чтоб его за ногу окаянного! Он глупой, с самого мальства, видать, его Меланья с люльки уронила, что он головой ущербный. Дед его был знатный атаман наказной, ещё при Ляксандре-царе, а этот как стал в возраст входить, то и дурить начал, особо в полнолуние. Его Меланья до Таганрога возила на могилу старца Павла, да толку не было, злой он и к людям ненавистный. Ну да бог с ним, с ущербным. Ты вот что: нонче в колхоз сгоняют казаков, придётся тебе вступать. Власть новая, она силу всё ж взяла. Так ты просись к Микешке в конюхи. Алмаз будет с тобой, пусть и в казённой конюшне, а что делать, тут ужо не до жиру, быть бы живу! – сказал Аким, погладив седую бороду. Егор заёрзал на стуле:

– Дедушка, да ведь всё ж отдать придётся – хозяйство, скотину до энтого колхоза!..

– А ты думаешь, сами не возьмут? Тебе мало, как с матерью обернулись? А, то-то! – Егор вздохнул тяжело.

Жалко ему расставаться с хозяйством, только на ноги встал, отделил его батя, хатку купил. Телушка отелилась, молоко пошло, да пяток овец романовских паслось около хутора.

– Всё оно жалкое, милок, что потом-кровью добыто. Никто тебе не гутарит, что возьми и брось. Тут чутьё нужно, хитрее будь. Казак не только шашкой махать мастак, он и головой должон раскинуть, что и как. Разумеешь, хлопец? – заключил Аким, качнув головой.

– Да, вроде, понял, дедушка, да только возьмёт ли меня Микешка конюхом? Злой он как собака, как с ним гутарить можно? – отвечал Егор, морща лоб и почёсывая затылок.

– Да кудыть он денется! Алмаз ему покажет ещё, повыкомаривается. Сам тебя звать будет жеребца усмирить.

На том и расстались Егор с дедом Акимом.

 

На следующее утро пошёл Егор к Братскому кургану, в степь, где хуторяне видели пасущегося Алмаза на воле.

Лето шло на убыль, после Спаса степь выгорала и не радовала глаз, как в весеннюю пору, но терпкий дух стоял от разнотравья. Знойной порой воздух наполняли ароматы цветущего тысячелистника, дикого тимьяна да пряный запах горькой полыни бил в нос. Егор брёл по степи, ноги вязли в густой сухостойной траве, монотонной песней стрекотали кузнечики. Он шёл, а мысли путались в голове: о колхозе, об Алмазе и своих родных. Вдруг рядом вспорхнула перепёлка, отвлекая его внимание и уводя от цыплят. «Дурёха, нужна ты мне», – подумал казак.

Солнце уже было высоко, когда нашёл казак коня около ерика. Алмаз, узнав Егора, громко заржал, зафыркал и пошёл к нему навстречу.

– Ну что, нагулялся, озорник? Уж тебе своя воля была, теперь пойдёшь в рабство к этому врагу!! Ну ничего, братишка, Мы выдюжим, мы Михеевы, как говорил твой хозяин и мой батя! Пошли, бродяга, до супостата!..

Алмаз подошёл к Егору и, вздохнув, уткнулся носом в плечо хозяина. Взяв под уздцы коня, Егор направился к хутору. Солнце припекало всё жарче, лёгкий ветерок теребил сизую полынь, и где-то вдали, где степь сливается с горизонтом, на небе синели дождевые тучи.

Микешки в сельсовете не было. Егор привязал Алмаза к перилам крыльца и велел мальчишкам сбегать до председателя и сказать: что конь его ждёт. Через полчаса Егор увидел семенящего Микешку, который на ходу надевал гимнастёрку и никак не мог попасть в рукава.

– Ага, сам привёл, ну, знамо, взялся за ум Михеев отпрыск! – прокричал на ходу Микешка и – быстрее отвязывать Алмаза.

Егор с тяжёлым сердцем ему ответил:

– Михей Силантьич, я вот чё, давай я конюхом поступлю в колхоз, буду за конями смотреть.

Микешка аж остановился от неожиданности, но потом, собравшись с мыслями, ехидно спросил у Егора:

– И че, всё отдашь, что скажем? Корову с овцами, фураж?

Вздохнув Егор ответил:

– Отдам.

 

– Ну ладно, тогда веди моего коня до конюшни кулака Власова, теперь тама колхозная конюшня, а завтра на работу. Скотину позже сдашь, хрен с тобой.

 

Так началась у Михеева Егора новая жизнь, колхозная. Одно ему сердце грело, что Алмаз на виду, хоть Микешка и бесился, но сам побаивался гордого коня.

На Покров родила жена Егора парнишку, в честь деда назвали Иваном.

Шло время, а оно, как известно, лечит душевные раны, вернее сказать, притупляет боль. Анисья свыклась с новой жизнью. Дети росли, матери помогали в работе.

Через два года вышла Катерина замуж за местного казака из доброй семьи. Зять был непьющий, спокойный, работящий.

Дитё, которым Анисья осталась беременна после смерти мужа, родилось мёртвым, не прошли даром последствия визита властей и слёзы по мужу.

Егор работал в колхозе на конюшне, возил Микешку на совещания в райисполком. И вот весной, будучи в районе, стоял с запряжённым в дрожки Алмазом у администрации. Какое-то важное собрание было в тот день.

Егор, разомлевши на солнце, дремал, куняя носом. В это время вышел из дверей райисполкома бравый военный в форме кавалериста и, глянув мельком на повозку и коня, на мгновение задержался. Подойдя к Алмазу он слегка присвистнул от удивления:

– Слышь, парень, а чей это конь-красавчик?.

– Что значит, чей, мой! Ну, не совсем мой, колхозный – уточнил возница.

– Давно я не видел такую стать, дончак, каурый, не иноходец ли? – спросил незнакомец.

–Да, иноходец, – уже с гордостью ответил Егор.

– Сколько ему, наверное, лет шесть-семь? Молодой ещё жеребец, ухоженный, – со знанием дела вёл беседу незнакомец, осматривая жеребца.

– Семь лет на Благовещенье будет, – уже с опаской произнёс Егор. Любопытство незнакомца начинало раздражать молодого казака:

– А вы чё спрашиваете? Для интересу или по делу? – спросил Егор с тревогой в голосе.

– Да ты, казачок, не переживай. Я для дела интересуюсь. Я в ваши края приехал, чтобы отобрать породистых жеребцов и кобыл для конного завода. Товарищ Будённый дал задание новую породу вывести, вот я и нашёл уже одного жеребца! – радостно сообщил военный.

– А он у меня не породистый, на выставках не был, да и хромает малость на заднюю ногу. Зря вы, гражданин начальник, время тратите – схитрил Егор.

Незнакомец заулыбался:

– Вижу, парень, жалко тебе с жеребцом расставаться, вот ты и наговариваешь на своего красавчика! Не бойся, он жить будет как в раю, производителей знаешь как лелеют, пылинки сдувают.

Так неожиданно решилась судьба Алмаза. Не зря дедушка Аким молился угодникам.

Прошли годы. Алмаз дал жизнь многим жеребятам новой будённовской породы, которые прославились победами в соревнованиях, на скачках. Егор хоть редко, да навещал своего любимца. Алмаз громко фыркал и «пританцовывал» в деннике, приветствуя своего бывшего хозяина. Конь не забывал Егора и при встрече казак говорил с дончаком как с человеком.

Вот так на донской земле жили люди сто лет назад. И в радости, и в горе – оставались они верны заветам предков.

 

 

Ноябрь 2025 г.

 

 

 

---