Здравствуй, это я

С часу на час, с минуты на минуту, по предположению Сергея, должна была положить начало зима. Судя по всем его приметам, он не мог ошибаться: зима вот-вот накатит, укроет всё вокруг белым снегом, освежит, очистит. Скорее бы. Осень оказалась затяжной и так надоела своей унылой серостью, что руки опускались сами собой, никакое дело на ум не шло. Скорее бы.

Перед сумерками, которые наступали сразу же после полудня, Сергей сел на стул перед окном, поставил локти на подоконник и стал бездумно глядеть в окно. Слабый ветерок гонял стайку серо-жёлтых пересохших листьев вдоль тропинки. Листья то припадали к земле, затихали, будто охотясь за кем-то, то вдруг трепетно и смешно поднимались, бежали, взлетая и падая, убегали за угол соседнего дома, то кружась, возвращались оттуда, вновь пробегали вдоль тропинки и падали, замирали до следующего порыва ветра.

«Дружная семейка, – отметил Сергей, – всё никак не найдут своего окончательного места. Будто от своих отбились, сорванцы…»

Стало совсем темно. Сергей включил свет. С отвращением и передёргиванием поглядел на готовые под кисть холсты, которые он не убирал с глаз, чтобы они постоянно напоминали ему о том, что надо работать, надо творить. Но рука вот уже несколько месяцев не тянулась к кисти, а кисть – к холсту, поэтому настроение было прескверным, казалось, что ему уже никогда не удастся изобразить что-нибудь путного, ничего светлого, ничего радостного. Казалось, что это не он вовсе написал около сотни картин, которые пользовались успехом на выставках, в общем-то, раскупались, хотя он цены заламывал по местным масштабам немалые, что позволяло ему сносно существовать.

В то же время он понимал, что пора лёгкой и зачастую бездумной, торопливой кисти для него прошла. И чем дальше от картины к картине, то становилось писать всё труднее, всё раздражительнее. И полугодовые периоды между картинами, когда не знаешь, куда себя деть, чем заняться – это процесс накопления потенциала, процесс подхода к новой картине. Знать можно всё, но как прожить и пережить эти полугодовые провалы, как удержаться от многих соблазнов лёгкого бытия, которые опустошат душу, выведут в разряд умной никчёмности, наконец, сделают завистником, отрицателем всего и вся? Таких несостоявшихся художников Сергей повидал немало, их гораздо больше тех, кто сжигает себя за работой почти в полном одиночестве.

Художник всегда двояк. Один в нём – это ленивец, нытик, фразёр, другой же – тот, который довлеет над первым, тащит его к холсту, заставляет работать и работать, не позволяет ныть, пустословить, отыскивать причины, по которым работать не хочется. И этот второй должен быть гораздо сильней, терпеливей, настойчивей первого. Если второй устанет сражаться с первым, махнёт рукой, отойдёт в сторонку, то первый радостно воспрянет, лень, нытьё, фразёрство расцветут махровым цветом. И попробуй их тогда ограничить. Много надо будет положить труда.

Зима, наверное, редко приходит днём, она больше по ночам тихо ложится на землю.