Осенний апокалипсис

Она сломала каблук о его голову. Им не было сказано о любви. Слова, слова – думал он, привязывая к ране кусок сырого мяса. Возбуждение настолько овладело ей, что и без того заскорузлые мозги стали потихоньку просачиваться наружу из ее набухшей как почка от одиночества и неудовлетворенности щелочки, оставляя на ляжках слизкие разводы. “Возьми меня”, – простонала она огурцу – “мой зеленый любовничек, ты увидишь, как я теку, люби, люби мою нежность”. Она сжала огурец в руке и облизала его кончик, сжала еще сильнее и обхватила зеленое тельце пухлыми сладострастными губками. Чмок, чмок пара движений туда, сюда. Акульи челюсти сомкнулись и из ее рта, словно пуля вылетел кусок откушенной плоти. Ее рука со всей дури сжала надкушенное огуречное тело и принялась трясти на все стороны семечки, жидкость, огуречную требуху. Израсходовав весь потенциальный огуречный запас, она откинула зеленый чулок на пол. “Просто я тебя не люблю”, – прошипела она потресканым языком и легла спать.

– Возьми меня, возьми меня – пел огурец, но его слова уже небыли слышны, нужны ни кому. Ни кому кто мог бы их услышать.

– Любить шлюх – шептало мясо на голове, отсасывая гной из маленькой дырочки, которая по праву могла бы назвать своим папой каблук, а мамой голову незадачливого мужчины.

– Просто я не люблю тебя – зарыдала женщина, и было слышно, как всхлипывает ее промежность, пугаясь тишины и обветшания.

– Я не огурец – сказал он сморкаясь. – Я твой пупсик. Твой влагалищный бальзам, твой зудоуспокаиватель, твоя стена, на которую ты всякий раз, влазишь, чтобы не лопнуть с натуги, словно воздушный шарик. Я твой мокрый сплошь покрытый соплями жилет, твой до кости изгрызанный локоть, твой огнетушитель. Я твоя таблетка от мегреня одиночества и невостребованности, хочешь ты того или нет.

Мясо потихоньку досасывало остатки гноя, распространяя свою жадность на мозги, данного некоего субъекта.

– Нет, дружок – вытирая с ног шарфом сочащуюся нежную безысходность, лепетала она – Нет, это я твоя укромная дырочка, куда ты суешь все, что попало и когда попало. Это я удовлетворитель твоей похоти. Это я жертва твоей порочной страсти, я, я, я.

– Это говорит твое блуждающее влагалище, так и не ставшее кладовой моего семени. Истерия… Через твою промежность уходит жизнь. Ты не заметила, как оттуда вытекла любовь и осталась на полотенце, которым ты вытираешь ноги, ты не заметила, как вытекли друзья и знакомые и ты их вытерла простынею, как вытекла душа и ты вытерла ее шарфом.

Она распахнула халат и раздвинула ноги.

– Вдохни, вдохни в меня все, чего я лишилась, останови эту ускользающую мелодию моих чувств, наполни мое чрево своей жизненной энергией.

Разросшийся до состояния коровы кусок мяса, наполненный кровью, гноем и мозгами, произнес его ртом:

– Дело все в том, что я не люблю тебя.

Сломанный каблучок лежал в углу и рыдал о своей навсегда потерянной туфельке, которую любил больше всего в жизни.