Разговор у костра

 

Основано на реальных событиях

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2026:

 

На чтение потребуется 4,5 часа | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Аул стал просыпаться. Из труб потянулись тонкие струйки сизого дыма. Где-то прокричал поздний петух. Словно получив эстафету, подняли лай собаки всех мастей. Завершением этой звериной симфонии стало блеяние овец и коз. Стали появляться полураздетые мальчишки с плетёными корзинами, которые возвращались обратно гружёные кизяком, высушенным ещё с лета и переложенным в сараях.

Аул оживал. К дыму очагов добавился лёгкий, щекочущий ноздри запах печёного хлеба. Лепёшки.

Что ты здесь сидишь в кустах и мёрзнешь, майор спецназа Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооружённых сил Российской Федерации?

Спустись в аул... Там тебе отворят двери, отряхнут снег, помогут снять одежду, спросят, как добрался, тяжёлой ли была дорога, посадят на почётное место для дорогого гостя, ближе к очагу. Поднесут пиалу с крепким горячим чаем. На блюдце будут лежать только испечённые лепёшки, обильно политые сливочным маслом и посыпанные сахарным песком. Из-за занавесок будет выглядывать детвора и, засмеявшись, убегать в глубь комнаты.

Спустись, майор! Это же простые мирные люди. Но, как только ты сделаешь первый шаг, тебя повалят на землю и плавным круговым движением острого как бритва ножа отделят твою голову от тела под крики «Аллаху Акбар»! И если обезглавленное тело (были такие случаи) поднимется и, сделав несколько шагов, рухнет, толпа придёт в неописуемый восторг, дико гогоча и хлопая в ладоши.

 

А отрезанной головой пробьют пенальти в сторону кустов, за которыми ты сейчас ведёшь наблюдение. И будут эту несчастную головушку таскать по лесным посадкам лисицы и шакалы. Поэтому не должно быть у тебя, офицер, никакой жалости ни к живому врагу, ни к мёртвому, ни к земле, по которой он ходит, и которая его потом покрывает, когда враг становится трупом.

Я непроизвольно коснулся чеки гранаты, закреплённой слева над разгрузкой.

В начале одиннадцатого к дому, за которым мы вели наблюдение и чьи координаты были внесены в планшет старшего офицера батареи, находившегося за пятнадцать километров отсюда, подъехали три уазика и две «Нивы». Из первого УАЗа вышел среднего роста кавказец с двумя атрибутами воина Аллаха: бородoй, до половины прикрывавшей разгрузку, и автоматoм. В прицел мне удалось рассмотреть, что приклад автомата был обмотан розовым кровоостанавливающим жгутом. Всё как у нас. Натовская разгрузка, дорогие зимние берцы, на ремне болтался пистолет-пулемёт «Борз», чудо чеченского ВПК. На раме пистолета был изображён лежавший волк, воющий на луну. Этого волка лепили куда только можно. Боевик зашёл в дом. Через некоторое время из дома, ругаясь и размахивая руками, вышел пожилой мужчина. Он быстрым шагом, быстрым настолько, насколько ему позволял возраст, прошёл по дорожке, вытоптанной в снегу и, со злостью хлопнув калиткой, вышел на улицу.

Из уазика выгружали коробки, ящики, мешки. Всё, что награблено, отнято, украдено… Из подъехавших машин стали осторожно выгружать раненых и убитых боевиков. К этим машинам сбегалось всё население аула. Послышались женские причитания. Ещё из одной машины вывели нашего солдата. Его я опознал по камуфляжной куртке. Толкнули во двор. Он упал и попытался сесть, поджав ногу. Вторая нога была перемотана грязными лохмотьями.

Следом во двор зашел боевик с профессиональной камерой на плече, в другой руке он нёс штатив, на который и должна была устанавливаться камера. Пленному на камеру отрежут голову, а видеокассету за десятки, а может, и сотни тысяч долларов продадут в арабские страны Ближнего Востока, где разбогатевшие на торговле нефтью бедуины со своими жёнами и детьми будут многократно, по несколько раз в день, смотреть казнь русского солдата.

 

Нас готовили к таким исходам. Худощавый преподаватель с погонами полковника рассказывал, с чем, возможно, придётся столкнуться во время проведения спецопераций. Потом кто-то из наших офицеров рассказал, что заметил по углам кабинета, где шёл фильм, не меньше десятка видеокамер, которые снимали нас во время просмотра. После умные дяди и тёти, врачи, психологи и психиатры изучали каждый кадр, анализируя наше состояние во время просмотра этих адских зрелищ. Затем измеряли пульс, давление, одевали на голову кучу проводов, снимали энцефалограммы. После таких испытаний один офицер, весельчак и балагур, мастер рассказывать анекдоты про генералов и прапорщиков, сам неожиданно подал рапорт об увольнении. Другой не прошёл медкомиссию и был переведён на другую должность, не связанную с командировками.

Полковник, продолжая вести лекцию, говорил, вглядываясь в лица каждого из нас.

– Возможно, вы столкнетёсь с тем, что увидели. Но, – он поднял вверх указку, – что самое главное в вашей профессии?

– Зажмуриться! – кто-то на задней парте произнёс вполголоса.

– Отставить! Не смешно, шутка не прошла, товарищи офицеры. Самое главное – выполнить боевую задачу. Эти нелюди все до одного будут выловлены и понесут заслуженное наказание. И, прошу заметить, смерть для этих тварей – не самый худший исход. Есть вещи куда страшнее. Эти ублюдки получат пожизненное лишение свободы, и где-нибудь на острове Огненный их встретят существа, подчёркиваю, не люди, а именно существа в тюремных робах с бирками. И эти палачи станут молить своих богов, чтобы утром сдохнуть. Но такой возможности у них не будет. Смерть – это избавление, но не каждый её может заслужить. Там они будут умирать каждый час. А вы должны выполнить свой приказ, несмотря ни на что. Любой ценой.

Позже полковник рассказывал, что кавказцы не самые лютые в отношении пыток. Фору всем давали европейцы, особенно хорватские усташи во время Второй мировой войны. Именно они придумали «серборез», нож без рукоятки. Один умелец за час перерезал горло более тысячи сербам, получив в награду от католического священника золотые часы. Жертвами были женщины, старики, дети. Иосип Броз Тито, загнав в горное ущелье несколько тысяч усташей, не пощадил ни единого. Возмездие настигнет каждого, кто посягнёт на жизнь российского военнослужащего.

После этих фильмов мы собирались в курилке, и те, кто курил, и кто не курил, разговаривали обо всём, что не касалось только что увиденного в видеозале. О рыбалке, какую и где рыбу удалось поймать, о машине, недавно купленной у перегонщиков. Mы говорили об отвлечённых вещах, но сами боялись себе признаться, что увиденные кадры нас потрясли.

Лёха Юртаев, которого я иногда подвозил до части, заметил:

– А ты не обратил внимания, как некоторые наши сослуживцы во время просмотра тёрли шею, словно к ней только что прикоснулось лезвие клинка?

– Обратил.

 

Рассматривая в оптику лицо нашего пленного, мне обухом по голове ударила страшная догадка. Пленным солдатом был мой сын. Которого сюда привезли, чтобы обезглавить перед камерой. За доли секунды я взмок как в сауне.

– Работаем. Миномет пошёл, ориентир – зелёная «Нива», потом ещё десять снарядов.

– Принял. Есть, работаем.

Первая мина разнесла толпу возле Нивы, остальные мины, с небольшим интервалом по времени, стали ложиться рядом, разрывая на части боевиков, переворачивая в воздухе и живых и мёртвых.

Выбежавшего из дома оператора я снял, едва он успел сделать несколько шагов. Наш боец посмотрел в мою сторону, откуда был выстрел.

Я поднялся во весь рост.

– Боец, мы за тобой, давай сюда.

Парнишку не пришлось просить дважды. Он тут же бросился в моём направлении. Я обратил внимание, что он пытается бежать, но бег был каким-то неестественным. Пробежав несколько шагов, он падал, полз, поднимался и вновь пытался бежать. Таким темпом боевики придут в себя и из нескольких автоматов сделают из нас решето. Я моментально сбросил бронежилет, разгрузку, захватил пару дымовых шашек и ранул навстречу солдату. Работал миномёт, заработали и три моих снайпера, выбивая цели с пулемётами и уничтожив расчёт миномёта, развернувшего станину в совсем другую сторону. Шум разрывов, точные выстрелы дезориентировали боевиков. Сыграл эффект внезапности. Они не были готовы к такой войне. Вся их тактика сводилась к неожиданному нападению из засады и столь же быстрому отходу. Расстрел колонн, идущих без боевого охранения, издевательства и пытки наших пацанов-срочников, совсем ещё мальчишек. Когда на Кавказ пошли контрактники – «контрабасы» – ситуация в корне стала меняться. Боевики всеми возможными способами старались уйти от прямого столкновения. Тем более, наша авиация и артиллерия были весомыми аргументами. Аргументoм боевиков, тоже не менее весомым, была слабость нашего государства и продажность военных и политиков.

Когда до солдата оставалось метров пятьдесят-семьдесят, я изо всех сил метнул две дымовые шашки. Низину стала накрывать сизая пелена дыма. Ещё несколько шагов... опять упал... поднялся. Лицо парня было искажено гримасой боли, ещё шаг, и он упал в мои объятия. Ударил резкий запах овчарни, где, наверно, и держали пленного.

– Отец!

Я не успел ответить. Пулемётная очередь из аула ударила плетью по мальчишке с такой силой, что свалила нас обоих. Выждав минуту, прикрывая его собой, подождав, пока захлебнётся пулемёт после точного выстрела кого-то из моих снайперов, я взвалил сына и, проваливаясь в снег, где по колено, где по щиколотку, что было сил рывками помчался к нашим.

Навстречу мне выбежали трое «моих». Уложив раненого на плащ-палатку, мы потащили его по снегу. Отход прикрывал последний из моей пятёрки. Тут же в другом конце аула ударил первый снаряд реактивной артиллерии (машина БМ-21), пристрелочный. Через пару минут, когда пойдёт основной залп, боевикам будет не до нас. Надо отдать должное нашим богам войны. Ударили очень прицельно и кучно. Выстрелов со стороны аула уже было не слышно.

 

В вертолёте парню поставили капельницу, положили кровоостанавливающие тампоны, укололи промедол. В него попали две пули, одна вошла в районе поясницы, другая чуть выше правой лопатки. Обе навылет.

– Как тебя зовут, боец?

– Влад. Владислав Николаев.

Я схватил себя руками за голову, ударился несколько раз об обшивку вертолёта, из горла раздался то ли крик, то ли вой. Сомнений уже быть не могло. Меня стали тормошить.

– Э, командир, всё нормально?

– Сын. Это мой сын.

– Который в плену? Во дела.

 

Приземлись в Моздоке. Ожидавший на аэродроме врач, осмотрев Влада, сделал несколько внутривенных уколов, поменял повязки, поставил капельницу с плазмой и отправил вертолёт в Ростов. Подойдя ко мне, сжал мое плечо.

– Держись! Чудеса случаются.

В Ростове на реанимобиле Влада отправили в военный госпиталь. Cдав оружие и камуфляж, я оставил за себя старшего и поехал вместе с сыном.

Операция длилась почти семь часов. Медсестра-армянка, немолодая женщина, подошла ко мне, сочувственно посмотрела.

– Это ты привёз этого мальчика?

– Я.

– Командир?

– Отец.

– Пойдём со мной.

Она завела меня в комнату, на которой была вывеска «Старшая медсестра».

– Раздевайся.

Увидев мой недоуменный взгляд, улыбнулась.

– Так и будешь сидеть в валенках? Раздевайся. Всё снимай. И в душ. Mыло, шампунь – там всё есть. Полотенец нет, возьмёшь простыню.

 

Когда я вышел из душа, она ждала меня с охапкой одежды.

– Держи, будешь доктором Ахмедовым, согласно бирке на майке и куртке.

Надев на себя тонкие брюки на резинке и майку с короткими рукавами, я ощутил себя человеком, сбросившим несколько пудов груза. Тапки были чуть маловаты, вместо головного убора медсестра ловко повязала мне на голове бандану того же цвета, что брюки и куртка.

– Значит, разыскал своего парня, вытащил его из этого ада. Дай Бог, чтобы на поправку пошёл быстрее. Ох, мальчики, мальчики, что же за судьбинушка вам лихая досталась. Щеголяй в этом, пока тебе твою не привезут, а твои доспехи высохнут, упакуем и отдадим в лучшем виде. Прачкам шоколадку отдашь за старание.

 

Из операционной вышло несколько врачей и медсестёр. Один, чуть пониже остальных, всех поблагодарил и подошёл ко мне.

– Подполковник медслужбы Владимиров, можно просто Олег. Твой пацан? Пойдём ко мне в кабинет.

В кабинете ведущего хирурга стоял небольшой диван, кресло, стол буквой «Т» и, для фона, работавший телевизор с приглушённым звуком.

– Садись. Сергей, если не ошибаюсь?

– Так точно.

– Оставь эту «уставщину».

Открыв дверцу стола, достал стеклянную колбу, на которой краской было написано слово «ЯД».

– Спирт, наш, медицинский. Неразведённый, пить разведённый в наших заведениях считается признаком дурного тона.

– Спасибо, товарищ подполковник, прости, Олег, не могу.

– А я тебе говорю – пей. Так надо.

Я посмотрел в его глаза и вдруг понял, что Олег мне хочет сообщить нечто страшное, и алкоголь в этом случае может помочь мне пережить услышанное. Я выпил.

– Не дыши. Теперь можно.

Олег прикурил две сигареты, одну дал мне.

– Послушай, Сергей, у пацана шансов нет. Я знаю что говорю, ни малейшего. Не надо поднимать какие-то связи, я знаю, что у тебя они могут быть. Ничего не поможет. Перелёт в Москву его убьёт. А так пару суток, может, больше, ты сможешь с ним пообщаться. Может получиться так, что этими сутками и будешь жить всю оставшуюся жизнь. Вызови жену, если есть, или его мать, всех близких, иначе они тебе этого не простят.

 

Олег не курил, он глотал дым, словно его ел, прикуривая от одной сигареты другую, я понял, что он волновался не меньше моего.

– Понимаешь, не считая того, что парня пару месяцев кормили несколько раз в неделю, у него переломано всё, что можно сломать у человека, и отбито всё, что можно отбить. Самое страшное – заражение крови, ранения это пустяк, это вообще ни о чём. Я буду делать всё что смогу. Я буду делать больше чем смогу, я из кожи вылезу, чтобы его спасти. Но я его не спасу. В моих силах только продлить время, чтобы ты и твои близкие пообщались как можно больше. Давай ещё выпьем. Не маши ты головой как конь. Пей. Потому что так надо. Спать будешь здесь, буфет внизу. Он у тебя крещёный?

– Не знаю, он рос не со мной.

– У меня есть знакомый священник отец Василий, батюшка от Бога, вот такой мужик, придёт, поговори с ним. Телефон тоже в твоём распоряжении. Получается, что ты своего сына освободил, целенаправленно или случайно?

– Так получилось.

Врача вызвала медсестра, он еще раз прикурил от гаснувшей сигареты, бросил на стол пачку сигарет и вышел из кабинета.

 

Я, обволакиваемый сигаретным дымом, лежал на диване и размышлял над словами доктора.

Почему Влад должен умереть? Ведь я сделал всё, что было в моих силах. Я с ребятами его вытащил, медицина шагнула в космос. B конце концов, это не последняя стадия онкологии. В моей голове раздавался ещё один голос. Тонкий, скорее писклявый, противный голосишко.

– А операцию ты, майор провалил. То, зачем отправили тебя вместе с группой, ты не сделал.

Да, операция провалена полностью, и это не предупреждение о неполном служебном соответствии, это уголовное дело. Это воинское преступление. И судить тебя будут суровые дяди с полковничьими погонами как руководителя операции. Пять лет общего, а может, и строгого режима светит тебе как одинокая звезда в ночи. Послав этот голосишко к чёрту, я подвинул поближе телефон, затрещал диск номеронабирателя.

 

– Здравия желаю, товарищ полковник…

– Хорош, Сергей, как ты там?

– Да никак.

– Как сын?

– Тоже без вариантов. Врачи говорят, шансов нет, нет – не мало, нет – вообще.

– Держись.

– Что ещё остаётся. Товарищ полковник, мне отпуск нужен. Край. Сколько можно. У меня два неиспользованных по сорок пять суток. Помощи не нужно, справлюсь сам, нужна будет – обращусь.

На другом конце провода замолчали.

– Да, вот ещё что, Серёжа. Эти приходили, в пиджаках и с одинаковыми папками. Тобой интересовались, личное дело затребовали. Спрашивали, когда будешь. Вопросы у них к тебе накопились.

– Господа контрразведчики. Скажи им, что закончу дела и вернусь, бегать от них не собираюсь.

– Ну, ты на всякий случай держи меня в курсе, мы тоже не лаптем щи хлебаем, связи кое-какие имеются.

 

Закончив разговор с начальником, я набрал Ленке-соседке.

– Привет, будешь мне платить как секретарше. Обзвонились. Этот аристократ, забыла, как его фамилия, два раза звонил.

– Бестужев.

– Да, он самый. Оставил свой номер, просил позвонить, как что-то прояснится.

– У тебя телефон с определителем?

– Здрасте! Забор покрасьте. Ты же мне его дарил.

– Запиши этот номер и передай ему. Вика звонила?

– Только перед тобой. Ладно, как ты, как ребята, все живы-здоровы? Ах да, дурёха я, невестку твою утром в роддом отвезли, ещё не звонили, я телефон свой оставила.

– Сына я нашёл, Лена.

– Иди ты, живой?

– Живой, но шансов нет, я тебе из госпиталя звоню.

– И ничего сделать нельзя? В Москву нужно, срочно.

– Лен, не рви мне душу, точнее, что от неё осталось. Если сочли бы нужным, давно бы отправили. Попроси Бестужева, пусть все деньги из секретера заберёт и сберегательную книжку. Всё, конец связи, Настьку поцелуй.

 

Следующий был звонок отцу.

– Привет, пап, как ты, как мама, здоровье как?

– Привет, главное чтобы хуже не было. Воюю. Матери ты приснился сегодня, звонка ждали. Ты как?

 

– Пап, у меня, оказывается, сын двадцать лет назад появился, в Козельске. Влад зовут. Я только недавно об этом узнал. Он женат, жена его у меня в Москве живёт, сейчас в роддом отвезли, точнее, сегодня утром. Так что будешь прадедом.

Отец долго молчал.

– Так, а сын где?

– Влад воевал там, попал в плен. И во время крайней спецоперации мы нашли его в ауле. Вытащили. Сейчас он в госпитале. Но... – Я замолчал. Я собрался с духом.

Отец тоже молчал. И каждый из нас боялся нарушить это молчание.

– Врач говорит, не выживет он, сколько проживёт – неизвестно. Если хотите, я попрошу брата Сашку Крамникова, чтобы он вас с мамой привёз. Ехать часов двенадцать.

– Что значит хотим? Жди. Приедем. Ты, главное, не раскисай. Брату не звони, не трать деньги, я ему сам скажу. И помни, всё решается наверху. Не нам с тобой и не врачу решать, сколько кому отмерено.

 

Вике я решил позвонить завтра. Сегодня на меня и так слишком много свалилось.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: